ПОДМЕНА СУДЬБЫ

От лица Ли Дженни

Ворота поместья Гу были закрыты передо мной, дождь, казалось, решил смыть с улиц Чанъаня не только пыль, но и само мое существование. Я стояла, глядя на мокрую, лакированную древесину створок, и чувствовала, как внутри, где-то под ребрами, вместо привычного стука сердца разрастается ледяная пустота.
Привратник сказал уходить. Гу Синь Вэнь проехал мимо, спрятавшись за занавеской, как трусливый шакал.
Любая другая благородная дева на моем месте упала бы на колени, стала бы биться головой о порог, умоляя о милости, или побрела бы прочь, волоча подол в грязи, чтобы тихо умереть от позора в своей комнате.
Но я была Ли Дженни , дочерью человека, который учил меня держать меч раньше, чем кисть для каллиграфии.
— Не желает меня видеть? — прошептала я, стирая с лица дождевую воду смешанную с грязью. — Хорошо, тогда я заставлю тебя смотреть.
Я отошла от главных ворот, свернув в узкий переулок, огибающий поместье семьи Гу с восточной стороны. Я знала это место. Три года назад, когда наша помолвка только была заключена, Синь Вэнь водил меня сюда, чтобы показать цветущую вишню, ветви которой свисали через высокую стену. Тогда он читал мне стихи Ли Бо и клялся, что эти стены станут моей защитой.
Сегодня я использую их иначе.
Стена была высокой, скользкой от дождя, но старая вишня все так же росла с той стороны, раскинув узловатые ветви. Я подобрала полы своего промокшего мужского ханьфу, затянула пояс туже и, разбежавшись, оттолкнулась от мокрых камней.
Техника «Легкого шага», которой меня учил старый телохранитель отца, была далека от совершенства. Мастер кунг-фу посмеялся бы над моими неуклюжими движениями, но для того, чтобы перемахнуть через стену ученого-книжника, этого хватило. Я сбила колени, разодрала ладони о грубую кору дерева, но через мгновение уже спрыгнула в мягкую, влажную землю внутреннего сада поместья Гу.
Тишина. Только шум дождя и далекие голоса слуг с кухни.
Я знала, где он. Синь Вэнь любил «Павильон Озерной Гладью» — уединенное место в глубине сада, где он обычно пил чай и размышлял о судьбах государства. Какая ирония, сейчас он, вероятно, размышляет о том, как ловко избавился от дочери государственного преступника.
Я двигалась бесшумно, как тень. Ярость, кипевшая во мне пять минут назад, остыла, превратившись в холодную, расчетливую решимость. Я не собиралась умолять, мне нужны были ответы.
Окна павильона светились теплым, желтым светом. Сквозь бумажные перегородки было видно два силуэта.
Я подошла ближе, игнорируя холод, пробирающий до костей. Голоса стали отчетливее.
— ...ты слишком жесток, А-Вэнь, — жеманный женский голос. Я узнала его сразу, Лю Мэй, дочь министра Налогов. Та самая, что сидела с ним в повозке. — Она ведь была твоей невестой три года. Неужели тебе ее совсем не жаль?
— Жаль? — голос Гу Синь Вэня звучал спокойно, даже лениво. Послышался звон фарфора — он наливал чай. — Мэй-эр, жалость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Семья Ли обречена. Старик Ли слишком много знал и слишком громко говорил. Его падение было неизбежно. Если бы я не предоставил доказательства сегодня утром, меня бы утащили на дно вместе с ним.
Я замерла. Рука, потянувшаяся к двери, застыла в воздухе.
«Если бы я не предоставил доказательства...»
Мир вокруг меня перестал существовать. Остался только этот голос. Голос человека, которого я любила. Человека, которому я верила больше, чем себе.
— Ты... предоставил доказательства? — переспросила Лю Мэй, в ее голосе звучало не осуждение, а скорее восхищение смешанное с опаской. — Те самые письма?
— Подделка писем — тонкое искусство, дорогая, — усмехнулся Гу Синь Вэнь. — Нужно уметь копировать не только почерк, но и стиль мышления. Дженни всегда говорила, что у меня талант к каллиграфии. Видишь? Я нашел ему достойное применение. Эти письма спасли мою карьеру и, возможно, мою жизнь. А Ли... что ж, она всегда была слишком дикой для жены чиновника. Ты подходишь мне куда больше.
Внутри меня что-то оборвалось. Словно натянутая струна цитры лопнула, хлестнув по оголенным нервам.
Это был не просто страх, не трусость, это было хладнокровное убийство моего отца. Чужими руками, росчерком кисти.
Я больше не чувствовала холода, не чувствовала дождя.
Ударом ноги я распахнула легкие решетчатые двери павильона. Они с треском ударились о стены, и бумажные экраны порвались.
Гу Синь Вэнь вскочил, опрокинув чашку, горячий чай растекся по столу, заливая дорогие свитки. Лю Мэй взвизгнула, прикрывая рот ладонью.
— Дженни ?! — глаза моего жениха расширились, на мгновение в них мелькнул животный ужас, но он тут же мужчина взял себя в руки. — Как ты сюда попала? Стража!
— Не трудись, — мой голос был хриплым, низким, словно чужим. Я переступила порог, оставляя на идеальном паркете грязные следы. С меня текла вода, волосы прилипли к лицу, но я чувствовала себя демоном, восставшим из ада. — Я не задержусь, Гу Синь Вэнь.
— Ты... ты все слышала? — он побледнел, но тут же выпрямился, поправляя безупречно белый халат. Его красивое лицо, которое я так любила гладить, теперь вызывало у меня тошноту. — Что ж, тем лучше. Это избавит нас от долгого и слезливого прощания.
Он обошел стол, вставая между мной и дрожащей Лю Мэй, словно защищал драгоценность от грязной нищенки.
— Уходи, Дженни , здесь тебе не рады. Твой отец — преступник, если тебя найдут здесь, мой дом тоже пострадает.
Я медленно подошла к столу. На нем, среди изысканных закусок, лежал лист рисовой бумаги с недописанным стихотворением. Почерк был идеальным. Тот самый почерк, который отправил моего отца в темницу Императорской гвардии.
— Каллиграфия, — тихо сказала я, проводя пальцем по чернилам. — У тебя и правда талант.
— Это было необходимо! — выпалил он, и в его голосе прорезались истеричные нотки. — Ты не понимаешь политики! Императору нужен был козел отпущения за провалы на севере. Твой отец был идеальной целью. Если бы я не помог следствию, они бы уничтожили и мой клан тоже! Я сделал выбор!
— Ты сделал выбор, — кивнула я. — Ты выбрал стать червем, который пожирает гниль, чтобы выжить.
Я подняла глаза на него.
— Ты помнишь, что подарил мне на помолвку?
Гу Синь Вэнь моргнул, сбитый с толку резкой сменой темы.
— Что? Нефритовый гребень? Зачем это сейчас...
Я достала из широкого рукава гребень. Белый нефрит, тонкая резьба в виде пары уток-мандаринок — символа вечной любви. Я хранила его три года, и даже спала, положив его под подушку.
— Ты сказал, что нефрит тверд, как твои чувства, — произнесла я, сжимая гребень в руке так сильно, что острые края впились в ладонь. — Но нефрит — это всего лишь камень, а ты — всего лишь грязь.
Я подняла руку и со всей силы швырнула гребень об пол.
Звон разбитого нефрита прозвучал громче, чем удар грома за окном. Осколки разлетелись по комнате, один из них царапнул щеку Лю Мэй, и она снова взвизгнула.
— С этого момента, — мой голос звенел сталью, — между семьей Ли и семьей Гу нет ничего. Ни обещаний, ни долгов, ни прошлого. Я разрываю эту помолвку. Не ты бросаешь меня, Гу Синь Вэнь. Это я выбрасываю тебя, как мусор.
Его лицо исказилось от гнева. Уязвленное самолюбие оказалось сильнее страха.
— Ты выбрасываешь меня? — он рассмеялся, зло и едко. — Посмотри на себя! Ты — дочь смертника! Мокрая курица, ворвавшаяся в дом благородных людей! Кто ты теперь? Никто! Завтра твоего отца казнят, а тебя продадут в "Дом Красных Фонарей". И знаешь что? Я приду туда, и куплю твою первую ночь за медяк, просто чтобы посмотреть, как ты будешь умолять меня о...
Договорить он не успел.
Моя рука метнулась вперед быстрее, чем он мог среагировать. Это была не пощечина благородной леди... Это был удар кулаком, которому меня учил отец. Костяшки врезались в его скулу с глухим, влажным звуком.
Гу Синь Вэнь пошатнулся и рухнул на стол, опрокидывая чайник и чернильницу. Черная тушь смешалась с чаем и кровью из его разбитой губы, заливая его белоснежные одежды.
— Стража!!! — завизжала Лю Мэй, забившись в угол.
В коридоре послышался топот тяжелых сапог.
Я посмотрела на бывшего жениха сверху вниз. Он лежал среди осколков и пятен, держась за лицо, и в его глазах я видела только страх и ненависть. Ни капли той благородной души, которую я себе выдумала.
— Запомни этот день, Гу Синь Вэнь, — тихо сказала я. — Ты думаешь, что похоронил семью Ли, но ты всего лишь посадил семя, и когда оно прорастет... ты будешь молить о смерти, но я не буду так милосердна, как Император.
Дверь распахнулась, в комнату ворвались двое стражников с алебардами.
— Взять её!
Я не стала драться, ведь не была настолько глупой, но зато, я была быстрой.
Схватив со стола тяжелое бронзовое пресс-папье, я швырнула его в ближайший светильник. Масло выплеснулось, огонь лизнул бумажную стену. Вспыхнуло пламя, отрезая меня от стражников.
Пока они замешкались, кашляя от дыма и пытаясь сбить огонь, я выскочила в разбитую дверь, прямо в дождь.
Обратный путь через стену был тяжелее. Силы оставляли меня. Адреналин, кипевший в крови, начал уходить, уступая место тупой, ноющей боли во всем теле.
Я бежала по улицам, не разбирая дороги. Дождь усилился, превратившись в настоящую бурю. Молнии разрывали небо, освещая мое лицо — бледное, с горящими глазами.
Куда мне идти? Домой нельзя — там гвардия. К друзьям? У семьи Ли больше нет друзей.
Я остановилась посреди пустой рыночной площади, тяжело дыша. Вода стекала по волосам, попадала в рот, соленая от слез, которые я, наконец, позволила себе пролить. Но это были не слезы жалости, а слезы ярости.
Гу Синь Вэнь подделал письма. Мой отец невиновен, но никто не поверит опальной дочери. Мне нужны доказательства, нужна власть, чтобы войти в тюрьму. Мне нужна сила, чтобы заставить их слушать.
Кто в этом городе обладает силой, способной поспорить с Императором? Кто не боится запачкать руки? Кого боятся даже министры?
В памяти всплыл образ черного паланкина и золотой иероглиф «Ким».
Генерал Ким. «Кровавый демон».
Говорили, ему нужна жена. Не настоящая жена, а ширма. Императрица давит на него, требуя брака, чтобы привязать к двору. Говорили, что три предыдущие невесты сбежали или умерли от страха еще до свадьбы.
Никто в здравом уме не пойдет к нему добровольно.
Посмотрела на свои дрожащие руки. На костяшках запеклась кровь Гу Синь Вэня.
Я больше не была в здравом уме.
Я была женщиной, которой нечего терять.
— Ты хотел продать меня в бордель? — прошептала в темноту, обращаясь к образу бывшего жениха. — Я продам себя сама, но цена будет такой, что ты поперхнешься собственной кровью.
Я развернулась и зашагала в сторону Императорского дворца. Сегодня вечером там был прием в честь осеннего равноденствия. Генерал Ким должен быть там.
Мне нужно было сменить одежду. Мне нужно было выглядеть не как побитая собака, а как королева, идущая на эшафот. У меня были отложены деньги в тайнике у старой няни, их хватит на самое дорогое, самое вызывающее красное платье в «Шелковом Павильоне».
Если уж идти к дьяволу в пасть, то нужно быть уверенной, что он тобой подавится.