Библиотека Хаоса

Повествование от третьего лица

Он не помнил, как донёс её. Это был не подвиг силы — её тело было легким, хрупким, обугленным изнутри недавним катаклизмом. Это был подвиг воли. Каждый шаг по лестнице в Северную башню отзывался в его сломанных рёбрах белым огнём, каждый вдох хрипел и резал горло. Кровь из его раны на виске заливала очки, превращая мир в багровый туман. Но он держал её. Не как артефакт, не как образец. Как последнюю живую часть своего рухнувшего мира.

Он втолкнулся в свою лабораторию, в мир упорядоченного тиканья и стерильного металла, и положил её на длинный рабочий стол, обычно предназначенный для разборки сложных механизмов. Она легла среди разбросанных чертежей, её окровавленная рука сдвинула штатив с линзами. Контраст был кощунственным и бесконечно жалким.

Его разум, отключив все эмоции, выдал единственную логическую цепочку:

1. Она жива. Дыхание поверхностное, пульс нитевидный, но есть.
2. Угроза не ликвидирована. Тело.
3. Нужны помощники. Надёжные. Сейчас.

Он сгреб с полки пузырёк с едкой настойкой, вылил на ладонь и провёлся по лицу. Боль от пореза и от химического ожога пронзила туман. Ясность, купленная такой ценой, вернулась на несколько минут.

Он нашёл их в апартаментах Мортиши. Гомес в истерике метался по комнате, выкрикивая теории о телепортации и похищении инопланетянами. Мортиша стояла у окна, спина — прямая, как штык, но пальцы, сжимающие подоконник, были белыми от напряжения.

— Она у меня, — хрипло произнёс Айзек, появившись в дверном проёме, весь в грязи, крови и лесном пере.

Две пары глаз уставились на него. В Гомесе боролись паника и облегчение. В Мортише — всё та же сталь.
— Жива? — один вопрос, без предисловий.
— Да. В критическом состоянии. Ей нужна твоя помощь. Но сначала… — он сделал шаг внутрь, опираясь на косяк. — Тело. В лесу. Его нужно убрать. Бесследно.

Мортиша кивнула, как солдат, получивший приказ.
— Гомес. Аптечка. Самые сильные щёлочи, растворители, всё, что для расщепления органики. Мешки. Лопаты. Резиновые перчатки.
— Но… но мы же не… мы не могильщики! — запищал Гомес.
— Теперь мы — кто угодно, — голос Мортиши не допускал возражений. — Иди. Или я растворю тебя первой.

Работа в лесу была адом. Айзек, превозмогая боль, руководил. Он указал место. Мортиша, с лицом каменной горгульи, осмотрела «объект» своим хирургическим взглядом.
— Множественные переломы, разрыв органов. Смерть мгновенная. — Она констатировала факты, как погоду. — Следы когтей… неестественного размера.

Они работали молча, в кромешной тьме, освещаемые только одним приглушённым фонарём. Щёлочь шипела, пожирая ткань и плоть. Земля жадно принимала то, что осталось. Гомеса тошнило за деревьями, но он возвращался и копал с безумной энергией отчаяния. Айзек следил за каждым шагом, стирая следы, маскируя место. Его мозг работал с бездушной эффективностью машины: угол падения, распределение биоматериала, направление ветра.

Когда от Себастьяна Ван Дер Вудса не осталось ничего, кроме ямы с едкой землёй и памяти, они вернулись в башню.

---

Лилию уже перенесли на узкую койку в соседней со лабораторией комнатке. Мортиша отмыла её, обнаружив под грязью не глубокие раны, а бесчисленные трещины на коже, как на фарфоре, из которых сочилась сукровица. Ни переломов, ни разрывов — тело будто расширилось изнутри и сжалось обратно, не повредив каркас, но надорвав саму ткань.

— Я не знаю, что это, — сквозь зубы сказала Мортиша, накладывая охлаждающие, успокаивающие мази. — Это не физиология. Это… метафизическая травма. Её тело отвергло реальность. Она будет жива. Но что с ней будет, когда она проснётся…

Айзек молчал. Он стоял у двери, наблюдая, как умелые пальцы Мортиши перевязывают хрупкие запястья Лилии. Всё было сделано. Угроза устранена. Следы замедены. Помощь оказана. Цепочка задач завершена.

И только теперь, когда Гомес, зелёный от пережитого, уснул на куче тряпок в углу, а Мортиша, промыв руки до костяшек, кивнула ему и ушла молча, чтобы держать периметр, — только теперь позволено было остановиться.

Тиканье часов в лаборатории было единственным звуком. Его собственные часы остановились там, в лесу, когда он увидел Тень.

Он снял разбитые очки, смыл с лица остатки крови и лесной грязи. Боль вернулась, тупая и всеобъемлющая, но она уже не имела значения. Он погасил все лампы, кроме одной маленькой свечи, и подошёл к койке.

Лилия дышала ровнее. Её лицо в мерцающем свете было бледным, почти прозрачным, ресницы отбрасывали тени на синяки под глазами. Она была здесь. Живая. Та, кого он знал. И та, кого он не знал вовсе.

Он не сел на стул. Не стал анализировать. Не стал строить гипотез. Вся его наука, вся его логика лежала в руинах у Чёрного Камня.

Он просто лег рядом. Осторожно, чтобы не задеть её, не потревожить. Пристроился на узком краю, лицом к её спине. Он не обнял её. Он лишь прикоснулся кончиками пальцев к краю бинта на её руке, чувствуя слабое, тёплое биение жизни под тканью.

Его веки сомкнулись не от сна, а от полного, тотального истощения всех систем — физических, ментальных, душевных. Последнее, что он ощутил перед тем, как провалиться в беспамятство, был не запах химикатов или крови, а тонкий, едва уловимый аромат её волос — смесь дыма, осенней листвы и чего-то дикого, неизведанного.

А в лаборатории, за тонкой дверью, часы продолжали тикать, отсчитывая секунды новой, непредсказуемой эры, где больше не было правил, протоколов и гарантий. Только двое израненных существ на одной койке, связанные теперь не просто договором или симпатией, а шрамом общей тайны и ценою в человеческую жизнь.

И тишина вокруг них была уже не угрожающей. Она была уставшей. И на этой усталой тишине Айзек Найт, человек без единой механической части внутри, наконец, отключился.