глава 3. Линия излома.
С каждой милей, с каждым ночлегом в дешёвых мотелях и затерянных городках, Лола менялась. Не вдруг, не резко — но неотвратимо. Как лёд, который тает не от солнца, а от долгого, тёплого прикосновения руки, которая не задаёт вопросов.
Она по-прежнему говорила коротко. По существу. Но теперь иногда добавляла что-то ещё — почти невесомое. Саркастическую реплику. Наблюдение. Шутку. И если раньше её голос был сухой, как камень, теперь в нём иногда проскальзывала жизнь.
Она стала замечать вещи, которых раньше не видела. Как Дайн всегда оставлял ей последнюю чашку кофе. Как он смотрел в окно, когда думал, что она спит. Как он прикрывал её плечо, когда в дороге становилось холодно. Она ловила себя на том, что ждёт этих мелочей. Что привыкает.
Однажды они остановились в старом доме на краю леса — убежище одного из старых знакомых Дайна. Вечером Лола, переодевшись в мягкий тёмный свитер, вышла на веранду. Села на перила, обняв колени. Впервые за всё время — без оружия, без плана. Просто — быть.
Дайн вышел следом. Молча присел рядом. Долго смотрел вперёд, прежде чем заговорить:
— Я всё думаю, как ты держалась все эти годы. Без поддержки. Без слабостей.
— Не держалась. Просто не позволяла себе падать, — ответила она. — Когда под тобой никто не стоит, падать — роскошь.
Он кивнул. Понимал.
— А теперь?
Она посмотрела на него долго, словно что-то проверяла в его лице. И впервые сказала нечто совсем не в её духе:
— Теперь я думаю… может, мне уже не надо быть той, кто всё время идёт одна.
Он не стал отвечать. Только осторожно, медленно, будто спрашивая без слов, протянул руку. И она позволила — дотронуться до своей. Не убрала. Не спряталась. Оставила ладонь в его.
Эта ночь стала новой точкой отсчёта. С неё Лола позволила себе быть живой. Не слабой — а настоящей. Её холод остался снаружи, как старая броня. Но внутри росло нечто новое. Тёплое, пугающее, но необходимое.
И именно в этот момент — когда она начала чувствовать — прошлое ударило по ним снова.