Библиотека Хаоса

Повествование от Лилии Вейн

Ритм жизни в «Неверморе» установился странный, но прочный. Утром — уроки, где я старалась быть максимально невидимой. Днём — сеансы в обсерватории с Айзеком, где невидимость была невозможна и даже не нужна. Вечера — наша комната с Мортишей, где можно было снять маску усталости и просто быть.

Мортиша, с её проницательностью хищницы иного рода, давно заметила перемену. Она не выспрашивала, но её молчаливые взгляды говорили: «Я вижу. Готова поговорить, когда захочешь».

Поводом для разговора стал не кризис, а нечто совершенно бытовое. Однажды утром она, разглядывая себя в зеркало с обычным для неё критическим видом, бросила через плечо:
— Мне нужно платье. Чёрное. Не траурное, а… смертельно элегантное. Гомес вытащил билеты в оперу в Джерико. Говорит, это «культурное обогащение, необходимое для нашего союза». Съездишь со мной? Выбрать одной — пытка.

Поход в обычный город, в обычный магазин, с подругой. Это звучало как сцена из жизни, которой у меня никогда не было. Идеальная отмычка для тревоги, копившейся внутри.
— Да, — ответила я, почти не раздумывая. — Конечно.

Джерико, раскинувшийся у озера, был полной противоположностью «Невермору». Здесь не пахло озоном и старой магией, а кофе, выпечкой и осенними листьями. Солнечный свет, отражаясь от витрин, казался слишком ярким, почти наглым. Я шла рядом с Мортишей, чувствуя себя немного пришельцем, но её спокойное, уверенное присутствие было щитом.

Процесс выбора платья оказался сродни стратегической операции. Мортиша отвергала один наряд за другим с лаконичными вердиктами: «Банально», «Слишком ожидаемо», «Это платье кричит, а должно шептать угрозы». Я, в свою очередь, ловила на себе взгляды продавщиц — не враждебные, но оценивающие. Обычная девушка, думали они. Я ловила себя на желании услышать от Айзека его сухое: «Социальная маскировка эффективна на 92%».

Наконец, она нашла То Самое. Платье из тяжёлого шёлка цвета воронова крыла, с высоким воротником и длинными рукавами, которое облегало её фигуру, не пытаясь её украсить, а лишь подчёркивая её природную, ледяную грацию. В нём она выглядела не просто красивой. Она выглядела непреложным фактом.

— Идеально, — сказала она, глядя на своё отражение, и в уголке её губ дрогнуло подобие улыбки. — Это заставит его забыть все слова, которые он приготовил. А значит, я смогу говорить сама.

Мы вышли из магазина, неся большую чёрную коробку, и Мортиша повела меня в маленькое кафе с затемнёнными окнами. Запах кофе и тёплого бискотти обволок нас, как безопасное одеяло. Заказав два эспрессо, она устроилась в угловой booth, отгороженной от мира, и посмотрела на меня прямо.

— Итак, — сказала она, разламывая печенье с тихим хрустом. — Ты перестала выглядеть так, будто ждёшь удара током. В твоих глазах появилось… любопытство. К миру. И ты проводишь непозволительно много времени наверху, в старой обсерватории. С Найтом.

Это не был вопрос. Это был вывод. Я обхватила чашку, чувствуя, как тепло проникает в озябшие пальцы.
— Мы… исследуем, — выдохнула я, глядя на тёмную жидкость.
— Очевидно. Но что именно ты исследуешь? Свой дар? Или его?

Я подняла на неё взгляд. В её тёмных глазах не было осуждения. Было понимание и та самая, редкая для неё, мягкая настойчивость.
— И то, и другое, — призналась я тихо. И тогда слова полились сами, подкреплённые неделями молчания и странным доверием, рождённым в этом уютном кафе. Я рассказала ей почти всё. О дневнике Элиаса. О первой попытке в лесу. О том, как Айзек нашёл меня. О «нейтральной территории», о сеансах с водой, о «Рыси». О его методе, его холодной логике, которая стала моим спасательным кругом.

Мортиша слушала, не перебивая. Её лицо оставалось невозмутимым, только брови чуть приподнялись, когда я описала момент контакта с внутренним зверем.
— И он просто… стоит там? Следит за твоим пульсом и говорит тебе дышать? — уточнила она, когда я закончила.
— Да. И это… работает. Он не боится. Он просто… вычисляет. И в этом есть какая-то дикая честность.

Мортиша отпила кофе, поставила чашку с тихим лязгом.
— Лилия, — сказала она с лёгким, почти невесомым вздохом. — Ты описываешь человека, который для наблюдения за редким мхом или интересным облаком возможно оторвался бы от своих чертежей. Возможно. Но он наладил за тобой слежку, вычислил твои маршруты, нашёл тебя в Запретном лесу, оборудовал помещение, проводит с тобой регулярные сеансы, вникает в твои мифы и твои страхи… — Она сделала паузу, давая словам проникнуть вглубь. — Айзек Найт не поступает так ни с чем и ни с кем. Никогда. Гомес, который обожает его, как брата, годами пробивался к нему со своими безумствами, и тот принимал его только потому, что Гомес — неиссякаемый источник хаотичных данных, которые иногда можно вписать в какую-нибудь теорию. Но то, что он делает с тобой… это систематично. Это приоритетно. Это выходит за рамки простого научного интереса.

Я почувствовала, как по щекам разливается жар.
— Ты думаешь, это… что-то большее? — прошептала я, боясь даже выговорить.
— Я думаю, что Айзек Найт делит мир на «интересное» и «фоновый шум». И последние несколько недель ты — самый интересный объект в его вселенной. Для человека, который живёт логикой, это самое большое признание, на которое он способен. Это его способ… быть вовлечённым.

Она говорила это без романтического пафоса. Скорее, как констатацию факта, более проницательную, чем любые датчики Айзека.
— Но он… он холодный. Он видит во мне переменную.
— И прекрасно, — парировала Мортиша. — Потому что если бы он начал смотреть на тебя как на «бедную девочку с проклятием», ты бы это почувствовала и сбежала. Он подошёл к тебе на единственном языке, который ты могла в тот момент воспринять — на языке выживания. А теперь… теперь вы учитесь переводить. Ты — его язык инстинктов. Он — твой язык порядка. Это весьма… сбалансированный союз.

В её словах была безжалостная, ясная правда. Я молчала, переваривая. Она была права. Его холод был не стеной, а мостиком, который только он мог построить из своего мира в мой.
— А что, если… ему станет скучно? Когда он всё поймёт? — вырвался самый глубокий страх.

Мортиша почти улыбнулась.
— Дорогая, если бы его можно было удовлетворить, разобрав одну загадку, он бы уже бросил Гомеса после первого взрыва. Айзека питает процесс. А ты… ты бесконечно сложная система. Я подозреваю, он только прикоснулся к поверхности. И, судя по тому, как он смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит… ему нравится эта глубина.

«Смотрит на тебя». Эти слова отозвались внутри тёплым, трепетным эхом. Я вспомнила его взгляд в обсерватории, полный не только расчёта, но и того самого уважения, почти благоговения перед сложностью.
— А Гомес? Он что-нибудь подозревает? — спросила я, пытаясь сменить тему.
— Гомес? — Мортиша выпустила тот самый настоящий, низкий смех, который был слышен только в самые счастливые моменты. — Гомес уже месяц строит теории о вашей «гениально-трагической любви, рождённой из взаимного непонимания и сломанных приборов». Он уверен, что вы будете прекрасной парой на нашем с ним будущем венчании. Он даже придумал, какую речь произнесёт.

Мы обе рассмеялись, и этот смех смыл остатки напряжения. В этом кафе, за пределами академии, среди обычных людей, моя тайна и мои сложные чувства к кудрявому гению вдруг показались не проклятием, а просто… ещё одной частью жизни. Сложной, странной, но моей.

Обратный путь в «Невермор» мы проделали в комфортном молчании. Я несла коробку с платьем, а Мортиша несла знание, что я не одна. Она была моим якорем в мире людей, так же как Айзек становился моим проводником в мире моего дара.

Когда мы подошли к воротам академии, уже сгущались сумерки. На ступенях главного входа, освещённый фонарём, стоял Айзек. Он что-то проверял на своём запястье — вероятно, тот самый трекер. Увидев нас, он не изменился в лице, но его поза стала чуть более собранной.

— Вы опоздали на 18 минут, — обратился он ко мне, игнорируя Мортишу с её коробкой. — Вечерний сеанс придётся сократить. Слишком позднее время может негативно повлиять на качество сна и, как следствие, на завтрашние данные.

Мортиша бросила на меня красноречивый взгляд, полный скрытого торжества. Видишь? Систематично. Приоритетно.

— Извини, — сказала я ему, и в голосе моём не было прежней скованности. — Мы задержались в Джерико.
— Городская среда — источник непредсказуемых переменных, — заметил он, но без раздражения. Он кивнул Мортише. — Аддамс искал тебя. Говорил что-то о срочной необходимости репетировать свой оперный вокал.

Мортиша вздохнула, но в её глазах светилась нежность.
— Тогда мне пора. Не задерживай её слишком долго, Найт. Ей нужен отдых. — Она бросила на меня последний ободряющий взгляд и скрылась внутри.

Мы остались вдвоём на холодных ступенях. Айзек смотрел на меня, и в свете фонаря его лицо казалось менее резким, а в глазах — та самая глубина, о которой говорила Мортиша.
— Вы выглядите… менее напряжённой, чем обычно после внешних вылазок, — констатировал он.
— Это был хороший день, — просто сказала я.
Он кивнул, как будто занося это в каталог положительных факторов.
— Тогда, возможно, завтрашний сеанс будет ещё продуктивнее. Отдохните. В 16:00.

Он повернулся, чтобы уйти, но я остановила его:
— Айзек.
Он обернулся.
— Спасибо. За… всё.

Он замер на секунду, его взгляд скользнул по моему лицу, будто пытаясь вычислить подтекст.
— Благодарность — эмоциональная реакция на достижение цели или получение помощи. Это в рамках протокола, — сказал он. Но затем, почти неловко, добавил: — Вы тоже… делаете процесс исследования исключительно эффективным.

И он ушёл, оставив меня на ступенях с тёплым чувством под грудью, которое уже не было страхом или тревогой. Это было предвкушение. Предвкушение завтрашнего сеанса, завтрашнего шага вперёд. И осознание, что у меня теперь есть не только его холодная логика, но и тёплое, ясное понимание Мортиши.

Я была готова к тому, что должно было случиться. К буре, которая, как я чувствовала, уже собиралась на горизонте. Но теперь у меня был не один щит. А два.