Осколки света в сердце тьмы

Дождь хлестал по лицу ледяными плетьми, превращая разбитый асфальт в мутное месиво. Я бежала, спотыкаясь, чувствуя, как мокрые волосы прилипают к щекам, как кровь из разбитой губы растекается солёным металлом по языку. Где-то рядом раздавались крики: 

— Остановись, пока мы тебя не прикончили! Ты думаешь, сможешь убежать?! 

Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.

Трое мужчин настигли меня возле заброшенного склада. Самый крупный, с квадратной челюстью и крошечными свиными глазками, схватил за волосы, заставив вскрикнуть от боли. 

— Где чертов дневник? — буквально проревев от ярости, спросил он. — Твоя мамаша, слишком много знала и мы просто не можем не поинтересоваться, маленькая дрянь. — смакуя и растягивая каждое слово, сказал бандит.  

Его приятель, тощий, с желтыми зубами и уродливым лицом, рылся в моём рюкзаке, вытряхивая содержимое в лужу. Третий, молчаливый, с лицом, будто из камня вытесанным, обыскивал мои карманы. Я молилась, чтобы не нащупали потайной шов в подкладке рюкзака — там, между слоями ткани, лежал мамин блокнот в потрёпанном кожаном переплёте. 

— Ты что, язык проглотила? — резкий удар в живот заставил меня согнуться пополам. — Где дневник?! 

— Не... не знаю... — я выплюнула сгусток крови, чувствуя, что начинает накатывать тошнота. — Мама... никогда не показывала... 

Удары приходили один за другим, и каждый раз мир раскачивался, как картинка в мутной воде. Голова гудела, во рту был горький привкус железа. Сквозь пелену боли пробивался мамин голос — не громкий, а какой-то настойчиво-тихий, будто она стояла рядом и шептала: «Ты же помнишь, милая? В блокноте очень ценные бумаги, они могут изменить не только судьбы людей, но даже твою. Береги его, даже если не сможем сберечь мы с отцом». Эти слова держали меня на плаву, не давали провалиться в темноту.

Внезапно тишину разорвал пронзительный звонок — у кого-то из головорезов заиграл телефон. Желтозубый вытащил трубку, посмотрел на экран и побледнел так, что даже в тусклом свете фонаря было видно.

— Гентор звонит, — прошептал он, передавая телефон старшему.

Тот взял трубку, и я видела, как его лицо вытягивается, как он сжимает челюсти, слушая голос на том конце. Через несколько секунд он выругался — громко, смачно, так, что эхо разнеслось по переулку.

— Бросай девчонку. — рявкнул он, уже разворачиваясь. — Нас вызывают на сход, какая-то крыса проникла в архив, некоторые данные синдиката утекли. Шеф требует всех к себе.

Желтозубый замер.

— Как взломал? Кто?

— Я понятия не имею, придурок… — Здоровяк уже плелся к машине, даже не оглянувшись. — Но, если мы сейчас же не явимся нас с землей сравняют!

Кривозубый урод покосился на меня.
— Везёт тебе. Если выживешь — мы вернёмся. Но у нас сейчас дела поважнее, малышка.

Через мгновенье они исчезли. Я осталась лежать на холодном асфальте, грязь мерзко липла к лицу. Мне страшно и не понятно, что делать дальше, куда бежать? Куда прятаться? Звук капель стучал по крышам мертвых зданий и по моему дрожащему телу, где -то вдалеке были слышны ревущие моторы.

Поморщившись от боли, я увидела мужскую тень, накрывающую меня, и зажмурилась думая, что меня теперь точно убьют. Но вместо удара почему-то что-то теплое бережно коснулось меня.

Я попыталась сфокусировать взгляд и увидела молодого парня, крепкого, с резкими, но не грубыми чертами лица. И его глаза, голубые, как океан. В них не было ни злости, ни жалости — только какая-то спокойная глубина, от которой хотелось провалиться и не выныривать.

— Оставь меня... — выдохнула я шёпотом. Потому что я боялась, что если он останется, я поверю ему. А верить было страшнее, чем умереть.

— Слишком поздно, — сказал он, и в его голосе не было ни жалости, ни злости. Только какая-то усталая решимость. — Теперь ты моя проблема. 

Мне хорошо запомнился его голос. Провалившись в бездну усталости, мой разум был туманен, и я помнила, что мы уже находились в машине, где пахло кожей, табаком и чем-то неуловимо мужским. Мне помогли найти безопасное место хотя бы на время, обо мне заботился абсолютно чужой человек. Парень протянул мне бежевую футболку: 

— Переоденься. Я выйду. 

Когда он вернулся и сел в машину, я сидела уже в его футболке, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он молча открыл бардачок, и я увидела пистолет — чёрный, компактный, такой привычный в его руках. Что-то внутри меня дрогнуло, но не от страха. Я сглотнула и подняла на него взгляд, ожидая увидеть угрозу.

Но он вытащил не оружие, а два шоколадных батончика, развернул один и протянул мне. Я взяла его, чувствуя, как пальцы дрожат — от боли, бесконечного стресса и в этот момент мое внимание привлекла фотография, приколотая к бардачку.

Потрёпанный полароид. Немного выцветший, с загнутым уголком. На нём он сидел в лесу на поваленном дереве, а рядом — белый пес, похожий на швейцарскую овчарку. Он улыбался — искренне, открыто, совсем не так, как сейчас. Не той холодной маской, которую он носил. А так, будто его сердце было рядом с этим псом. Рядом висела ещё одна. Два весёлых силуэта стояли у озера, парень держал в руке пистолет — тот самый, что сейчас лежал в бардачке. Но в этом кадре оружие не выглядело угрожающе. Парень целился в утку, а пёс сидел рядом, высунув язык, и казался абсолютно счастливым.

Я перевела взгляд на него — на того же самого человека, который только что закрыл меня своей курткой и дал мне пропитание, то, что может хотя бы ненадолго успокоить мой бедный желудок. И впервые за весь вечер я не испугалась. Потому что человек, который так улыбается своей собаке, не может быть монстром, я чувствовала это.

Он проследил за моим взглядом, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то тёплое. Но он ничего не сказал. Просто кивнул на батончик в моей руке:

— Кушай, восстанавливай силы и грейся.

Тепло пронизывало не только тело, но и душу от его любезного жеста и слов.

Откусила кусочек, и вдруг поняла, что не ела сутки. Молочный шоколад таял на языке, странно контрастируя с привкусом крови. Глаза потихоньку сами закрывались... 

***

Я проснулась, в салоне было мирно и тихо. Через запотевшее стекло увидела голубоглазого спасителя — он сидел на бордюре, курил, глядя в ночное небо. В его позе было что-то одинокое и отрешённое. Как будто весь мир лежал у его ног, но ничто в этом мире не принадлежало ему. 

Медленно двинулась в его сторону, решила составить компанию. После отдыха двигаться стало намного легче. Достала ментоловые сигареты, а парень любезно протянул зажигалку.

— Спасибо, — прошептала я, и эти слова значили больше, чем могла выразить.

Наш диалог был похож на тихую беседу по душам, и я удивлялась как легко можно выложить душу незнакомцу всего за считанные минуты. Мы говорили странно легко — так, будто родные души, знавшие друг друга целую вечность, а не несколько часов. Он назвался Каином. Как библейский персонаж, отмеченный печатью проклятия. И с этого начался наш диалог — о грехах, о крови, о том, как тяжело нести груз чужой жизни на своих плечах. Я, которая выросла на маминых молитвах, говорила с человеком, чьё имя — символ первого убийства на земле. И в этом была какая-то горькая, почти священная ирония: мы обсуждали преступления, а в воздухе витало что-то похожее на исповедь. Только вместо священника был он, а вместо грехов — наши израненные души.

Разговор иссяк, оставив после себя странное послевкусие — как будто мы причастились чужой боли, и она стала нашей. В скором времени мы уже ехали молча, пока фары не выхватили из темноты силуэт старого мотеля. Он стоял у обочины, забытый и облупившийся, но его крыша ещё держалась, а в окнах не было света — а значит, внутри никого нет.