Семейные узы

  Чёртова студия. Чёртовы продюсеры с их лицемерными улыбками, раздутым эго и совершенно идиотскими вопросами, от которых скулы сводило судорогой.

      — Том, скажи, после такого успеха фанаты ждут нового витка. Как вы с Биллом оцениваете ваши творческие горизонты на ближайший год? — щебетала молоденькая журналистка из глянцевого издания, прожигая меня взглядом своих накрашенных глаз.

      Я сидел на этом чертовом белом диване в стеклянном аквариуме офиса в Санта-Монике, механически кивал в нужные моменты и чувствовал, как внутри меня закипает раскаленная лава. В пальцах до боли сжимался холодный железный медиатор — я метал его из стороны в сторону, едва удерживаясь, чтобы не запустить им в эту идеальную камеру. Какого хера я вообще согласился на этот цирк? Контракты, промо-кампании, этот проклятый Лос-Анджелес, который снаружи казался солнечным раем, а изнутри выжигал нас дотла.

      Но хуже всего было другое. Мысли упорно сбегали из этой студии, возвращаясь туда, в особняк.

      А главное — зачем я оставил дом незапертым?

      Точнее, дверь. Дверь в то самое левое крыло. В мою спальню, где сокрыт весь тот мусор, который мы так тщательно прячем от прессы, от камер, от безумных фанаток.

      В груди всё горело. Злость пульсировала в висках тяжелым, глухим гудком локомотива, заглушая голос менеджера. Перед глазами неотвязно стоял вчерашний образ: эта девчонка, Леа. В своем огромном сером свитшоте, который висел на ней мешком, босиком, с растрепанными волосами. И главное — с тем самым золотым листком папоротника на шее. Черт меня подери, зачем я сам же сунул его ей в руки? Какой-то безумный, первобытный, животный порыв, от которого теперь не было спасения.

      Она ходит по моему дому, дышит моим воздухом, пропитывается запахом этого проклятого места. Смотрит своими огромными, слишком умными глазами, в которых читается гораздо больше, чем мне бы хотелось видеть. Она же не просто гостья. Она видит всю ту безупречную, фальшивую картинку, которую мы с Биллом выстраивали годами перед всем миром, и уже сейчас, сама того не осознавая, норовит содрать с неё этот глянцевый фасад.

      — Том? Ты меня слышишь? — голос Билла пробился сквозь пелену мыслей, выдергивая меня в реальность.

      Я резко скосил взгляд на брата. Билл сидел рядом, безупречный, сияющий своей фирменной, отточенной до миллиметра улыбкой для камеры. Он профессионально отшучивался на очередной тупой вопрос интервьюера, с легким смешком перетягивая внимание на себя. Но я-то знал Билла лучше, чем кто-либо на этой планете.

      Под этой идеальной маской рок-звезды в нем сейчас бушевало точно такое же лихорадочное замешательство. Я видел, как на секунду дрогнули уголки его губ, как фальшиво прозвучал его смех, когда он краем глаза заметил мое состояние. Билл нервно поправил манжет своего синего костюма, пальцы его слегка подрагивали. Он чувствовал то же самое: этот хрупкий мир, который мы создали, чтобы выжить, трещал по швам. И появление Леа стало той самой искрой, которая могла в любой момент разнести всё к чертям.

      Мы оба понимали, что заигрались. Но если Билл пытался замазать трещины своей привычной мягкостью и заботой, то меня от этого фарисейства выворачивало наизнанку.

      Внутри всё сжалось в тугой, звенящий комок. Если она сейчас там — если она дотронулась до того зеркала, если увидела осколки…

      Я резко дернулся на диване, едва не опрокинув журнальный столик, и оборвал интервьюера на полуслове:

      — Извините. Срочный звонок. Мне нужно ехать.

      Педаль газа была вдавлена в пол до упора, мотор ревел, захлебываясь на предельных оборотах, а черный внедорожник летел по раскаленному асфальту шоссе так, будто за нами гналась вся дорожная полиция Калифорнии со всеми своими мигалками и вертолетами. В ушах стоял сплошной гул, ладони на руле покрылись холодным по́том, а в голове билась лишь одна навязчивая, безумная мысль: опоздаю. Каждая машина в потоке казалась тупым препятствием, каждый поворот — потерей драгоценных секунд.

      Я резко свернул с шоссе к нашему холму, шины пронзительно взвизгнули на повороте, оставляя черные следы на асфальте.

      Влетел в ворота, даже не дожидаясь, пока они откроются до конца, и затормозил так резко, что машину качнуло вперед. Выпрыгнув из салона, я взбежал по ступеням крыльца, ударил кулаком по массивной входной двери и толкнул ее с такой силой, что она с грохотом врезалась в стену.

      — Леа! — сорвался голос, сухой и хриплый, разрезая звенящую, стерильную тишину холла.

      Паника, острая, колючая, прошивающая насквозь, царапнула изнутри грудную клетку. И в этот момент меня окатило ледяным потом. Я вспомнил. Черт возьми, я вспомнил, как в утренней ярости захлопнул дверь в левое крыло, не дотянув её до конца. Дверь в спальню осталась приоткрытой. Туда, куда даже клининг не смеет соваться без моего личного, грозного разрешения. Туда, где под замком и плотными шторами гниют все те скелеты в шкафу, которые мы с Биллом так отчаянно, так профессионально прячем от глянцевых журналов, от безумных фанаток на автограф-сессиях и даже друг от друга. От нашего собственного отражения в зеркале.

      Я сорвался с места, взлетая по мраморным ступеням на второй этаж через две на третью, не чувствуя под собой ног. Сердце колотилось где-то в горле, глухо, тяжело, отсчитывая секунды до катастрофы.

      Только не туда. Только не она.

      Ей нельзя было видеть этот филиал ада. Нельзя было знать, во что превратилась моя жизнь за закрытыми фасадами этой грёбаной калифорнийской виллы. Брак, который задумывался как идеальный маркетинговый ход, как красивая обложка для нового альбома, сгнил изнутри уже давным-давно — задолго до того, как этот дом вообще появился на чертежах архитекторов. Мы жрали друг друга поедом, выплескивая всю накопленную желчь в этих стенах. И теперь эта девчонка стояла прямо посреди руин моего личного кораблекрушения.

      Я толкнул тяжелую дубовую створку. Она подалась бесшумно.

      Она стояла у массивного шкафа. Бледная, испуганная до дрожи в коленях, зажатая между безупречно белой стеной и полированным темным деревом, как загнанный в угол зверёк.

      Вокруг неё простиралось абсолютное, зловещее поле боя. На полу у прикроватной тумбы валялись искрящиеся на солнце осколки серебряной фоторамки — та самая улыбающаяся физиономия моей «идеальной» жены под паутиной трещин. Угловое зеркало в полный рост было превращено в паутину из битого стекла, в центре которой зияла дыра от брошенного стакана. А на дорогом паркете маслянистыми, багровыми разводами застыли следы раздавленной помады — будто кто-то пытался растоптать не косметику, а живую плоть. Выжженное поле моего брака, разбитого вдребезги. Всё то, от чего я сбегал каждое утро, садясь в машину.

      Внутри меня всё оборвалось. Раскаленная ярость, с которой я летел сюда через весь город, испарилась за одну долю секунды. На её место пришла ледяная, сосущая под ложечкой пустота. Воздух в комнате стал густым и удушливым, пропитанным запахом табака, дорогого женского парфюма, который уже вызывал физическую тошноту, и пепла.

      — Ты… — вытолкнул я хрипло, чувствуя, как саднит пересохшее горло, будто меня душили невидимыми нитями. — Ты какого чёрта здесь забыла?

      Я сделал шаг вперед — тяжелый, ватный. И встал напротив неё, упираясь ладонями в деревянный корпус шкафа по обе стороны от её головы, полностью отрезая путь к отступлению. Внутри всё вопило, металось. Мне хотелось заорать на неё во всю мочь, вышвырнуть вон из этого склепа, заставить силой вытравить из памяти всё, что её глаза успели зафиксировать.

      Она видит слишком много. Видит трещины на фасаде, которые мы годами замазывали штукатуркой из контрактов и публичных улыбок. Видит, что за роскошными стенами скрывается не жизнь рок-звезды, а распад.

      Но вместо крика я сник. Тяжело опустил голову на собственные согнутые руки, упираясь лбом в дерево, пытаясь удержать руль собственного рассудка, который окончательно шёл юзом. Плечи мелко дрожали. Я задыхался в этом пространстве собственных ошибок, чувствуя, как рушится последняя стена, за которой я прятался от всего мира.

      — Помощь.

      Блять. От этого слова внутри всё сжалось в тугой, звенящий узел, готовый лопнуть от малейшего натяжения. Ей, блять, показалось, что она может это исправить. Протянуть свою тонкую, чистую руку и потушить пожар, в котором я сам сгораю заживо уже черт знает сколько времени. Наивная, глупая девчонка. Она понятия не имеет, в какой ад сунула свой нос, думая, что тут можно спасти хоть что-то.

      — Заткнись, — прохрипел я, чувствуя, как нехватка воздуха сдавливает грудь железным обручем. — Заткнись, Леа. Ты ничего не знаешь. Ты не имеешь права видеть меня таким.

      Моя рука сама — помимо любой воли, на каком-то слепом, животном рефлексе — метнулась вперед и вцепилась в её подбородок. Я заставил её смотреть на меня, не давая отвести взгляд. В этот сумасшедший момент весь огромный мир вокруг нас просто перестал существовать, сузившись до размеров этой крошечной точки соприкосновения. Запах её кожи — чистый, живой, резко контрастирующий с мертвым тлением этой комнаты, её испуганное дыхание, дрожь в густых ресницах — резал по моим обнаженным нервам острее любых осколков стекла на полу.

      Воздух между нами стал густым, раскалённым добела, почти осязаемым. И в следующую секунду в голове пронеслась страшная, отчаянная мысль: поцеловать её — не такая уж плохая идея.

      Эта мысль ударила под дых сильнее любого кулака.

      Она же сестра.

      Пусть не по крови. Ни капли общей ДНК — ни со мной, ни с Биллом, ни с нашим проклятым семейством, в которое её запихнули бумажки из опеки. Для всего мира, для фанатов, для нашего безупречного публичного имиджа она — сестра, потому что так проще. Но между нами не было никакой генетической связи. Ни единой общей нити.

      И от этого осознания внутри всё вспыхнуло с новой, удушающей силой. Если бы она была родной — по-настоящему, до мозга костей, — этот запрет стоял бы между нами нерушимой бетонной стеной. Но она не была мне никем по крови. Совсем чужой человек, которого просто швырнули в наш дом под видом родственницы. И оттого этот безумный, греховный порыв переступить черту переставал быть чем-то табуированным по закону природы. Он становился самым опасным, запретным искушением на свете, от которого срывало крышу в сто раз сильнее.

      Расстояние между нашими лицами продолжало сокращаться само собой, подчиняясь какой-то дикой, извращенной гравитации. Я видел, как её зрачки расширяются, поглощая свет, превращая глаза в две бездонные черные пропасти. Видел, как её пальцы судорожно вцепляются в мою старую майку, притягивая меня ближе, стирая последние границы. Еще доля секунды — и мне стало бы плевать на всю эту грёбаную конспирологию, на камеры, на весь окружающий мир. Я готов был сорваться.

      Но тут между нашими лицами, как раскаленное лезвие, резко и холодно впился золотой листок папоротника.

      Металл кулона ударил в грудь, как ледяной душ в разгар лихорадки. Меня откинуло назад так резко, будто в меня всадили высоковольтный разряд тока. Я отшатнулся, едва не сбив бедрами тумбочку, и вцепился пальцами в собственные длинные волосы, с силой сминая их, пытаясь выскрести, вырвать из головы этот лихорадочный морок.

      — Блять… — выдохнул я хрипло, уставившись в пустоту разбитого зеркала, где моё искалеченное отражение смеялось мне в лицо.

      Собрать себя по кусочкам уже не получится. Я прогнал её, рявкнув приказ убираться немедленно, заставив себя отвернуться, чтобы она не увидела, как мелко дрожат мои плечи. Я спасал её. Спасал от себя самого, потому что прекрасно знал: если она останется ещё на минуту, я уничтожу её точно так же, как всё остальное в этой комнате.

      Когда позже вечером хлопнула входная дверь и я услышал звонкий смех Билла из гостиной, я сидел внизу у барной стойки, тупо глядя на пустой стакан со льдом. Билл поднялся наверх к ней, окружив её заботой, теплом, идеальной фальшивой безопасностью — всем тем, чего я дать не мог.

      Но оставаться в этом доме я больше не мог. Стены давили, воздух казался отравленным, а в ушах всё ещё звенел этот чертов шёпот и стук её сердца. Я сорвался с места, вылетел на улицу и вдавил педаль газа в пол, сбегая от самого себя в первый попавшийся полутемный бар на окраине Лос-Анджелеса.

      Я просидел там до глубокой ночи, тупо пялясь на стакан с виски и прокручивая в пальцах холодный железный медиатор. Алкоголь не брал — он только разгонял по венам яд из воспоминаний и злости.

      Внутри всё горело от жгучего, липкого сожаления. Какого чёрта я вообще позволил себе кому-то открыться? Зачем впустил кого-то в свою жизнь, решив, что могу быть с кем-то честным? Жил бы дальше со своей репутацией циничного, холодного бабника, меняющего женщин как перчатки, для которого любовь — это просто строка в контракте или ночь в чужой постели. Было бы проще. Не было бы этого проклятого груза, не было бы этой боли, которая теперь выворачивает наизнанку.

      Но нет, меня угораздило вляпаться в этот идеальный брак, который с самого начала был обречен. Всё строилось как безупречная пиар-картинка для глянцевых журналов и миллионов фанатов, а обернулось кровавой баней. Наш брак начал трещать по швам в тот самый момент, когда фальшивые улыбки перед камерами сменились ночными скандалами, взаимными упрёками и битой посудой. Мы с моей «идеальной» женой оказались двумя эгоистичными хищниками в золотой клетке, которые методично выжигали друг друга дотла, пока от чувств не осталась лишь обугленная пустота.

      И вот теперь в этот разрушенный, гниющий изнутри мир попала Леа.

      Вернулся я в особняк только в середине ночи, когда всё вокруг погрузилось в мертвую, давящую тишину.

      Поднимаясь на второй этаж в темноте, я почему-то не смог пройти мимо её комнаты. Дверь была приоткрыта. Я бесшумно заглянул внутрь, затаив дыхание. Леа спала на кровати, свернувшись калачиком, укутанная в лавандовый плед. На её ключицах даже в полумраке тускло поблёскивал тот самый золотой лист папоротника. Она казалась до убогого хрупкой в этом безумном особняке, чужой среди наших скелетов и фальши. Я стоял на пороге несколько долгих минут, чувствуя, как внутри скребёт глухая, невыносимая тоска, и ненавидел себя за каждый прожитый день.

      Я спустился на кухню, опустился на стул в абсолютной темноте и тупо уставился на лед, оставшийся на дне пустой рюмки.

      И отчетливо понимал: как бы Билл ни пытался оградить её своими мягкими, заботливыми объятиями, а я — своими дикими окриками и попытками оттолкнуть, исход уже предрешён. Мы оба затягиваем её в эту липкую паутину. И рано или поздно мы разорвём её на те же самые мелкие осколки, что валялись на полу моей запертой спальни.