Связанные

— Правда, спасибо за всё. Ты мой спаситель, Верн.

Подмигнув, она тут же развернулась и быстрым, чуть пружинистым шагом направилась к дверям бара — так, словно за этими дверями её ждала не просто подруга, а кусочек прежней жизни, который можно было снова собрать по частям.

Верн не успел ничего ответить. Он лишь молча улыбнулся, поднял стекло машины и плавно тронулся с места, направляясь в сторону дома. Фраза «Ты мой спаситель» звучала в его адрес не впервые, и каждый раз она действовала на него одинаково: сначала по венам разливалось тёплое, сладкое чувство нужности, будто он и правда сделал что‑то по-настоящему важное. А следом, почти сразу, приходило отрезвление — лёгкое, но неизбежное разочарование от того, как быстро такие слова растворяются в будничной суете, теряя свою силу.

После утреннего казуса с пижамой Верн решил заехать к себе домой и собрать вещи: следующие почти две недели он планировал провести у Роуи. Ему не хотелось пользоваться вещами её пропавшего друга — от них веяло чужими воспоминаниями, тяжёлыми и неуместными, будто он примерял на себя чужую судьбу.

Всю дорогу до своего района Верн был предельно сосредоточен на дороге. Он всегда так делал: вцеплялся взглядом в разметку, в зеркала, в мелькающие за окном дома, будто эта концентрация могла удержать его от падения в собственные мысли. Он боялся оставаться наедине с собой. Боялся тишины, которая в такие моменты начинала звучать слишком громко, вытаскивая на поверхность всё то, что он старательно прятал.

О нём в их маленьком пригороде говорили: «Хороший парень, из приличной семьи». Слова эти звучали как аккуратная, удобная характеристика, под которую легко подвести итог чьей‑то жизни. Но детство Вернона не было ни сказочным, ни особенно счастливым — просто в нём хватало тепла, чтобы не ожесточиться.

Его мама была доброй, немного мечтательной женщиной, годами лелеявшей образ большой, шумной семьи, где все друг за друга горой. Она хотела, чтобы дом звенел от смеха, чтобы по выходным все собирались за одним столом, чтобы даже ссоры были громкими, но обязательно заканчивались объятиями. Только жизнь не спешила соответствовать этой мечте.

Родного отца Вернон почти не помнил: тот ушёл ещё до того, как мальчик начал различать лица и голоса. Потом в их доме появился отчим — спокойный, работящий мужчина, который делал всё, что должен был делать взрослый: кормил, одевал, напоминал про уроки. Но между ним и Верноном так и не возникло той самой близости, когда можно просто сесть рядом и молчать, зная, что тебя понимают без слов. Отчим не лез в душу — и, возможно, это было даже к лучшему.

Мама любила сына, но её любовь была занята бесконечной борьбой за ту самую идиллию, которую она так хотела создать. Ей приходилось тянуть быт, подрабатывать, держать дом на плаву, и на долгие разговоры, на тихие «расскажи, как ты», на простое «я здесь» у неё просто не оставалось сил.

Поэтому Верн рос во многом сам. В детстве это означало: «поешь, когда найдёшь», «одевайся потеплее», «не мешай, у мамы сейчас сложный день». В подростковом возрасте —  «мы на смене, будь дома к десяти», «если что, звони на рабочий». Он не обижался. Просто привык. И научился быть самостоятельным раньше, чем многие его сверстники: сам собирал рюкзак, сам решал, что делать, если в холодильнике пусто, сам разбирался, когда в школе кто‑то пытался на него давить.

При этом он не стал жёстче, не закрылся, не отгородился от людей. Остался тем же Верноном — спокойным, внимательным, умеющим слушать. Он сам выстраивал свои ценности, сам определял приоритеты, сам учился отличать хорошее от удобного, искреннее от показного.

По жизни Верн был верным другом, приятным собеседником, харизматичным парнем, которому любая роль давалась с удивительной лёгкостью. Он мог найти подход к любому человеку, подстроиться под любую ситуацию, и эта психологическая гибкость порой даже пугала его самого. Казалось, он способен стать тем, кого от него ждут: надёжным, весёлым, понимающим. И он искренне получал от этого удовольствие — от улыбок, от смеха, от чужой благодарности, от ощущения, что он нужен.

Но за этой способностью быть удобным для всех прятался самый глубокий его страх: остаться одному. Верн не видел смысла в тишине вокруг себя. Для него чужие голоса, чужой смех, чужие истории были не просто фоном — они были воздухом, которым он дышал. Он цеплялся за любое приглашение, соглашался на любые планы, даже если они не казались ему особенно привлекательными. Ради того, чтобы не оставаться наедине с собой, он с готовностью шёл куда угодно.

И при этом у него не было по-настоящему близкого человека, с кем можно было бы не играть роль «хорошего парня», а просто быть. Не блистать, не поддерживать, не спасать — а просто сидеть рядом и молчать, зная, что тебя понимают. По крайней мере он остался в прошлом.

Подъехав к своему району и припарковав машину, Верн задержался на мгновение, глядя в зеркало заднего вида. В отражении он увидел слишком серьёзное, в каком‑то смысле тяжёлое лицо — будто на него наложили маску из усталости и чужих ожиданий. Неосознанно он пару раз улыбнулся собственному отражению, словно пытался искусственно стряхнуть эту тяжесть, вылепить из себя того самого «хорошего парня», который со всем справляется. Улыбка вышла натянутой, ломкой, будто треснула по краям.

Выйдя из машины уже с более приветливым лицом, он едва успел сделать шаг, как услышал знакомый голос:

— О, Верн, мальчик мой, как дела?

От неожиданности он на долю секунды замер, потом резко развернулся и увидел миссис Картер — она стояла у подъезда с хозяйственной сумкой в руке и смотрела на него с той самой улыбкой, в которой всегда было чуть больше любопытства, чем просто доброты.

— Миссис Картер! Здравствуйте! — выпалил Верн и тут же, сам того не замечая, потёр затылок — привычный жест, выдававший его нервозность.

— Давно тебя не видела дома! Как ты уже вымахал! Я и не успеваю за тобой: уже такой взрослый, на машине... А как мама? Не приезжала?

Верн слушал её монолог, удерживая на лице эту самую наигранную улыбку — ту, что он отработал до автоматизма. Ему уже не впервой было отыгрывать такие разговоры: кивать, улыбаться, говорить ровно столько, чтобы не пришлось объяснять лишнего.

— Всё хорошо, миссис Картер. Мама так и не приезжала...Работа, всё такое.

— Ну, понятно, понятно. Как всегда, — чуть перебивая, сказала пожилая женщина, словно эта фраза давно стала для неё привычной концовкой любой истории про чужие семьи.

Она чуть наклонила голову, будто собиралась сказать что‑то ещё, и вдруг понизила голос, будто делилась не новостью, а тайной:

— Слыхал новости про квартиру Эшей?

От фамилии «Эш» Вернона будто качнуло где‑то внутри, в самой глубине памяти, там, где прятались вещи, которые он изо всех сил старался не трогать. Мир на секунду стал слишком резким: асфальт под ногами — слишком твёрдым, воздух — слишком холодным, голос миссис Картер — слишком громким.

— Н‑нет... — пробормотал он, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Да уже купили их квартиру. Какая‑то новая семья, там совсем маленький ребёночек. Эх, а такие люди были, жалко что решили уехать из города и дочку их жалко, такая хорошенькая была...

Она цокнула языком, покачала головой, будто сама жизнь была для неё чередой неизбежных перемен, к которым оставалось только привыкать.

— Да. Ну ладно, миссис Картер, мне пора. Дела зовут. Я пойду. Хорошего дня! — Верн проговорил это уже на ходу, разворачиваясь в сторону дома, стараясь, чтобы голос звучал ровно, чтобы ни один звук не выдал, как внутри у него всё рушится.

— Пока, Верн. Маме передавай привет!

— Хорошо, — бросил он, уже не оборачиваясь.

На лестничной площадке, поднимаясь на свой этаж, он машинально опустил взгляд на свои руки — и только тут заметил, с какой невероятной скоростью они начали трястись. Это было не лёгкое подрагивание, а настоящая дрожь, будто по венам вместо крови бежала ледяная вода.

«Нет, нет, только не опять…» — мысль скользнула в голове, острая и паническая, как лезвие.

Он попытался буквально взять себя в руки: сжал кулаки, стиснул пальцы так, что ногти впились в ладони. Но это не помогало. Каждая следующая ступень становилась всё сложнее, будто лестница вытягивалась, становилась круче, а воздух вокруг — гуще, тяжелее, его становилось всё труднее втянуть в лёгкие.

На последнем пролёте, перед самым своим этажом, ноги вдруг перестали его слушаться. Колени подогнулись, и он сполз по стене на пол, не пытаясь этого скрыть или остановить. И вот уже тот самый весёлый, надёжный, «спасатель» Верн сидел на полу лестничной клетки, а по щекам у него катились слёзы — он даже не пытался их вытереть или спрятать, потому что сил не осталось ни на что.

Грудь сдавило так, будто на неё положили бетонную плиту. Он пытался сделать вдох, но воздух не шёл — он натыкался на невидимую преграду где‑то в горле, и от этого становилось только страшнее. Сердце колотилось где‑то у самого горла, отбивая рваный, безумный ритм, а перед глазами плясали тёмные пятна, словно кто‑то постепенно выключал свет.

В этом состоянии, когда реальность распадалась на отдельные, слишком яркие детали — холод бетонного пола под ладонями, шершавую поверхность стены, запах старой краски и сырости, — он снова увидел её. Рэйчел Эш.

Единственный человек, который видел в Верноне не «удобного парня», не спасателя, не того, кто всегда со всем справится, а просто человека. Единственная, кто была всегда рядом. Единственная, с кем он мог быть просто собой, без ролей и масок. Рядом с ней его внутренний шум будто становился тише, раздражение оседало, и можно было просто сидеть и молчать, зная, что тебя понимают.

Но в один утренний летний день — на том самом повороте, где позже машина Роуи сорвалась с трассы и ушла под воду, —  Рэйчел решила уйти сама. Буквально месяц назад. Верн возвращался с учёбы, когда ему позвонили. Несколько коротких фраз, от которых земля ушла из‑под ног: Рэйчел больше нет. Она спрыгнула в воду, и никто не успел её остановить. Он даже не успел ей сказать, насколько сильно её любит.

И вот теперь он снова сидел на полу, в полутёмном подъезде, и единственное, что у него получалось выговорить, было дрожащим шёпотом, будто эти слова могли удержать его на краю:

— Нет, я не могу… Нет, я не смогу без тебя… Нет, Рэй, я не могу…

Слёзы текли по щекам, смешиваясь с беспомощностью и виной, которая не отпускала ни на минуту. Он прижимался спиной к стене, будто она могла его удержать, и повторял эти обрывки фраз, как заклинание, которое должно было вернуть время назад, туда, где Рэйчел ещё была здесь, где он мог бы просто подойти к ней и сказать: «Останься. Пожалуйста, останься».

Но время не возвращалось. Лестница оставалась холодной, подъезд — тихим, а слова — беспомощными. Паническая атака накрывала его волнами: то сжимала грудь так, что казалось, сердце вот‑вот разорвётся, то отступала на секунду, давая глотнуть воздуха, чтобы тут же накатить снова, ещё сильнее.

Где‑то далеко хлопнула дверь, кто‑то прошёл по коридору и вызвал лифт, но Верн не реагировал. Для него сейчас не существовало ничего, кроме этого узкого пространства между стеной и полом, между прошлым и настоящим, между «было» и «уже никогда не будет». И в этой тишине, нарушаемой только его прерывистым дыханием и шёпотом имени, которое он не мог отпустить, он наконец‑то позволил себе быть не сильным. Позволил себе быть просто разбитым.

Постепенно рывки дыхания стали чуть реже, будто кто‑то понемногу ослаблял тугую петлю на горле. Верн всё ещё сидел, прижавшись спиной к стене, но теперь он уже не шептал, а просто дышал — рвано, с паузами, цепляясь за каждый глоток воздуха, как за что‑то настоящее.

Он опустил голову, уткнулся лбом в согнутые колени и замер, позволяя тишине подъезда — привычной, будничной, с далёким гулом лифта и чьим‑то приглушённым разговором этажом выше — окутать его. Эти обычные звуки, которые он обычно не замечал, сейчас работали как якорь: они напоминали, что мир не рухнул, он просто здесь, в старом доме, на своей лестничной клетке, и прямо сейчас ему не нужно быть ни сильным, ни нужным, ни спасителем.

Дрожь в руках не ушла совсем, но стала тише, словно превратилась из судороги в лёгкое, усталое подрагивание. Верн медленно разогнул пальцы, разжал кулаки, чувствуя, как ногти оставляют на ладонях тонкие, почти незаметные полумесяцы. Он провёл ладонью по лицу, стирая остатки слёз, и на секунду задержал руку на щеке — будто проверял, что это всё ещё он, всё ещё здесь.

Он оперся ладонью о пол, медленно, будто каждое движение давалось с усилием, поднялся на ноги. Сначала колени предательски подогнулись, но он удержался, вцепившись в холодный металл перил. Ещё мгновение — и он смог выпрямиться, расправить плечи, не до конца, но достаточно, чтобы снова почувствовать себя человеком, а не свёрнутым в комок страхом.

Шаги до двери были тяжёлыми, будто он шёл по вязкому песку, но с каждым шагом паника отступала ещё на полшага. У двери он на секунду замер, достал ключи из кармана, и пальцы снова предательски дрогнули — ключ звякнул о металл, и этот звук, резкий и реальный, снова вернул его в тело.

«Просто открой дверь, — повторил он про себя, как мантру. — Просто открой и войди. Остальное потом».

Он вставил ключ в замок, повернул, услышал знакомый, чуть скрипучий щелчок — и этот звук прозвучал как разрешение: можно.

Дверь поддалась не сразу, чуть зацепилась за косяк, как всегда, и Верн толкнул её чуть сильнее, чем нужно. В квартиру хлынул запах дома — не яркий, не праздничный, а тот самый, привычный: старая древесина, немного пыли, лёгкий оттенок кофе, который он варил пару дней назад. Этот запах не был идеальным, но он был своим, и от этого на секунду стало легче.

Верн закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и на мгновение закрыл глаза. Тишина в квартире была другой, не подъездной: она была не пустой, а защищённой, будто стены сами держали его, не давая снова рассыпаться.

Он сделал ещё один глубокий вдох, на этот раз без боли, и медленно отлепился от двери. Прошёл в коридор, не включая свет, потому что сейчас полумрак казался уютнее, чем резкие лампы. Скинул кроссовки, не расшнуровывая, просто стащил их, будто сбрасывал с себя что‑то лишнее, тяжёлое.

На кухне он налил стакан воды из‑под крана, не глядя, и пил медленно, маленькими глотками, чувствуя, как холодная вода скользит по горлу, возвращая ощущение тела. Капли стекали по подбородку, он не вытирал их — ему было всё равно. Сейчас ему нужно было просто быть здесь, в этой квартире, в этом моменте, без ролей и без необходимости быть для кого‑то опорой.

Когда стакан опустел, Верн поставил его на стол чуть громче, чем хотел, и звук стекла о дерево прозвучал в тишине как точка.

Он подошёл к окну, отодвинул штору и посмотрел вниз, на знакомый двор: на детскую площадку с пустыми качелями, на фонарь, который мигал, как будто собирался вот‑вот погаснуть, на припаркованные машины, среди которых стояла и его. Всё было на своих местах. Мир не развалился.

Верн ещё немного постоял у окна, глядя на город, который продолжал жить своей жизнью, и наконец развернулся, чтобы пройти в комнату. Он знал, что завтра, или через час, или даже через пять минут страх может вернуться. Но сейчас он справился. Сейчас он был здесь, в своей квартире, и этого было достаточно.

Собирая вещи для временного переезда в дом Роуи, Верн машинально поглядывал на телефон, будто тот мог выдать какой‑то скрытый смысл, подсказку, как ему дальше жить. В какой‑то момент экран ярко вспыхнул и тут же погас — очередное сообщение от мамы.

Он взял телефон, скользнул взглядом по строчкам:

«Привет, как дела?»

И, не задумываясь, будто по заученному сценарию, напечатал в ответ:

«Привет, всё хорошо».

Если пролистать их переписку, там годами тянулась одна и та же тихая рутина: «Привет, как дела?», «Всё хорошо». Никаких исповедей, никаких бурь — только эти аккуратные, безопасные фразы, которые удерживали связь, не требуя настоящей близости. Для Верна в этом даже была своя форма заботы: он знал, что если вовремя не ответит, мама начнёт звонить, потом писать всем его знакомым, потом, возможно, даже сядет в машину и приедет, не разбираясь, день сейчас или ночь. Она свернёт горы, если сыну понадобится помощь.

Но вживую он не видел её уже больше четырёх лет. И если шестилетний Верн скучал по маминой стряпне, по её запаху, по тому, как она просто была где‑то рядом, то нынешний Верн скучал скорее по ощущению, что кто‑то в этом мире держит тебя в фокусе своего внимания, будто ты — не просто ещё один человек среди тысяч, а единственный, ради которого стоит всё бросить.

При этом сам он никогда не напишет: «Мне плохо, помоги». Даже мысль об этих словах отзывалась внутри неловкостью, почти стыдом, будто просить о помощи — значит признаться в собственной несостоятельности. Он понимал головой, что это старые установки, что просить поддержки — нормально, что курсы по психологии не зря учили его замечать эти ловушки. Но чувства не слушались логики. Поэтому для мамы у него всегда всё было «хорошо» — даже когда внутри всё трещало по швам.

Продолжая собирать небольшую сумку, он раскладывал вещи с какой‑то преувеличенной тщательностью: аккуратно складывал футболки, закручивал провода наушников, ставил зубную щётку ровно в угол чехла. Эти мелкие, упорядоченные действия помогали держать себя в руках, не давать мыслям снова сорваться в ту тёмную воронку, где он сидел на полу в подъезде.

Телефон снова запиликал, на этот раз настойчиво, будто хотел прорваться сквозь его попытки собраться. Верн вздохнул, закатил глаза и пробормотал чуть слышно:

— Опять ты...

Это была знакомая девушка, которая явно хотела стать гораздо ближе, чем просто знакомая. В её сообщениях всегда сквозило нетерпение, желание ускорить то, что Верн вообще не стремился ускорять. Он не был против неё — просто не хотел ни обещать лишнего, ни притворяться, что готов к тому, к чему не готов.

На вопрос, занят ли он на выходных, он ответил уклончиво:

«Пока не знаю. Давай ближе к выходным спишемся, тогда скажу».

Это был его привычный компромисс: не отталкивать, но и не подпускать. Ему в целом было сложно угодить в отношениях. Найти ту самую, для которой он захочет быть не «удобным парнем», а настоящим, без фильтров и масок, — это было настоящим заданием со звёздочкой: красиво, сложно, почти невыполнимо. Но если бы он её встретил, то ради одной её улыбки, ради искры в её глазах он был бы готов на всё.

Дособирав вещи, Верн остановился посреди комнаты, окинул её взглядом — обычная, немного захламлённая, но своя. И вдруг почувствовал, как по спине снова пробежал лёгкий озноб, напоминание о недавней атаке, о слабости, которую он так старался не замечать.

— Душ, — проговорил он вслух, будто убеждая себя, что это самое правильное, самое простое решение прямо сейчас.

Тёплая вода должна была смыть не столько пыль и усталость, сколько это липкое ощущение уязвимости, которое никак не хотело отставать. Он закрыл сумку, положил сверху ключи, задержал ладонь на холодной металлической поверхности, будто проверяя: да, он всё ещё здесь, он всё ещё может делать обычные вещи.

Потом прошёл в ванную, включил воду, дождался, пока пар начнёт медленно заполнять комнату, и только тогда стянул с себя одежду. Под струями воды дрожь понемногу уходила, растворялась, уступая место тяжёлой, но спокойной усталости. Верн стоял, опустив голову, позволяя воде бить по плечам и спине, будто она могла смыть и те слова, которые он так и не сказал Рэйчел, и ту вину, что тянула его вниз, и даже это странное, неловкое «всё хорошо», которое он снова отправил маме.

Первые прикосновения были механическими, почти брезгливыми. Он провёл ладонями по плечам, животу, пытаясь смыть не столько физическую грязь, сколько липкий осадок собственной беспомощности. В голове вспыхивали обрывки недавнего кошмара: ледяной пол подъезда, дрожь в коленях. Но разум, спасая психику от перегрузки, сработал как предохранитель. Образы смерти и вины начали тускнеть, вытесняемые чем-то простым, телесным, требующим кислорода.

Внезапно память подбросила Роуи. Ту самую их первую встречу у неё дома, когда она открыла ему дверь сонная, растрёпанная, кутаясь в футболке, из-под которой виднелись только тонкие длинные ноги. Вспоминая её силуэт в утреннем свете, очертания груди под мягкой тканью, то, как она неловко поправляла волосы, Верн почувствовал горячую, неконтролируемую волну внизу живота. Тело отреагировало быстрее воли, предательски твердея вопреки стыду.

— Нет, боже, фу, нельзя таким быть, — хрипло выдохнул он в шум воды, упираясь лбом в холодный кафель.

Он попытался отогнать наваждение, переключиться на что угодно — на планировку комнаты Роуи, на скрип тормозов, на лицо миссис Картер. Но толи взвинченные до предела нервы искали любой клапан для сброса давления, толи это было банальное, животное желание просто почувствовать себя живым, процесс уже невозможно было остановить. Сопротивление длилось недолго; спустя пару минут он сдался перед физиологией. Дыхание стало рваным, прерывистым, смешиваясь с гулом льющейся воды.

В голове он уже капитулировал, лихорадочно выстраивая стену оправданий:

«Это просто стресс. Я перенервничал. Мне нужно снять напряжение, успокоить пульс».

Оправдывая себя этими сухими, медицинскими словами, он накрыл ладонью пах. Сначала движения были неуверенными, сбивающимися, затем он поймал ритм — ускоряя его на секунду, чтобы поймать жаркую волну, и тут же намеренно замедляя, оттягивая разрядку, выжимая из тела последние остатки адреналина. Дышать становилось всё труднее, воздух обжигал лёгкие. Теплая вода продолжала своё обманчиво-успокаивающее дело, смывая границы реальности.

В сознании картинка окончательно сорвалась с якорей. Это была уже не та сонная девочка в футболке. Роуи здесь, сейчас, в его руках. Он чувствует бархат её кожи под пальцами, видит близко-близко её блондинистые пряди, прилипшие ко лбу. Она сидит на нём верхом, опираясь руками о его мокрую грудь, и её невольные тихие стоны тонут в шуме душа. Его ладонь скользит выше по внутренней стороне бедра девушки, забирается глубже, и от этого воображаемого касания колени подгибаются.

Не дойдя в мыслях до финала, в реальности тело дошло до края. Ещё пара резких движений ладони, сведённые судорогой мышцы пресса, и Верн грубо, низко, почти с животным рычанием простонал в кафельную пустоту. Горячие капли продолжали бить по лицу, безжалостно смывая всё сразу: грязь прошедшего дня, жгучий стыд за собственную похоть, слабость сломленного парня и эту солёную горечь во рту. Оргазм был острым, почти болезненным спазмом, который выжег изнутри ту самую уязвимую, жалкую версию Верна, оставив после себя лишь звенящую пустоту и тяжёлое удовлетворение.

Восстанавливая дыхание, парень закончил водные процедуры. Выключил воду. Обернулся полотенцем, а затем оделся в свежее, чистое бельё и джинсы.

Он точно знал: всё, что произошло за последние несколько часов — бетонный пол, имя Рэйчел, сорванное с губ, и этот отчаянный, грязный спазм в душе — останется похороненным здесь, между четырьмя стенами этой квартиры. Никому, ни единой живой душе, он никогда не позволит увидеть эти швы. Для мира он снова застегнёт пуговицы, расправит плечи и станет тем самым надёжным, чуть насмешливым парнем, которому любая роль даётся с удивительной лёгкостью. Вода смыла следы, но рубцы внутри никуда не делись — они просто спрятались чуть глубже, ожидая своего часа. Взяв собранную сумку, Верн щёлкнул замком и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

На улице утро уже вступило в свои права, но делало это неохотно, будто не хотело брать на себя ответственность за новый день. Небо было серым, с тяжёлыми, набухшими тучами, которые обещали дождь, но никак не могли решиться его пролить. Воздух пах мокрым асфальтом и чем‑то металлическим, городским.

И именно в этот момент, когда город будто затаил дыхание между ночью и днём, телефон в кармане резко завибрировал, разрывая эту короткую, обманчиво спокойную паузу. Он вытащил его, глянул на экран — Элизабет. В груди что‑то дёрнулось: он ещё помнил, как они в больнице, пока Роуи приходила в себя, наспех обменивались номерами «на всякий случай». И вот этот «всякий случай» наступил.

— Привет, Вееерн, — протянула Бетти, и даже сквозь динамик телефона чувствовался этот густой, тягучий оттенок алкоголя в её голосе: слова будто слегка расплывались, теряли чёткие края.

— Привет. Тебе чего? — спокойно проговорил Верн, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без упрёка.

— Мм, приедь, забери нас с Роуи. Я уже нагулялась... — она сделала паузу, будто пыталась собрать мысли в кучу, и добавила: — Да, она, я думаю, тоже. Мы возле клуба «Ноктюрн».

Верн на секунду прикрыл глаза. В голове мелькнула раздражённая мысль — ему не нравился этот пьяный, расслабленно‑беспомощный тон. Но следом пришло другое, более сильное чувство: лучше он заберёт их в таком состоянии, чем эти улицы, этот клуб и случайные парни, которые всегда крутятся рядом, когда девушки чуть теряют бдительность.

— Роуи там с тобой тоже? — уточнил он, всё так же спокойно, хотя внутри уже начинал собираться привычный рабочий настрой: план, маршрут, действия.

— Даа, она вот рядом стоит, на небо смотрит… — голос Бетти стал тише, будто она повернулась к подруге и смотрела на неё, пытаясь понять, что вообще происходит.

— Хорошо. Ждите. Я скоро, — коротко бросил Верн и, не дожидаясь ответа, сунул телефон обратно в карман.

Он сел в машину, захлопнул дверь, отрезая от себя уличный гул, и на мгновение замер, уперев ладони в руль. Перед глазами на секунду всплыла картина: Роуи, стоящая посреди ночи и смотрящая в небо, будто ищет там ответы или просто пытается удержаться на краю реальности. А рядом — Бетти, которая уже не чувствует границ, не видит опасностей, потому что алкоголь стёр их из её восприятия.

«Только без спешки, — мысленно одёрнул он себя. — Спокойно, по дороге».

Мотор мягко зарычал, и машина плавно тронулась с места. Верн ехал не быстро, но уверенно, будто скорость сейчас была не главным: важнее было сохранить эту собранность, эту холодную ясность, которая позволяла ему быть тем самым человеком, к которому все идут, когда становится тяжело.