Заставь меня вспомнить.

На следующий день Лёша проснулся рано — слишком рано для человека, который официально «болеет» и прогуливает школу. 

Он встал, умылся, накинул худи, даже не взглянув толком в зеркало. Аппетита, как обычно, не было — желудок будто сжало в тугой узел, не желая принимать и крошки еды. 

Мама сидела на кухне, завернувшись в халат, пила кофе. Усталая, но спокойная. Она оглянулась, когда Лёша вышел из комнаты.

— Ты сегодня выглядишь лучше. Может, в школу попробуешь? И поешь уже хоть что-нибудь, Лёша...

— Маа... — протянул он, изображая кашель, почти театрально, но не переигрывая.

— Я подумал... наверное, стоит всё же съездить в больницу к терапевту. Мне всё еще хреново...

— В больницу? Она всполошилась, поставила кружку, внимательно посмотрела на него.

— Может, тебе хуже стало?

— Да нет, просто... — он почесал затылок, делая вид, что это решение пришло внезапно.

— Надо, чтобы меня послушали. Может, анализы какие-то. Мало ли пневмония или что-то наподобие... Мама вздохнула почти с облегчением:

— Конечно. Если решил — езжай. Лучше провериться. Хочешь, я с тобой?

— Не-не-не, лучше один. Ты отдыхай. Она кивнула.

— Хорошо... Только позвони потом, ладно?

— Ага, — он поцеловал её в макушку и накинул рюкзак.

— Я скоро вернусь.

Он вышел из квартиры слишком быстро. Больница встретила его тем же запахом антисептика и варёной гречки из столовой, что и вчера. Деревяшкин прошёл по длинному коридору уверенным шагом — так всегда делают люди, которые знают, куда идут. Всё могло бы выглядеть почти естественно. Если бы не то, как дрожали пальцы его правой руки, сжимающие лямку рюкзака. Палата Саши была в самом конце коридора. Те же белые стены, та же латунная табличка. Тот же страх в груди, непонятно из-за чего. 

Лёша тихонько постучал. Изнутри послышался голос:

— Да? Можно.

Он вошёл. Сегодня в палате было светлее — шторы чуть раздвинуты, солнечный свет падал прямо на кровать. Кудрявый сидел, прислонившись к подушкам. 

Он выглядел бодрее, чем вчера, и это неожиданно кольнуло Лёшу чем-то похожим на гордость. Хотя он не имел к этому выздоровлению ровным счётом никакого отношения. Когда Парадеев увидел его, глаза странно посветлели.

— О... Ты пришёл.

Словно не верил до последнего. Лёша криво улыбнулся:

— Я же обещал.

— Ну, мало ли, — Саня пожал плечами, стараясь не показывать, как рад.

— Думал, забудешь или... передумаешь.

— С чего бы мне передумать? — Лёша поставил на тумбочку новый пакет с полезной едой: йогурты, салаты покупные, вода и песочное печенье. Сел на тот же стул, что и вчера.

— Опять принёс? Я даже вчерашнее еще не доел... Не стоило, правда.

— Успокойся ты. Я не могу приходить с пустыми руками. Так что бери и ешь, быстрее поправишься, — Лёха немного вскочил со стула в полуприсяде, потянулся к пакету и достал из него небольшую баночку питьевого йогурта, сразу же протягивая её Парадееву.  Светловолосый поблагодарил и в самом деле открыл, делая глоток. 

Лёша старался не пялиться слишком пристально, но взгляд всё равно возвращался к тёплым глазам, к светлым волосам, собранным в небрежных хвостик на макушке, к бинту на виске.

— Извини, что выгляжу так... по-дурацки, — Саня усмехнулся, слизывая молочную дорожку с верхней губы.

— Помылся кое-как, голову нельзя мочить, так что хожу как цыплёнок.

— Тебе идёт, — вырвалось у Лёши.

Саша замер на секунду, удивлённо моргнул — и улыбнулся шире, искреннее:

— Идёт выглядеть, как семилетка с хвостиком?

— Конечно. Банта только не хватает. Ну ничего, я завтра занесу, — отшучивался Кореш, радуясь тому, что может хоть как-то веселить и поднимать ему настроение.

— Как спалось?

— Да так... — Саша провёл пальцами по волосам, аккуратно обходя повязку.

— Сны какие-то странные. И голова разболелась от них.

Лёшу будто холодной водой окатило. Он вспомнил свой собственный сон. Саня на подоконнике. Кровь. Голос. Падение. Он сглотнул.

— Из-за операции?

— Наверное, — пожал плечами Парадеев.

— Врачи сказали, это нормально. Мозг так... хаотично восстанавливается. Иногда могут сниться обрывки прошлого, но определить, правда это или выдумка, трудно.

— А что... Что снилось? Если не секрет, конечно, — шатен стеснительно почесал затылок, искренне стараясь не сильно выдавать свой ебанутый интерес ко всему, что связано с блондином.

— Не секрет. На самом деле, тяжело даже объяснить эти сны. До операции они хотя бы имели какой-то сюжет и можно было понять о чём сон. А после... как будто у меня что-то там... — Саша постучал указательным пальцем по виску.

— Сломалось. И теперь все сны, которые я вижу даже нельзя слить воедино. Просто какие-то бесконечные обрывки, кадры и голоса. Это ужасно напрягает, потому что ничего по ним нельзя понять или вспомнить.

— Вот как... И, выходит, за эту неделю у тебя не было ни единого просвета в памяти? — младший перебирал свои собственные пальцы, надеясь услышать то, что хочет.

— Был один раз. Но это тяжело назвать просветом... — задумчиво уставился в одну точку Саня, копаясь в пучинах памяти.

— Как раз в тот день, когда ты ругался с врачом в коридоре. Пока тебя выводили, мозг показал какую-то смутную картинку, как я лежу с судорогами в каком-то туалете, и чьи-то руки держат меня сзади. Всё. Больше ничего. Вообще не понимаю что это было, и чем оно мне может помочь вспомнить хоть что-то. Прям бесит... Саша рассказывал, а Лёша в ахуе пребывал, нагло сканируя блондина уже целую минуту неотрывно. Понимает прекрасно, какой именно момент показывает Санечке его собственный мозг, помнит его в мельчайших деталях и, казалось бы, нужно рассказать больному о той ситуации, описать всё до каждого его пиксельного движения, чтобы уже начать пробовать восстанавливать его память. 

Но, конечно, Лёша этого делать не станет. Выкладывать все карты на их второй в жизни встрече для Саши совершенно не хотелось бы. Всё таки, даже если прошлый Саня, вроде как, сам ластился к нему тогда в квартире и выложил всю правду о том, что пристально наблюдал за ним целых три месяца, а потом играл с ним в тупую игру «угадай шпиона», специально изводя Деревяшкина, целиком и полностью наслаждаясь его реакцией — всё это совсем не означает, что нынешний Саня Парадеев будет иметь к шатену хоть какую-то долю заинтересованности и какого никакого влечения. Все-таки теперь их знакомство для Саши произошло не тогда в темном переулке, а здесь — в больничных покоях. Они не бросались в друг друга колкими фразами, пока один жаждал придушить другого, а этот другой специально доводил до точки кипения, своей забавы ради, и уж тем более! они не наблюдали скрытно друг за другом всё лето, даже не будучи знакомыми.

Сейчас это знакомство проходит совершенно спокойно, обыденно, ровно так, как обычно и происходит у большинства друзей. А Лёша наш, видимо, страдает латентным мазохизмом, раз такое знакомство приходится ему совсем не по душе. Другое дело — те привычные эмоциональные качели, по началу сплошная ненависть и неугомонное раздражение, а затем непрекращающаяся тревога и уверенное желание быть где угодно — лишь бы с ним. Ему нравилось бегать с блондином из крайности в крайность, как недодрузья-полупидоры больше, чем сохранять субординацию и уважать друг друга, как новых знакомых. И его ужасно пугал тот факт, что если Лёша откроет хоть чуть-чуть занавес своих потайных желаний в сторону кудрявого — он сочтет его за нервнобольного гомосека и вовсе оборвёт и так не особо крепкую связь между ними. И это не могло не выводить из себя, ведь именно Саня сделал Лёшу таким. Именно из-за него шатен стал тем, кем и подумать до этого не мог — стал сходить с ума по блондину с веснушками, который теперь первым будет посылать его далеко-далеко нахуй, как когда-то это делал Лёха. Ну, не иронично ли?

— Лёш? Ты чего завис-то?

Лёша моргнул — будто вернулся в тело после того, как душу выкинуло в стратосферу. Он даже не заметил, что всё это время нагло пялил на Саню, уже начиная прожигать дыру у него на лице.

— А? — вынырнул из собственных мыслей, будто со дна ледяного озера.

— Не, ничего... задумался просто.

Парадеев чуть приподнял брови, но, похоже, решил не давить. Он отставил пустую баночку йогурта, лениво ею постучав по столу.

— Ты такой странный, знаешь? — сказал он почти шутливо.

— Постоянно улетаешь куда-то, будто выпадаешь из жизни, еще и смотришь так, будто хочешь ко мне в голову залезть. Ох, Саня, если бы ты знал, насколько сильно я хочу туда залезть, — подумал Лёша, но вслух, конечно, только буркнул:

— Ты себе вообще не представляешь, насколько я странный.

Саша хмыкнул, принимая это за шутку — а Лёше выть хотелось от желания рассказать всё прямо здесь и сейчас, наплевав на последствия.

— Так... — кудрявый снова развалился на подушках, неосознанно потянувшись, и бинт на виске слегка сдвинулся. Лёша инстинктивно дернулся вперёд, будто хотел поправить, но в последний момент остановился, вцепившись пальцами в ткань своих джинс.

— Расскажи тогда... что-то про школу? Я все равно ничего про неё не помню, а мне ведь еще там год учиться.

— Про школу? — шатен откинулся на спинку стула.

— Да особо нечего рассказывать. Всё, как и везде — учителя черти, одноклассники идиоты. Кроме одной парочки... Ильи с Саней. Мы хорошо дружим, они единственные мои друзья там. Тебе они понравятся.

— Я общался с ними?

— Ну... можно сказать и так. Всё-таки прошло мало времени с начала учебного года.

— А с тобой? — смотрит пристально, наблюдая за реакцией, пока Лёша старательно пытается с этой реакцией совладать.

Дерьмо. Полное дерьмо. Из всего спектра эмоций и мыслей, проносящихся у шатена в голове, он выдает из себя лишь еле-заметное расширение век и слегка бегающий взгляд. Но даже этого Сане было достаточно, чтобы понять что-то для себя и сделать выводы.

— Ну, если коротко, то мы не были друзьями.

— Вот как... А почему же ты тогда решил меня навещать?

Ну, всё. Габелла. Что на это отвечать то? Может убежать прямо сейчас, ляпнуть что-то про срочные дела и больше никогда не возвращаться?

Я решил навещать тебя, потому что не могу и дня прожить без мысли о тебе, потому что ты с ума меня сводишь, даже не догадываясь об этом, потому что ты не был для меня другом, ты был явно кем-то большим, не любовником и не моей парой, ты был именно чем-то неподвластным для этого мира, тем, что нельзя было описать, используя любой толковый словарь всех библиотек планеты.

Лёша сглотнул — слишком резко, слишком шумно, будто проглотил камень. Горло пересохло. Руки вспотели, а шея разогрелась настолько, что казалось, ей можно разморозить холодильник.

— Ну? Ты опять улетел?

И ведь правда. Он улетел. Он только мысленно разложил перед собой целый склад запрещённой информации, которая вспарывала ему грудь изнутри. Казалось, что еще один такой пронзающий вопрос от белобрысого, Лёша вылетит отсюда, как подстреленная птица.

— Я... — он сглотнул снова.

— Просто подумал, что должен.

Саша чуть нахмурил брови в сомнительной ухмылке.

— «Должен»?

— Ну да. Ты пропал тогда после операции, и никто не знал, как ты там, никто не навещал. Мне... — Деревяшкин запнулся, пытаясь смягчить слова, чтобы они не звучали так, как звучали внутри.

— ...мне стало как-то... некомфортно. Не по себе. Вот и решил прийти, раз уж я заметил тебя во время перепалки с врачом и знал в какой больнице ты лежишь.

Врал. Нагло врал, но что ему оставалось? Кудрявый постоянно загоняет младшего врасплох, и ему ничего не остается, кроме как выдумывать ложь и отмазки на ходу.  Саша прищурился. Слишком проницательно, слишком по-старому, как будто его память не стирали, а просто поставили на паузу.

— Я, конечно, очень бы хотел тебе верить. Но, к сожалению, вчера я рылся по старым перепискам, в надежде, что с их помощью я смогу вспомнить хоть что-то, — блондин склонился к тумбочке, взял телефон и принялся водить пальцами по экрану.

— И вот.

Саша повернул экран, чуть вытягивая руку к лицу шатена, чтобы тот смог разглядеть написанное.

Ебаный пиздец.

Парадеев держал в руках их с Лёшей переписку.

— «Можешь смотреть на меня и без курева» — пишу я. «Следи за своим сердцем, а не за моими легкими» — отвечаешь ты, — зачитывал блондин, листая диалог большим пальцем.

— «Как ты вообще с таблетками совместил алкоголь?», «я их и не пил». Далее я пишу тебе «приходи», и диалог заканчивается, зато на следующий день я спамлю тебе извинениями хер пойми за что, а в истории звонков куча пропущенных от меня на твой номер.

Пока старший зачитывал переписку, Лёша ощутил, как его сердце не просто падало вниз — оно пробило дно, пробило фундамент, пробило всю твёрдую оболочку Земли к ебеням и вывалилось где-то в ядро планеты. В свете остальных, более важных событий, он совсем не держал мысль в голове о существовании этой переписки, не подумав о том, чтобы удалить её для двоих. Казалось, что она исчезла вместе с памятью Сани о Деревяшкине. И теперь ему нужно было снова срочно использовать все измученные извилины своего мозга, чтобы придумать новую отмазку и новую ложь во благо.

— Лёша. Это что, блять, всё такое? Я, что, пил алкоголь? Я в жизни никогда не пил, ты понимаешь? — Саня отложил телефон на одеяло экраном вверх, тихо задавая вопросы, без гонора, без упрека — словно боится спугнуть Деревяшкина чрезмерной настойчивостью и любопытством.

— Почему ты пишешь про моё сердце и таблетки? Ты... знал о моей болезни? Лёша снова молчал дольше положенного, на что тот встревоженно вскинул брови, но без напора, скорее с нервозной растерянностью.

— Знал.

Саша сжал пальцы в кулак — не от злости, а от того, что мозг пытался ухватить хоть что-то, хоть одну зацепку в признаниях Деревяшкина.

— Я... сам рассказал тебе?

— Ну, скажем так, что тебе пришлось.

Лёха говорил сплошными загадками, но даже у клишированной загадки есть логическое объяснение. Однако Лёшины загадки совершенно не имели даже шанса на возможность узнать ответ, ведь эти ответы были глубоко закопаны в недрах надломанной памяти светловолосого. И это его, если честно, начинало не по-детски раздражать.

— Так... Получается; во первых, ты знал о болезни, о которой я никому кроме врачей не рассказывал; во вторых, у нас была довольно странная переписка, — Саня перечислял и загибал пальцы, пока Лёша нервно тряс ногой, заставляя стул трястись вместе с ним.

— В третьих; я почему-то первый раз в жизни напился и просил прийти именно тебя, и в четвертых; в ночь перед операцией я звонил тебе порядка тридцати раз. Только тебе. И после всего этого ты говоришь, что мы не были друзьями. Не кажется, что какая-то несостыковка в показаниях, Лёш?

Шатен на секунду ощутил, будто воздух в палате стал гуще. Настолько гуще, что им можно было начинать давиться. Он поднял взгляд. И, к сожалению, поймал Санин, моментально начиная тонуть в привычном для Деревяшкина болоте из собственной тревоги. 

— Лёш, почему мне кажется, что ты постоянно увиливаешь от ответов? Ты ведь явно знаешь больше, чем говоришь.

— Я... — Лёша отвел взгляд, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Просто не хочу тебя напрягать всякими деталями.

— Напрягает как раз то, что ты их скрываешь.

Он чувствовал, будто шатен явно утаивает многое. Знал то, что именно он поможет отыскать затерянные воспоминания, но почему-то старательно не поддается. И даже добиться причины его скрытности он не мог.

— Прости. Я могу лишь сказать, что хочу для тебя только хорошего. Ты узнаешь всё, что тебе нужно. Только не сейчас.

— Почему? Почему не сейчас? — было видно, как у Парадеева начинает подгорать, хоть он и очень сильно пытался скрыть свою недо-агрессию.

А Лёша смотреть не мог, как тот мучается, пытаясь его расколоть. Видя, как брови светловолосого изгибаются в домике, а тело начинает непроизвольно дергаться от раздражения — хотелось со всей дури встать и вмазаться в ближайшую стенку, оставив ей в подарок картину из собственных мозгов, за то, что заставляет блондина чувствовать хоть каплю неприятного осадка в разговоре с ним.

— Мне пора, Сань. Прости еще раз, — Лёша поднялся со стула, наклоняясь к полу за своим рюкзаком, и почувствовал обжигающее холодом прикосновение на своем запястье.

— Стой.

Парадеев окольцевал его кисть, неожиданно для себя надавливая на чужую кожу сильнее, чем стоило бы. От этого осознания ослабил хватку, с шелестом выпуская запястье из собственной руки. Чуть замялся от этого жеста, но всё же продолжил:

— Ты придешь завтра?.. Если ты решишь пойти в школу, то ничего страш..

— Приду.

Вскинул глаза вверх сразу же, видя слабую и нежную улыбку напротив. И от этой улыбки хотелось верить каждому слову шатена, даже если на то нет совершенно никаких причин. Напротив — Лёша зарекомендовал себя, как человека, доверять которому было самой худшей идеей за последнее время. Как человека, который только и делал — что увиливал от ответов, скорее всего даже где-то приврал, скрывал правду, которая сильно смогла бы помочь светловолосому. Но именно этот человек, почему-то, не вызывал никаких сомнений в доброте его намерений, не вызывал ни единого чувства отвращения, ни капли разочарования.

Казалось, что если Лёшка скажет: «Вставай и бежим со мной сейчас же. Так надо.» — Саня встанет и побежит. Побежит, потому что тот сказал, что так надо. 

И это чувство всецелого доверия своей жизни и судьбы почти незнакомому человеку не могло не пугать. Будто тот парень уже неоднократно спасал ему жизнь, но доказать Саша этого не мог. Было очень странно в первый раз испытывать такое — не помнить ничего, что связывало бы с ним, но чувствовать эту связь на подсознании.

— Всё равно спасибо, что не бросаешь... — пробормотал Парадеев, почти не слышно, когда Деревяшкин уже дергал ручку входной двери палаты, но внезапно остановился.

— Я и не собирался, — мягко бросил Лёша, поворачивая голову в профиль, даже не подумав над ответом.

И только когда дверь за ним закрылась — он понял, что сказал. Понял то, насколько сильно это его разоблачает.

2756 слов, довольно длинная глава получилась, надеюсь не слишком утомила вас чтением.