Пациент с 202 палаты

Подростки пронеслись по столовой, как шквал: кто-то толкнул стул, кто-то швырнул скомканную салфетку, а тот самый парень, что кричал, ещё и хохотнул, будто только что выдал самую остроумную шутку на свете. Эхо смеха прокатилось между столами, и на секунду всё будто замерло — даже звяканье ложек стихло.

Арсений ещё сильнее втянул голову в плечи, будто хотел стать незаметным, раствориться в спинке стула, слиться с серой клеёнкой на столе. Он смотрел в тарелку, где остывал суп, и видел там только круги от бульона — ничего больше. Ни себя, ни Антона, ни этих ребят. Только круги.

Антон не стал кричать, не стал бросаться с упрёками — он знал, что от крика им только веселее. Вместо этого он медленно, очень спокойно подвинул к Арсению стакан с какао — так, чтобы тот мог дотянуться, не поднимая глаз. И только потом, наклонившись совсем близко, прошептал:

— Я сейчас должен уехать. Мне правда надо в больницу. Но я вернусь. Слышишь? Не сегодня, может, не завтра, но вернусь. И мы снова про неё поговорим — про девочку в жёлтом. Про зайца с оторванным ухом. Договорились?

Арсений едва заметно кивнул, всё ещё не поднимая взгляда. Пальцы его чуть дрогнули, когда он обхватил стакан — тёплый, тяжёлый, настоящий.

— А если вдруг кто-то снова начнёт… — Антон чуть помедлил, подбирая слова, чтобы не прозвучало как наставление, — ты просто смотри на этот стакан. Или на ложку. Или на пятно от капли на столе. На что угодно. И помни: их смех — это про них. Не про тебя.

Парень, который кричал, уже переключился на что-то другое — зацепил кого-то из своих, и теперь они гоготали уже над какой-то ерундой, будто и не было этой вспышки. Будто они и не оставили после себя эту тишину вокруг Арсения.

Антон ещё секунду посидел, будто хотел впитать в себя этот момент — чтобы, когда станет тяжело, вспомнить: вот он, Арсений, сжимает пальцами стакан, и это значит, что он держится. Потом он тихо встал, накинул куртку и, проходя мимо компании подростков, не посмотрел на них, не дал ни намёка на реакцию — только чуть замедлил шаг ровно настолько, чтобы один из них неловко замолчал, будто сам вдруг почувствовал, что тут не над чем смеяться.

Уже у самых дверей Антон обернулся. Арсений всё так же сидел, но теперь он чуть приподнял голову — не на подростков, нет, а туда, где только что был Антон. И в этом взгляде было столько тихой благодарности, что у Антона на секунду перехватило дыхание.

Он кивнул ему — один короткий, уверенный кивок, как обещание. И вышел.

Столовая снова наполнилась привычным шумом: кто-то спорил, кто-то громко звал друга, кто-то ронял вилку. Арсений посидел ещё немного, согревая ладони о стакан. Потом осторожно достал телефон, снова открыл ту самую фотографию — девочка улыбалась, будто ничего плохого и не бывает в мире. Он чуть улыбнулся в ответ, совсем незаметно, и тихо прошептал:

— Мы ещё про тебя поговорим. Чуть позже.

И, спрятав телефон, поднял голову. Не высоко, не так, будто бросает вызов, а просто — чтобы видеть, где он находится. Видеть дверь, через которую ушёл Антон. Видеть свет из окна. Видеть, что день ещё идёт.