Эхо

Год неизвестен. Место неизвестно.

Он бежал.

Ветки хлестали по лицу, оставляя рваные полосы на щеках и лбу, но он почти не чувствовал боли. Боль пришла позже — та, что гнездилась в боку, под рёбрами, куда вошёл клинок. Он зажимал рану левой рукой, но кровь всё равно сочилась сквозь пальцы — горячая, липкая, чужая в холодном ночном воздухе. Правая рука сжимала монету. Единственное, что имело значение.

Лес вокруг был древним. Таким древним, что даже луна, пробивавшаяся сквозь кроны, казалась моложе этих замшелых стволов. Под ногами хлюпала болотная жижа, сапоги проваливались по щиколотку. Где-то позади, пока ещё далеко, но неумолимо приближаясь, слышались крики. Гортанные, резкие, на языке, которого он не знал, но смысл понимал без перевода. Погоня.

— Я не успею, — прохрипел он сам себе. Голос сорвался на свистящий шёпот.

Ноги подкосились, и он рухнул на колени перед огромным валуном, поросшим мхом. Тем самым. Он знал этот камень. Знал каждый символ, выбитый на его поверхности, каждую руну, каждый штрих.

Дрожащими пальцами он прижал монету к груди. Металл был тёплым — он всегда был тёплым, даже в самые лютые морозы. Словно живой.

— Прости, — выдохнул он, обращаясь не то к монете, не то к лесу, не то к кому-то, кого давно не было в живых. — Я не смог. Не уберёг.

Крики стали ближе. Он слышал уже не только голоса, но и треск веток под чужими сапогами, лязг металла. Факелы — он видел их оранжевые отблески, пляшущие между стволами. Его искали. Его найдут.

Он подполз ближе к валуну. Каждое движение отдавалось острой болью в боку, перед глазами плыли чёрные круги. Монета в руке запульсировала — часто, тревожно, словно второе сердце. Она чувствовала его страх. Она чувствовала его смерть.

— Ты не должна достаться им, — прошептал он. — Слышишь? Не должна.

Он попытался активировать портал. Собрал остаток сил, прижал монету к углублению на камне, но символы даже не засветились. Перезарядка. Слишком рано. Всегда слишком рано или слишком поздно. Проклятие хранителя.

Голоса раздались совсем близко. Трое, может, четверо. Он слышал их дыхание, чувствовал запах — кислый, звериный запах людей, опьянённых погоней.

— Уходи, — приказал он монете. Глупо. Безумно. Но он верил, что она понимает.

И тогда случилось то, чего он не ожидал. Монета в его руке вспыхнула — не светом, нет. Она стала… прозрачной. Медленно, как утренний туман, она истаяла в его пальцах, оставив лишь слабое тепло на ладони. Не уничтожилась — переместилась. Исчезла из этого времени, из этого места, чтобы найти нового хранителя. Когда-нибудь. Где-нибудь.

Он усмехнулся разбитыми губами. Значит, легенды не врали. Монета сама выбирает, кому служить.

Из-за деревьев вышли трое. Высокие, закутанные в тёмные плащи, с факелами в руках. Один держал меч — лезвие было тёмным от его крови. Двое других остановились поодаль, освещая поляну.

— Где она? — спросил тот, что с мечом.

Он не ответил. Просто посмотрел на преследователя — взглядом, в котором не было ни страха, ни мольбы. Только странное, горькое облегчение. Он сделал всё, что мог.

— Я задал вопрос.

— А я не дам ответа, друг мой... — прохрипел он.

Меч вошёл легко, почти милосердно. Он упал лицом в мох, раскинув руки, и последнее, что почувствовал — запах сырой земли и хвои. Лес принял его. Лес помнил его.

Преследователи обыскали тело. Перевернули, обшарили каждый шов, каждую складку одежды. Заглянули в кошель на поясе — пусто. Разжали окоченевшие пальцы — ничего.

— Ничего нет, — растерянно произнёс один.

— Была, — процедил тот, что с мечом. Он смотрел на валун, на символы, тускло мерцавшие в свете факелов. — Была. Но теперь её здесь нет.

— Куда она делась?

Тот не ответил. Развернулся, вложил меч в ножны и молча ушёл в темноту. Остальные последовали за ним, оставив тело лежать...