25-глава
— НЕТ! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ВЫ ЛЖЕТЕ! — Она бросилась к двери палаты, но врач мягко, но твердо преградил ей путь. — ОТПУСТИТЕ! Я ДОЛЖНА ЕГО ВИДЕТЬ! ТЭХЕН! ТЭХЕН!
Ее схватили за руки. Она вырывалась, трясла головой, рыдания душили ее, переходя в истеричные всхлипы. Безысходность накрыла с головой, тяжелая, как камень на дне моря. Он был ее тихой гаванью, ее светом в холодном браке по расчету. А теперь этого света не стало. Не стало вообще ничего.
— Позовите… позовите ее мужа, — услышала она сквозь шум в ушах голос врача, обращенный к медсестре. — Скажите, что его жена сейчас не в себе. Ее нужно забрать.
Джису была невменяема. Она вырывалась из рук двух санитарок, ее волосы были растрепаны ее глаза, полные ужаса и отчаяния, никого не видели.
— Лжецы! Все лжете! Он жив! Он не мог умереть!— в ушах зазвенела оглушительная тишина, а потом этот тишину изнутри стал рвать на части чей-то дикий, нечеловеческий крик. Она поняла, что кричит она сама.
PovЧонгук
Чонгуку позвонили, когда он пытался запить виском вину за Розэ и за всё на свете. Голос в трубке был официальным: «Ваша жена в больнице. После смерти пациента Ким Тэхена у нее началась истерика. Мы не можем ее успокоить. Она может навредить себе. Вам нужно срочно приехать и забрать ее».
Тэхен. Умер. Слова обрушились на него новой лавиной. Он отправил его в тот день… Нет, нет... Невозможно...
Он мчался по ночному городу, не чувствуя тела. Дождь слепил, дворники не успевали. В голове гудело от алкоголя и боли. И посреди этого гула родилась тихая, четкая мысль: «Поверни руль. Разбейся. Всё закончится. Ты уже забрал одну жизнь, заберешь ещё одну. Почему бы не свою?»
Его пальцы впились в руль. Он увеличил скорость. Это было бы так просто…
Но тут, сквозь пленку отчаяния, проступило другое лицо. Маленькое, сонное. Его дочь. Соми. И образ Джису, но не той, что кричала в трубку, а той, что тихо плакала в углу их огромной спальни несколько месяцев назад. Беззащитной. Оставшейся совсем одной.
Он с силой выдохнул, сбросил газ и, чуть не вылетев на обочину, битый и дрожащий, продолжил путь.
«Нет, — хрипло выдохнул он, ударив ладонью по рулю. — Нет. Ты должен. Ради них. Ради Тэхена, черт возьми».
Он резко вывернул на обочину, вжался головой в подголовник. Рыдал, захлебываясь, пока не стало больно. Потом вытер лицо, сделал глубокий, дрожащий вдох и поехал в больницу.
***
Хаос встретил его в коридоре. Из отдельной палаты доносились приглушенные крики, лязг металла. Он втолкнул дверь.
Он увидел её в полупустом коридоре возле поста медсестёр. Она сидела на полу, прислонившись к стене, обхватив колени руками. Тело её мелко и часто тряслось от беззвучных рыданий. Возле неё в почтительной растерянности стояла санитарка.
— Джису, — тихо позвал он.
Она подняла голову. Её глаза, опухшие и пустые, увидели его.
Джису была похожа на загнанную, сломанную птицу. Ее волосы прилипли к мокрому от слез лицу, глаза были дикими, невидящими.
Она увидела его. На мгновение в ее взгляде вспыхнула ярость.
— Ты! ! Твоя вина! Все это! — она бросилась к нему, слабые кулачки забились по его груди, плечам.
Он не защищался. Просто шагнул вперед, обхватил ее, крепко, почти грубо, поднял на руки. Она выла, вырывалась, била его ногами.
— Всё, — глухо говорил он, неся ее по коридору. — Всё, я здесь. Мы едем домой.
Он усадил ее в машину, пристегнул. Она вдруг затихла. Рыдания сменились тихими, прерывистыми всхлипами. Потом она медленно повернула к нему лицо. На нем не было ни злобы, ни ненависти. Только детское, жуткое недоумение и последняя искра безумной надежды.
— Скажи, что все это шутка, Чонгук, — ее голос был шепотом, хрупким, как тонкий лед. — Скажи… Скажи, что на самом деле Тэхен жив, и вы просто… просто шутили. Скажи!
Она впилась пальцами в его руку.
— Пожалуйста! — ее голос сорвался на крик. Она снова начала бить его, но удары были слабыми, бессильными. — Пожалуйста… пожалуйста… — она повторяла это слово, как заклинание, мантру, которая должна была изменить реальность.
Он молча притянул ее к себе, прижал голову к плечу, держал, пока ее тело не обмякло, а тихие «пожалуйста» не затихли. Она отключилась, истощенная до предела.
Только тогда, убедившись, что она спит, он опустил голову на руль. И его накрыло. Тихо, беззвучно, содрогаясь всем телом, он плакал за всех. За Розэ. За Тэхена. За Джису. За себя. Пока не почувствовал, что внутри не осталось ничего, кроме холодной, четкой решимости.
***
М
ашина остановилась у подъезда их холодного, безупречного особняка. Джису все еще не приходила в себя, ее голова беспомощно качалась на подголовнике. Чонгук вынес ее на руках, как спящего ребенка. Она была невыносимо легкой.
Он внес ее в дом, мимо молчаливого дворецкого, прямо в спальню на втором этаже. Не в ее гостевую комнату, а в их общую, в ту самую, которую она давно перестала считать своей. Он уложил ее на широкую кровать, снял туфли, накрыл одеялом. Ее лицо в свете ночника было бледным, заплаканным и таким беззащитным, что у него снова сжалось горло.
Чонгук знал, что уходить нельзя. Сняв обувь, он прилег рядом, поверх одеяла, на самый краешек. Он не смел прикоснуться, лишь смотрел, как ее грудь едва заметно поднимается в неглубоком сне. Его собственное тело ныло от усталости и напряжения, но сон не шел. Он слушал каждый ее вздох, боясь, что она проснется и снова погрузится в ту бездну, из которой он только что ее вытащил.
Сам он провалился в забытье лишь под утро, тяжелое и беспокойное. А проснулся от леденящего душу чувства пустоты. Рядом никого не было. Простыня была холодной.
Ее не было в коридоре, не было в заде, где обычно стоял ее любимый чайник. Тишина в доме стала зловещей, давящей. Он посмотрел на кухню и побежал туда
Он толкнул дверь
Джису лежала на кафельном полу в центре комнаты, свернувшись калачиком. Рядом с ее открытой ладонью валялся кухонный нож из его рабочего стола. Темно-алая, почти черная в тусклом свете лужа медленно растекалась из-под края ее светлой ночнушки, цепляясь за швы между плитками.
Время остановилось. Потом мир обрушился с оглушительным ревом в ушах.
«НЕТ!»
Он рухнул на колени рядом с ней, выхватив и отшвырнув нож в угол. Его руки дрожали так, что он не мог ухватиться за ткань. Он сорвал с себя футболку, скомкал ее и с силой, от которой сам застонал, прижал к ее животу, пытаясь заткнуть эту чудовищную, неумолимую рану.
— Джису, очнись! Смотри на меня! — он тряс ее за плечо, но ее голова беспомощно болталась. Ее веки не дрогнули. Он приложил окровавленные пальцы к ее шее, ища пульс. Слабый, нитевидный, ускользающий толчок едва бился под кожей.
— Не смей. Не смей уходить. Ты слышишь меня? Я не позволю. — Он лепетал что-то, уже не понимая слов, одной рукой прижимая самодельный жгут, а другой нащупывая в кармане телефон. Он набрал скорую, кричал в трубку адрес, свое имя, ее имя, молил, угрожал, требовал приехать немедленно.
Пока ждал, он не переставал говорить с ней, смахивал с ее лица слипшиеся волосы.
— Держись, ради всего святого. Ради… ради него. Он бы не простил тебе этого. И я… я никогда себе не прощу. Понимаешь? Никогда.
Ее ресницы дрогнули. Так слабо, что он мог это принять за игру света. Но потом из ее полуоткрытых губ вырвался едва слышный, хриплый выдох. Это был не вздох. Это была целая жизнь, утекающая в темноту.
PovДжису
Сознание вернулось к Джису
Она открыла глаза. Белый потолок с матовыми светильниками. Капельница, закрепленная на ее тонкой, бледной руке. Слабая, ноющая боль где-то в глубине, под слоями тяжести и небытия.
Память ударила, как молоток по стеклу. Нож. Холод кафеля. Невыносимое желание, чтобы все это прекратилось. И… его голос. Искаженный ужасом. Его руки, давящие на рану, его слова, в которых тонули мольбы и проклятия.
Значит, не получилось.
Не чувство облегчения, а леденящая, беспросветная ярость поднялась из желудка к горлу. Опять. Они опять решили за нее. Сперва ее отец, теперь он. Отняли у нее даже это право — право на тишину и конец.
Дверь в палату открылась. Вошла медсестра с графиком.
— А, вы пришли в себя! — ее голос был неестественно бодрым. — Это замечательно! Доктор скоро будет.
Джису не ответила. Она просто смотрела прямо перед собой, сквозь женщину, сквозь стены, в какую-то точку небытия.
— Пожалуйста, постарайтесь не делать резких движений. Швы…
— Зачем? — прошептала Джису. Голос был хриплым от неиспользования, но в нем четко звучало лезвие.
— Простите?
— Зачем вы меня спасли? — она повернула голову, и ее взгляд, пустой и выжженный, наконец упал на медсестру. — Я этого не хотела. Никто не спросил меня. Никто никогда меня не спрашивает.
Медсестра замялась, попыталась что-то сказать об обязанностях врачей, о ценности жизни. Джису снова отвернулась к окну. Слова отскакивали от нее, как горох от бронестекла.
Когда пришел врач, она повторила свой вопрос. Тихим, ровным, безнадежным голосом.
— Почему я жива?
Врач начал говорить о чуде, о силе воли организма, о том, что она пробыла в коме три недели. Что ей нужно время на восстановление.
В этот момент дверь распахнулась. В палату ворвался Чонгук. Он выглядел ужасно: глаза ввалились, одежда была мятая, будто он не снимал ее несколько дней. Увидев ее открытые глаза, он замер на пороге, и по его лицу пробежала судорога непереносимого облегчения.
— Джису…
Она не смотрела на него.
Врач, пользуясь моментом, произнес, обращаясь больше к Чонгуку, чем к ней:
— Это действительно можно считать чудом. После такой кровопотери и психологической травмы… Организм проявил невероятную волю к жизни.
Чонгук молча подошел к кровати. Он не решался сесть, стоял в двух шагах.
— Я… — его голос сломался. Он сглотнул. — Я всё устроил. Для Тэхена. Похороны были… достойными. Тихими. Как он хотел бы.
Имя, произнесенное вслух, снова пронзило ее, как раскаленный нож. Воля к жизни? Какая воля? Это была воля его тела, предательского и упрямого, а не ее духа. Дух ее умер в тот день, когда умер Тэхен.
Слезы, горячие и горькие от бессилия, снова потекли по ее щекам. Без звука.
— Зачем? — снова выдохнула она, на этот раз глядя прямо на Чонгука. — Зачем ты это сделал? Зачем спас меня? Чтобы я снова могла это прочувствовать? Чтобы жила с этим каждый день?
Он не нашелся, что ответить. Он просто сел на краешек стула и осторожно, будто боясь обжечься, взял ее холодную, безжизненную руку. Она не отдернула ее. Ей было все равно.
— Он бы не хотел этого, — наконец прошептал Чонгук. — Он бы хотел, чтобы ты жила.
Она закрыла глаза, чтобы не видеть его лица. Жила. Какая насмешка. Она не хотела его слушать. Боль снова накатила, темная и густая, и она снова отступила в небытие, туда, где не было ни боли, ни его голоса, ни этой невыносимой реальности.
***
Ночь была временем призраков. Она открыла глаза в полной темноте. Чонгук спал в кресле рядом, его дыхание было тяжелым, но ровным. Луна серебрила трубки капельницы, иглу в ее вене.
Тихий, ясный план сформировался в ее опустошенной голове. Капельница. Ее можно вытащить. Встать. Уйти. Найти другой способ. Более надежный.
Она медленно, мучительно медленно, начала двигать другой рукой. Свободной от датчиков. Ее пальцы дрожали, когда она ухватилась за пластырь, фиксирующий иглу. Один рывок. Больно. Но это ничто.
Она села, чувствуя головокружение. Сделала шаг. Потом другой. Пол был холодным. Дверь была так близко.
Внезапно ее свободное запястье сдавила теплая, твердая хватка. Она вздрогнула, пытаясь вырваться, но слабость сковала мышцы.
— Нет, — голос Чонгука был низким и хриплым от сна, но в нем не было и тени сомнения. Он не спал. Он караулил. — Ты не пойдешь.
Она обернулась. В лунном свете его лицо было изрезано тенями, а в глазах горела та же усталость, что и в ее душе, но смешанная с железной решимостью.
— Отпусти, — ее голос звучал слабо, как шелест сухих листьев.
— Нет.
— Отпусти меня! — она попыталась дернуть рукой, но он держал крепко.
— Я не могу.
— МНЕ НЕ ДЛЯ ЧЕГО ЖИТЬ! — крик вырвался из нее внезапно, громкий, раздирающий тишину палаты. Это был крик загнанного зверя, в котором слились вся боль, все отчаяние последних недель. — ПОНИМАЕШЬ?! ОН УМЕР! СО МНОЙ НЕТ НИКОГО! Я НИКОМУ НЕ НУЖНА! ЗАЧЕМ МНЕ ЭТА ЖИЗНЬ?!
Она билась в его руках, но ее силы быстро иссякли. От крика у нее потемнело в глазах, в ушах зазвенело. Последнее, что она увидела, прежде чем погрузиться в черноту, было его искаженное страхом лицо и его другую руку, тянущуюся к кнопке вызова врача.
Очнулась она уже утром. От слабости не хотелось даже открывать глаза. Она чувствовала себя вывернутой наизнанку, пустой и тяжелой одновременно. Рядом снова сидел Чонгук. Он смотрел на нее, и в его взгляде не было осуждения. Только глубокая, бездонная печаль и что-то еще… что-то похожее на понимание.
Она медленно перевела взгляд на окно. Светил обычный будничный день. Мир, в котором не было Тэхена.
Прости меня, Тэхен....
Она не заметила, как снова заплакала. Тихие, безнадежные слезы просто текли из ее глаз, не принося облегчения.
Чонгук ничего не сказал. Он просто встал, сел на край кровати и осторожно, давая ей время отпрянуть, обнял ее. Нежно. Крепко. Притянул к себе, позволив ей уткнуться лицом в его плечо. И снова заговорил, его голос был тихим, ровным, как будто он боялся спугнуть хрупкое перемирие.
— Я испугался. Больше, чем когда-либо в жизни. Когда я нашел тебя… — он сглотнул. — Я понял, что могу потерять всё. И остаться в полном одиночестве. Я был слепым и жестоким. Я разрушил твой мир. И свой. Но теперь… я буду заботиться о тебе. О Соми. Я стану лучше. Я хочу стать тем, кто сможет быть… твоей опорой. Хотя бы попытаться. Тэхен… — он произнес это имя с трудом, — он любил тебя. И я знаю, что он хотел бы видеть тебя живой. Дающей себе шанс.
Она не отвечала. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания. Потом, через долгое время, она прошептала ему в грудь, голосом, полным недоумения и детской обиды:
— Почему… почему ты сейчас это делаешь… Почему только сейчас… когда уже ничего нельзя исправить… когда его уже нет…
Он крепче обнял ее, его ладонь мягко гладила ее волосы, спутанные и безжизненные.
— Потому что я проснулся слишком поздно, — честно признался он. — Но я проснулся. И я не уйду. С нами все будет иначе. Я обещаю.
Это было не обещание счастья. Это было обещание присутствия. И оно, это обещание, было единственной твердой почвой в распадающемся мире. Она не верила в «иначе». Но в его руках, державших ее, в его голосе, который больше не звучал высокомерно, а был сломленным, как и ее собственный
***
Она вернулась в институт‚ что бы хоть как то отвлечься Чон полностью с головой окунулся в работу. Он уделял внимание как к Соми, так и Джису. Он всеми силами старался помочь Джису‚ пережить потерю. Джису стала хорошо относится к Чонгуке, можно сказать даже, с вежливости. Они всеми силами пытаются быть обычной семьей, хоть это далеко не так ...