мертвые цветы.

дождь за окном не прекращался третьи сутки. он стекал по стеклу тяжелыми, мутными каплями, размывая огни ночного города в грязные желтые пятна. в квартире стояла полутьма, нарушаемая лишь редкими вспышками молний и холодным светом экрана телефона, который лежал на кухонном столе.

три часа ночи. четырнадцать пропущенных. четырнадцать молчаливых вызовов, превратившихся в глухую стену.

Серафим сидел на полу, обняв колени, и смотрел в одну точку. внутри него больше не осталось ни ярости, ни крика — только пустота. он знал этот сценарий наизусть. майская сказка с ее рассветами, лепестками яблонь и нежными обещаниями растаяла, как только настоящая жизнь потребовала от них не красивых слов, а душевных сил.

Андрей не справился со своими тараканами в голове, когда проблемы навалились густым комом, блондин не пришел к нему разговаривать — он привычно побежал туда, где можно было оглушить свою боль. в прокуренные залы, в грохот басов, в дешевый алкоголь и бессмысленный шум.

сначала это было раз в месяц. потом — раз в неделю. каждое такое «падение» сопровождалось одним и тем же: Андрей пропадал до утра, а Серафим умирал в тишине пустой квартиры, медленно собирая себя по кусочкам.

сухой щелчок дверного замка прозвучал как выстрел.

Серафим даже не вздрогнул. он медленно поднял глаза, когда в прихожую, покачиваясь и едва держась за косяк, зашел Андрей.

от него веяло перегаром, табачным дымом и сладковатым клубом. его светлые волосы были растрепаны, футболка у ворота растянута, а в разноцветных глазах не было ни капли осознанности. он был не просто пьян. он был в мясо.

—Сиима… — пьяно, сорванным голосом выдохнул Андрей, едва не задевая плечом тумбочку. —а ты чего не спишь?

Серафим молчал. он просто смотрел на него — бледный, с темными кругами под глазами. без единого слова. без единого упрека. и эта звенящая, мертвая тишина подействовала на пьяный разум Андрея сильнее любого крика.

улыбка мгновенно сползла с лица блондина. в его расфокусированном взгляде проскочила вспышка ужаса. он сделал шаг вперед, споткнулся о собственные кроссовки и упал на колени прямо перед Серафимом.

—любимый… — голос Андрея задрожал, срываясь на хриплый, отчаянный шепот. он не пытался подраться, не пытался оправдаться. он просто протянул дрожащие, горячие руки и судорожно вцепился пальцами в край худи Серафима. —не молчи.

—ты обещал, Андрей, — тихо проговорил Серафим. — ты обещал, что этого больше не будет.

—знаю. — выдохнул Андрей, уткнувшись лбом в колени Серафима, сжимая ткань одежды возлюбленного до побелевших костяшек. —я не хотел, я честно не хотел, они позвали.

Серафим смотрел на его растрепанную светловолосую макушку и чувствовал, как внутри него с треском рушится последнее чувство собственного достоинства. это была не любовь в привычном понимании. это был пиздец. удушающая зависимость, когда ты видишь, как человек тебя медленно убивает, но без него ты не способен продышать и секунды.

Андрей поднял голову.

—не уходи. — шептал Андрей, переползая ближе и обнимая Серафима за талию, уткнувшись носом в его шею.

Серафим зажмурился. у него больше не было сил бороться. он не стал его отталкивать.
напротив, Сима медленно, с вздохом поднял руки и зарылся пальцами в мокрые светлые волосы Андрея, притягивая его голову ближе к себе.

—ты убиваешь меня. — прошептал Серафим в темноту прокуренной кухни.

—прости.. — хрипел Андрей, целуя его шею, скулы, губы — горячими, сбивчивыми, пьяными поцелуями, пахнущими горьким алкоголем. — я все исправлю.

но оба они знали: ничего он не исправит.

завтра наступит мучительное похмелье. Андрей будет ползать на коленях, готовить завтраки, вымаливать прощение, заваливать цветами и окружать Симу невыносимой нежностью. неделю, может две, все будет идеально, а потом настанет очередной темный вечер, телефон перестанет отвечать, и бесконечный цикл начнется вновь.

Серафим ответил на поцелуй — горький, надломленный, лишенный романтики. он обнял Андрея за плечи, прижимая к себе.

они не разойдутся. у них не хватит сил вырваться из этой петли. они будут продолжать возвращаться друг к другу снова и снова — через предательства, обесцененные слезы и прокуренные ночи, медленно и с наслаждением превращая души друг друга в крошки.