Семейные узы

 Я вышла из душного рукава зоны прилёта, едва переставляя ноги от усталости. Чемодан на колёсиках, который в родной и предсказуемой Германии казался верным спутником, здесь, в бесконечном, залитом бездушным люминесцентным светом коридоре аэропорта Лос‑Анджелеса, будто сошёл с ума. Он нарочно цеплялся за стыки плит, дёргал меня назад за руку, словно сам город с первых секунд выставлял невидимый барьер, предупреждая: «Тебе здесь не рады. Поворачивай назад».

      В ушах после многочасового перелёта стоял плотный, назойливый гул. Он забивал все остальные звуки — и безликий голос диспетчера из динамиков, и чужую, быструю английскую речь вокруг. Стоило сделать шаг к выходу, как калифорнийский воздух — плотный, перегретый, пахнущий жжёной резиной и чужим океаном — обрушился на меня, мешая дышать. Город словно обволакивал, проверяя: «Ну и на что ты надеялась, Леа Каулитц?»

      Я судорожно вглядывалась в пёструю толпу, высматривая одно-единственное лицо. Я была уверена, что это будет Билл. Мой мягкий, понимающий Билл. Тот самый, который за одиннадцать лет разлуки не пропустил ни одного моего дня рождения в видеочатах, который всегда присылал короткие текстовые сообщения, если мой самолёт задерживался в пути, и неизменно писал: «Всё будет нормально, милая». Эти слова столько раз спасали меня от подступающих панических атак, что я почти превратила их в свой персональный оберег. Если Билл произнесёт их сейчас, вживую, вся эта пугающая неизвестность вокруг просто растает.

      Одиннадцать лет. Огромный, непреодолимый кусок жизни. Последний раз я видела близнецов в сером аэропорту Ганновера, когда мне едва исполнилось девять. Они стояли, окутанные шлейфом дешёвого табака и дорогого парфюма, в своих массивных кожаных куртках с заклёпками, увешанные цепями, и казались мне не просто старшими братьями, а какими-то рок-божествами из совершенно иной, недосягаемой вселенной. Мир вокруг них всегда вращался со скоростью сто километров в час. Я до сих пор помнила, как Том тогда нервно постукивал носком тяжёлого кроссовка по полу, транслируя в пространство своё вечное раздражение и спешку, будто земля под ним двигалась слишком медленно. А Билл… Билл тогда опустился на корточки, поймал мой испуганный взгляд и тихо пообещал: «Это просто тур, Леа. Мы скоро вернёмся. Ты даже не заметишь, как мы снова окажемся дома».

      Я заметила. Я считала каждый чёртов день.

      Они улетели строить свою американскую мечту, покорять чарты и обживать особняки в Лос-Анджелесе, оставив меня в Германии под благовидным предлогом: «Так будет лучше для твоей учёбы и безопасности». И я верила. Или изо всех сил заставляла себя верить, потому что альтернатива была слишком болезненной — признать, что меня просто отодвинули на обочину, как лишний балласт, мешающий взлёту их группы.

      И вот теперь мне двадцать. В моей дорожной сумке, бережно зажатой под локтем, лежало плотное официальное письмо из университета дизайна с приглашением на архитектурный факультет. Эта бумага, которая должна была служить мне щитом и дарить уверенность, сейчас казалась невесомой и бесполезной.

      Зачем я приехала? Правильно ли я поступаю, вторгаясь в их устоявшийся, роскошный и глянцевый мир? Этот вопрос колотился в висках в такт шагам. У них ведь своя жизнь: студийные сессии до рассвета, бесконечные интервью, гастрольные графики… да ещё и брак Тома с этой известной супермоделью, о котором трубили все таблоиды. Им точно не до меня. Моё появление здесь — это просто лишняя переменная в их идеально сбалансированном уравнении комфорта. Обуза, которую придётся как-то терпеть и втискивать между репетициями.

      Но неделю назад, когда Билл позвонил мне, его голос в трубке звучал так по-детски восторженно, так искренне, что вся моя тщательно выстроенная логическая защита рассыпалась в прах: «Леа, ты наконец-то приедешь! Мы всё устроим, слышишь? У тебя будет своя комната, свой угол в нашем доме, никто тебя не потревожит. Просто будь здесь, с нами». В этом «просто будь здесь» было столько отчаянной, почти удушающей нежности, что я собрала чемоданы за три дня.

      И вот я здесь. Стою посреди бурлящего потока людей в гигантском терминале, где каждый точно знает свой маршрут, и чувствую себя песчинкой, которую вот-вот раздавит этим городом.

      Вдруг среди мелькания лиц и неоновых вывесок я замерла. Мой взгляд наткнулся на фигуру, стоявшую чуть поодаль от зоны ожидания.

      Это был не Билл. Это был Том.

      Он стоял, небрежно прислонившись лопатками к бетонной колонне, скрестив ноги в щиколотках. Всем своим видом он демонстрировал абсолютное, граничащее с цинизмом равнодушие — будто его заставили сюда приехать под дулом пистолета. Но я слишком хорошо помнила этот излом плеч: это было не равнодушие, это была его излюбленная броня. На нём была свободная, явно поношенная чёрная футболка с выцветшим рокерским принтом, рукава которой он небрежно закатал до локтей, обнажая рельефные, жилистые предплечья с тонкими темными венами. На запястье левой руки поблёскивали несколько потрёпанных кожаных браслетов — тех самых, которые он, кажется, не снимал годами. Широкие тёмные джинсы сидели на бёдрах с той идеальной, нарочитой небрежностью, которая стоит больших денег и долгих минут перед зеркалом.

      Но его волосы… Моё сердце пропустило удар. Вместо привычных дредов или аккуратной стрижки прошлых лет, тяжёлые, густые русые пряди спускались ему почти до лопаток, скрывая половину лица рваной тенью. В сочетании с густой, жесткой темной щетиной, которой я никогда раньше у него не видела, Том выглядел пугающе. Из колючего мальчишки-задиры, который когда-то подкидывал мне дохлых мышей в рюкзак и ржал над моими слезами, он превратился в хищника. Дикого, зрелого и абсолютно чужого. От него веяло опасной, тяжёлой мужской силой.

      Когда наши взгляды пересеклись сквозь пелену пыльного воздуха терминала, он даже не шелохнулся. Не улыбнулся. Просто едва заметно, высокомерно приподнял подбородок, словно бросая вызов: «Ну, явилась. И что ты мне сделаешь?»

      Внутри меня в тугой узел завязались остатки детской обиды и глухая, глупая радость. Я с трудом заставила свои онемевшие ноги шагать вперед. Пространство вокруг сузилось до размеров этой бетонной колонны.

      — Привет, — выдохнула я, остановившись в паре шагов от него. Голос предательски дрогнул. — Ты… один?

      Том медленно оттолкнулся от колонны. Его движения были ленивыми, кошачьими, но в них чувствовалась скрытая пружина. Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного минимума, и молча, рывком перехватил тяжелую ручку моего чемодана. Его пальцы на секунду мазнули по моим, и этот мимолётный контакт показался мне ударом тока.

      — Тебе меня мало, сестрёнка? — его губы растянулись в тонкой, циничной усмешке, а хриплый, прокуренный голос опустился до низких, вибрирующих частот.

      Пока я судорожно пыталась вернуть самообладание, его глаза сканировали меня с хирургической точностью. Том не просто смотрел — он изучал меня, медленно, дюйм за дюймом, словно фиксируя каждую перемену, произошедшую за эти одиннадцать лет. Его взгляд потемневших глаз сначала замер на моем лице, скользнул по линии губ, задержался на глазах — я почти физически чувствовала, как он пытается разглядеть во мне ту испуганную девочку из Ганновера. Затем его внимание спустилось ниже, к вырезу моей мешковатой куртки, прочертило линию по джинсам и остановилось на моих руках, которые побелевшими пальцами судорожно вцепились в лямку дорожной сумки. В этом сканирующем взгляде не было привычной братской теплоты — от его тяжелого, собственнического внимания по коже побежали мурашки, а внизу живота завязался странный, пугающий узел.

      — Просто удивилась, что ты снизошёл до роли водителя, — огрызнулась я, отступая на полшага назад, чтобы вернуть себе личное пространство. Мне жизненно необходимо было включить нашу старую схему: он язвит, я колю в ответ. Так было безопаснее всего.

      Том чуть прищурился. На долю секунды его кривая усмешка растаяла, обнажив странную, глухую натянутость в складке между бровей.

      — Не придумывай лишнего, Леа. Поехали. Здесь дышать нечем.

      Он развернулся спиной и зашагал к выходу, увлекая мой чемодан за собой так легко, будто тот был набит перьями. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти следом, глядя на его широкие плечи под чёрной тканью футболки.

      Мы вышли на многоуровневый крытый паркинг аэропорта, и Лос‑Анджелес оглушил меня. Сюда, сквозь бетонные пролёты, врывался раскалённый кусок калифорнийского дня. Воздух был пропитан запахом дорогого бензина, палёной резины и какого-то приторного океанского шлейфа.

      — Твоя машина далеко? — спросила я, каблуки моих кроссовок гулко стучали по бетонному полу парковки. Я отчаянно пыталась заполнить эту давящую тишину.

      — Почти пришли, — бросил он через плечо, не замедляя шага.

      Его голос был сухим, лишённым каких-либо эмоций. Пока мы лавировали между рядами сверкающих автомобилей, я кожей чувствовала, как Том контролирует каждый мой шаг. Он не оборачивался открыто, но то и дело косился на моё отражение в стёклах припаркованных машин, проверяя, успеваю ли я за его широким шагом, не спотыкаюсь ли. В этих коротких, скрытных взглядах сквозило что-то новое — не детское желание подставить подножку, а мрачная, тяжёлая потребность держать всё под своим полным контролем.

      Наконец мы остановились у огромного, хищного матового-чёрного внедорожника с наглухо тонированными стёклами, сквозь которые было невозможно рассмотреть салон. Машина выглядела агрессивно и дорого — стопроцентный стиль Тома Каулитца. Он молча, одним точным движением закинул мой чемодан в багажник, а затем обошёл внедорожник и резко, с глухим щелчком распахнул передо мной тяжелую пассажирскую дверь.

      — Садись, — буркнул он, глядя куда-то поверх моей головы, будто эта базовая вежливость далась ему с огромным трудом. — Кондиционер сейчас добьёт эту жару.

      Я забралась внутрь высоко посаженного салона, и мои джинсы тут же обожгло от нагретой на солнце дорогой чёрной кожи сиденья. Том захлопнул дверь, отрезая меня от внешнего мира, обошёл капот и занял водительское кресло. Салон внедорожника мгновенно превратился в замкнутую, удушающую капсулу. Здесь пахло им: тяжёлым мускусом, дорогим парфюмом с нотами сандала и едва уловимым, горьким шлейфом табачного дыма, который, кажется, намертво въелся в обшивку.

      Том резко вставил ключ в зажигание, но заводить мотор не спешил. Он замер, положив большие, украшенные массивными серебряными кольцами ладони на кожаный руль. Я затаила дыхание, глядя на его профиль, и заметила, как сильно он сжал пальцы — костяшки обтянулись бледной кожей, а на руке натянулись сухожилия. Напряжение в салоне можно было резать ножом.

      — Ты сильно изменилась, — вдруг произнёс он, по-прежнему глядя прямо перед собой на лобовое стекло. Его голос лишился напускной насмешливости, прозвучав непривычно тихо, с какой-то глухой, опасной хрипотцой. — Я думал… думал, ты останешься прежней. Ну, знаешь. Той мелкой Леей, которая в грозу прибегала в комнату Билла, выла от страха и умоляла проверить, нет ли монстров под кроватью.

      В груди что-то болезненно перевернулось и сжалось от этого воспоминания. Я сглотнула подступивший к горлу ком, глядя на его идеальный, словно высеченный из камня профиль.

      — Я и сейчас боюсь, Том, — призналась я едва слышным шёпотом, чувствуя, как внутри всё дрожит от собственной откровенности. — Просто монстры теперь другие. И они больше не прячутся под кроватью.

      После этих слов он медленно, словно преодолевая сопротивление, повернул голову ко мне. Его взгляд — тёмный, бездонный, лишённый всякой насмешки — буквально пригвоздил меня к сиденью. В полумраке тонированного салона его внимание ощущалось физически, оно давило на грудную клетку, не позволяя сделать полноценный вдох. Он молча изучал мои губы, глаза, ключицы, словно переваривая моё признание. Затем Том коротко, резко кивнул собственным мыслям и резко крутанул ключ в замке.

      Мотор внедорожника отозвался мощным, хищным рыком, заставив весь корпус машины ощутимо завибрировать. Из дефлекторов тут же ударил спасительный, ледяной поток воздуха, но он не мог охладить то пламя, которое уже разгоралось между нами.

      Мы выехали с парковки и плавно влились в безумный, скоростной поток многополосного фривея. Лос-Анджелес за окном мелькал яркими вспышками: бесконечные ряды сверкающих на солнце автомобилей, огромные рекламные щиты и идеально ровные, глянцевые пальмы, которые казались мне бутафорскими декорациями к какому-то дорогому фильму.

      Я демонстративно отвернулась к окну, рассматривая пейзаж, но мои мысли упорно возвращались к идеальной, почти стерильной чистоте салона. Никаких женских мелочей. Ни забытого крема для рук на панели, ни брендовой сумочки на заднем сиденье. Ничего, что указывало бы на присутствие женщины в его жизни.

      — Ты же вроде женат, — выпалила я, не поворачивая головы, надеясь, что стёкла скроют то, как предательски вспыхнули мои уши от этого вопроса. — Где твоя жена, Том? Почему она тебя не сопровождает?

      Машину на долю секунды слегка вильнула в сторону — Том слишком резко дёрнул руль. Его челюсть плотно сжалась, так что на скулах заиграли желваки, а профиль стал абсолютно непроницаемым, как гранитная плита.

      — Уехала. Временно, — отчеканил он, и в его голосе проступил опасный, ледяной холод. — У неё крупный проект в Нью‑Йорке. На пару месяцев. Минимум.

      Он произнёс это так быстро и механически, словно зачитывал официальный пресс-релиз для журналистов. Я поняла без слов: этот брак, о котором так слащаво писали в прессе, трещал по всем швам. Том остался один в своём огромном доме, и эта вынужденная автономия сидела в нём глубокой, сочащейся злостью занозой.

      — А… понятно. Прости, я не должна была лезть, — пробормотала я, чувствуя, как глупая, неправильная надежда шевельнулась где-то на дне души.

      — Мой угол всегда на месте, Леа, — добавил он тише, и в его хрипоте промелькнула минутная слабость. — Просто сейчас он… слишком пустой. Непривычно, блять.

      Он снова уставился на дорогу, увеличивая скорость, словно пытался убежать от этого разговора. Чтобы окончательно не погрязнуть в этой удушающей атмосфере, я попыталась вернуть нас к привычной, безопасной пикировке:

      — Знаешь, а я ведь всю дорогу в самолёте думала, что ты встретишь меня своей фирменной выходкой. Ну, подбросишь каучукового паука в сумку или с порога заявишь: «Ну что, замухрышка, опять растеряла все вещи?»

      Уголок его губ, подёрнутых жесткой щетиной, снова пополз вверх. На этот раз его усмешка была мягче, почти тёплой.

      — Ещё успею, мелкая, — негромко хмыкнул он, не отрывая взгляда от дороги. — Решил дать тебе фору на первый день. Будь благодарна.

      Я тихо рассмеялась, откидываясь на кожаное сиденье. Напряжение, сковавшее нас с самого терминала, неохотно отступило, уступая место хрупкому, призрачному покою.
Вскоре внедорожник свернул с оживленного шоссе в тихий, элитный район, утопающий в зелени раскидистых пальм и цветущих олеандров. Машина медленно поехала вдоль высоких кованых заборов, за которыми угадывались роскошные виллы. Том сбросил скорость до минимума и наконец повернул руль, заезжая на территорию одного из участков через автоматически открывшиеся ворота.

      — Приехали. Твоя новая конечная точка, — произнёс он, глуша мотор.

      Я посмотрела в окно и замерла от восхищения. Это был потрясающий двухэтажный особняк в современном калифорнийском стиле: светлые стены из натурального камня и бетона, огромные панорамные окна во всю стену, отражающие заходящее солнце, и просторная деревянная терраса, плавно переходящая в зону с бирюзовым бассейном на заднем дворе. Вокруг крыльца аккуратно теснились глиняные горшки с экзотическими суккулентами и яркими цветами. Изнутри дома уже доносился какой-то приглушённый шум: звяканье посуды, торопливые шаги и громкое чертыхание.

      Не успели мы выйти из машины, как массивная входная дверь особняка распахнулась настежь, и на пороге материализовался Билл.

      Я не смогла сдержать улыбки. На нём был забавный кухонный фартук поверх дизайнерской шелковой рубашки, полотенце небрежно переброшено через плечо, а на лице сияла такая широкая, неподдельно счастливая улыбка, что все мои страхи окончательно испарились.

      — Леа! — оглушительно закричал он на всю улицу, раскидывая руки в стороны. — Боже мой, ты наконец-то здесь! Заходи скорее, пока я окончательно не сжёг этот чёртов соус и не превратил наш ужин в экологическую катастрофу!

      Я буквально выскочила из салона, напрочь забыв про Тома и чемоданы, и взлетела по ступеням крыльца. Билл с размаху поймал меня в охапку, перехватывая поперек талии, и оторвал от земли, закружив. Он пах чем-то невероятно приятным: дорогой ванилью, сладкой выпечкой и цитрусовой свежестью. Его объятия были крепкими, отчаянными, почти болезненными — так обнимают кого-то, кого боялись потерять навсегда.

      — Я дома, Билл… — выдохнула я ему в шею, чувствуя, как к глазам подкатывают слезы облегчения.

      — Теперь да, маленькая моя, — прошептал он, бережно опуская меня на пол и нежно целуя в макушку. — Теперь ты дома, и мы тебя никуда не отпустим.

      Том подошёл к крыльцу чуть позже. Он шёл не торопясь, с глухим стуком волоча мой чемодан по асфальту. Остановившись у двери, он опустил багаж, засунул руки в карманы джинсов и, упорно глядя в сторону бассейна, глухо пробормотал:

      — Ну вот. Живой доставил. Ценный груз на базе.

      Но в его интонации не было прежней злости. Только странное, затаённое удовлетворение от того, что мы все трое наконец-то оказались под одной крышей. Под крышей дома, который хранил слишком много тайн.

      Ужин внутри дома оказался далёк от моих чинных представлений о «семейных посиделках». Просторная, залитая мягким светом кухня с островом из белого мрамора напоминала поле боя. Билл с горящими глазами метался между плитой и столом: то и дело с грохотом подбрасывал крышку кастрюли, пробовал соус прямо с деревянной ложки, смешно морщился, сыпал какие-то специи и махал рукой: «А, ладно, сойдёт!» Том сидел напротив меня за длинным обеденным столом, вальяжно откинувшись на спинку стула. Он лениво наблюдал за этим кулинарным безумием братьев с видом человека, который видел этот спектакль уже тысячу раз и заранее знает финал.

      — Ну же, Леа, оцени шедевр! — Билл с гордым видом водрузил передо мной тарелку с пастой и сел на соседний стул, придвинувшись слишком близко. Его глаза сияли так, будто он только что выиграл Грэмми. — Я, конечно, не шеф-повар из мишленовского ресторана, но я вложил туда душу!

      Я накрутила пасту на вилку и попробовала. Это было потрясающе — просто, по-домашнему, сочно. Тот самый вкус, по которому я так отчаянно скучала в одинокой немецкой квартире.

      — Билл, это невероятно вкусно. Правда, — улыбнулась я, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Спасибо тебе.

      Билл буквально расцвёл. Он подпёр подбородок ладонью, не сводя с меня восхищенного взгляда. Его зрачки были расширены, он жадно ловил каждое мое движение.

      — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого дня, Леа, — тихо, почти интимно пробормотал он, заставляя меня смущённо опустить вилку. — Ты так чертовски выросла. В этих дурацких видеозвонках всё казалось каким-то плоским, ненастоящим… А здесь ты живая. Взрослая. Невероятная красавица.

      Я почувствовала, как густой, обжигающий румянец заливает мои щёки и шею. Я торопливо уткнулась в тарелку, разглядывая соус так, словно там был написан ответ на главный вопрос вселенной.

      — Да ладно тебе, Билл… — пробормотала я, пытаясь сбить этот странный градус напряжения. — Просто ракурс в камере всегда был неудачный.

      — Нет, я серьёзно, — Билл настойчиво наклонился ещё ближе, его плечо почти касалось моего. — Ты изменилась. В тебе появилась какая-то… зрелая притягательность. Собранность. Ты сводишь с ума тем, как держишься.

      Том, который в этот момент как раз подносил к губам стакан с ледяной водой, резко замер на полпути. Его взгляд — потемневший, тяжёлый, как грозовая туча — стремительно скользнул по мне украдкой. В этих глазах больше не было растерянности. Там колыхалось что-то опасное. Он осознал, что перед ним больше не ребёнок, которого можно было безнаказанно дразнить, а взрослая, чертовски привлекательная девушка.

      — А парень-то твой бывший где потерялся? — вдруг с задорной, но какой-то фальшивой ухмылкой прищурился Билл, решив резко сменить тему и прощупать почву. — Тот самый, из-за которого ты рыдала мне в трубку перед отъездом? Ты сказала: «Всё кончено, я улетаю», и бросила его. Рассказывай, кто этот смертник?

      Я едва не поперхнулась пастой. Моя голова резко вздернулась, и я оказалась под перекрёстным огнём взглядов обоих братьев.

      — Я его не бросала, — постаралась я придать голосу максимум твёрдости, хотя сердце заколотилось где-то в районе горла. — Мы просто поняли, что наши дороги разошлись. У него свои планы на жизнь в Германии, у меня — свои. И мой главный план сейчас — это учёба в университете. Мне никто не нужен.

      — Вот и умница, — Билл довольно улыбнулся и уверенным, собственническим жестом накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были горячими, но он сжал мою руку неожиданно крепко, фиксируя на столе, словно заявляя свои права. — Сначала карьера, Леа, а парни подождут. Тебе вообще здесь никто посторонний не нужен. У тебя есть мы.

      В ту же секунду по кухне раздался резкий, оглушительный звук. Том с размаху, с глухим стуком опустил свой стакан на полированную деревянную поверхность стола. Несколько капель воды выплеснулись на мраморный остров. Его широкие плечи под футболкой превратились в натянутые струны, а челюсти сжались так, что на лице проступили острые углы. Он смотрел на меня потемневшим, яростным взглядом. Мысль о том, что к моему телу, к моим губам прикасался какой-то другой мужчина в Германии, судя по всему, отозвалась в Томе вспышкой первобытной, дикой ревности.

      — Значит, университет. Архитектура, да? — его голос прозвучал как удар хлыста, грубо разрывая идеальную картинку Билла. Том демонстративно проигнорировал тему парней.

      Я кивнула, аккуратно, но настойчиво высвобождая свою ладонь из-под слишком крепкого захвата Билла.

      — Да. Хочу проектировать дома. Места, где людям захочется остаться навсегда.

      — Это потрясающе! — тут же снова перехватил инициативу Билл, хотя его глаза на секунду недовольно сузились, когда я убрала руку. — Представь, ты построишь шедевр, а мы с Томом будем хвастаться на всех ковровых дорожках: «Это наша сестрёнка спроектировала!»

      — Вообще-то, — я сделала глубокий вдох, решив сразу расставить точки над «i», — я планировала ближе к сентябрю подыскать небольшую квартиру или студию прямо возле кампуса. Так будет намного удобнее: не придётся тратить часы на пробки, да и… мне хочется своего личного пространства. Самостоятельности.

      Улыбка Билла мгновенно стёрлась с лица, словно её и не было. В его глазах, ещё секунду назад сиявших нежностью, промелькнул опасный, ледяной холод. Обида и собственничество исказили его красивые черты.

      — Ну уж нет, Леа, — его голос стал непривычно тихим, но в нём зазвучали стальные, безапелляционные нотки. — Никаких съёмных квартир. Ты будешь жить здесь. Столько, сколько потребуется. Мы одиннадцать лет провели порознь, и я не позволю тебе снова сбежать в какое-то «своё пространство». Мы должны привыкнуть друг к другу заново. Мы тебя отсюда никуда не отпустим.

      В просторной кухне воцарилась удушливая, звенящая тишина. Слова Билла прозвучали не как предложение, а как мягкий, но не терпящий возражений приговор.

      Том медленно отложил вилку, опёрся мощными локтями о стол и посмотрел на меня прямо — без своей привычной маски цинизма и напускного безразличия.

      — Если передумаешь играть в независимость — твоя комната всегда здесь, сестрёнка, — произнёс он ровно, но в его глазах читалось то же самое глухое нежелание отпускать меня из этого дома. — Никто тебя отсюда не гонит. Наоборот.

      Я переводила взгляд с одного близнеца на другого, чувствуя, как невидимые тиски их внимания сжимаются вокруг меня всё сильнее.

      — Спасибо… — тихо ответила я. — Я… я подумаю.

      После ужина Билл вызвался проводить меня до моей комнаты. Мы шли по длинному, погружённому в полумрак коридору второго этажа. Стены здесь были увешаны глянцевыми фотографиями в дорогих рамках: Билл и Том на стадионных сценах в лучах прожекторов, безумные афтепати, вспышки папарацци, незнакомые лица топ-моделей и продюсеров… Вся их жизнь казалась ярким, нескончаемым калейдоскопом, в котором мне никогда не было места.

      Наконец Билл остановился у дубовой двери в самом конце коридора и мягко толкнул её внутрь, пропуская меня вперёд.

      — Это твоё королевство, Леа, — тихо произнёс он, заглядывая мне через плечо. — Если тебе хоть что-то не понравится, просто скажи. Мы перекрасим эти стены, выкинем мебель, поменяем шторы. Всё, что захочешь.

      Я переступила порог и ахнула. Комната была просторной, наполненной мягким, интимным полумраком. Светлые стены, огромная двуспальная кровать с пушистым, невероятно мягким лавандовым пледом, на полу — белоснежный ковер с длинным ворсом, на который сразу захотелось наступить босиком. Панорамное окно выходило на задний двор, где в темноте калифорнийской ночи мягко подмигивали огоньки гирлянд, отражаясь в глади бассейна. На изящном письменном столе из светлого дерева стояла ваза с ароматными веточками эвкалипта, наполнявшими комнату терпким, успокаивающим запахом. А рядом лежала маленькая открытка, написанная от руки размашистым почерком Билла: «Добро пожаловать домой, наша девочка».

      Внутри меня всё затрепетало от этой концентрированной, удушающей заботы. Это была не просто гостевая комната — это была идеально выстроенная золотая клетка, из которой мне уже не хотелось выбираться.

      — Ну как тебе? — Билл подошёл со спины, засунув руки в карманы брюк. Его дыхание коснулось моих волос. В его глазах застыло отчаянное ожидание моего одобрения.

      — Это… это невероятно красиво, Билл, — выдохнула я, чувствуя, как комок снова подступает к горлу. — Спасибо большое.

      Он облегчённо выдохнул, и на его губы вернулась привычная мягкая улыбка. Его взгляд медленно скользнул по моей фигуре, задерживаясь на изгибах тела.

      — Отлично. Значит, завтра или на днях мы устроим грандиозный шоппинг. Мы обязаны полностью обновить твой гардероб, Леа. Твой нынешний стиль… ну, он меня убивает, честно. Ты выросла такой потрясающей, породистой красавицей, а прячешь это сокровище за этими огромными, мешковатыми свитерами и безликими джинсами, будто боишься, что кто-то заметит твою сексуальность. А я хочу, чтобы весь Лос-Анджелес видел, какая ты на самом деле.

      — Мне просто так удобно, Билл… — тихо возразила я, невольно потянув вниз рукав своего любимого объёмного свитера, который всегда служил мне защитным панцирем от внешнего мира.

— Удобство — это для серых мышек, — Билл сделал шаг ближе, его голос опустился до вкрадчивого шёпота. — А ты рождена, чтобы блистать.

      — Да ладно тебе заливать, Билл, — раздался от двери резкий, насмешливый голос Тома.

      Он стоял, небрежно прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на широкой груди. Его длинные волосы растрепались, а в глазах снова горел привычный колючий огонёк.

      — Она обычная замухрышка, — фыркнул он, возвращая свою привычную броню грубости и цинизма. — Ей нахрен не сдались твои пафосные бутики и платья, в которых дышать нельзя. Не мучай девку.

      Слова Тома ударили наотмашь, заставив меня болезненно сжаться внутри, хотя я прекрасно понимала, что он опять просто защищается от нахлынувших чувств. Но в следующую секунду Том сам словно споткнулся о собственную резкость. Его лицо на мгновение изменилось, став растерянным и каким-то мальчишеским.

      — Прости, — буркнул он под нос, отводя потемневший взгляд в пол. В этом коротком, выдавленном сквозь зубы извинении было столько скрытой неловкости, что обида мгновенно растаяла. — Я вообще-то… я принёс кое-что. Подарок. На новоселье.

      Он сделал широкий шаг вперёд, сокращая расстояние между нами, и протянул вперед правую руку, сжатую в кулак. Когда его пальцы медленно разжались, на его широкой ладони я увидела изящный, невероятно тонкий золотой кулон на невесомой цепочке. Он был выполнен в форме ювелирно проработанного листа папоротника — хрупкий, воздушный, словно ювелир поймал мгновение, когда утренняя роса застыла на металле.

      — Я увидел его в одной лавке в Малибу и подумал… не знаю, короче, мне показалось, что это про тебя, — пробормотал Том, потирая шею свободной рукой и отчаянно избегая моего взгляда. — Папоротник… он ведь растёт в глубокой тени, понимаешь? Там, где темно и сыро. Но он не прячется. Он просто умеет выживать и оставаться чертовски красивым там, где другие дохнут через день. Это про тебя, Леа.

      У меня перехватило дыхание. Горло сдавило спазмом от этой неожиданной, глубокой метафоры. От колючего, грубого Тома я ожидала чего угодно, но только не такой потрясающей, тонкой чуткости.

      — Том… он прекрасен, — выдохнула я, чувствуя, как слезы всё-таки обожгли глаза. — Спасибо. Очень нравится.

      Том ничего не ответил. Он молча, решительно шагнул мне за спину. Он подошёл так близко, что я спиной почувствовала мощный, обжигающий жар его тела. Воздух между нами мгновенно накалился до предела. Я замерла, боясь сделать даже самый крошечный вдох, сердце безумно заколотилось в груди.

      Его большие, шершавые и холодные от ледяной воды пальцы аккуратно коснулись моей обнажённой шеи, убирая в сторону волосы. От этого прикосновения по моей спине, прошибая до самых кончиков пальцев ног, пробежала мощная, неуправляемая электрическая дрожь. Пальцы Тома намеренно задержались на моей коже на несколько секунд дольше, чем требовалось для того, чтобы застегнуть крошечный замок цепочки. Его подушечки медленно, с едва заметным нажимом очертили чувствительную линию моей шеи. Над самым моим ухом Том сделал тяжелый, рваный, прерывистый вдох, от которого у меня буквально подкосились колени.

      Билл, стоявший прямо напротив нас, за долю секунды переменился в лице. Его мягкая, благодушная улыбка мгновенно испарилась, словно её выжгло кислотой. Черты лица заострились, а глаза превратились в две ледяные щели. Он пристально, с глухой, бешеной яростью смотрел на пальцы своего брата-близнеца, которые всё еще продолжали ласкать мою шею. В воздухе между братьями в это мгновение пролетел безмолвный, разрушительный разряд.

      — Ну вот и всё, — хрипло пробормотал Том, резко отступая на шаг назад и поспешно пряча руки глубоко в карманы джинсов, словно испугавшись масштаба того, что он только что натворил. — Теперь хотя бы на замухрышку меньше похожа.

      Я судорожно прижала ладонь к золотому листку на груди, чувствуя, как холодный металл стремительно впитывает жар моей горящей кожи.

      — Спасибо, Том. Это лучший подарок, — искренне произнесла я, глядя ему прямо в глаза, заставляя его снова смущённо дёрнуть плечом.

      — Ладно, — Билл резко, оглушительно хлопнул в ладоши, буквально разбивая эту удушающую, интимную атмосферу в пух и прах. Его голос звучал преувеличенно бодро, но в нём звенела опасная натянутость. — Семейные нежности окончены. Леа, тебе нужно выспаться после перелёта. Завтра будет длинный день, мы начнём планировать твою жизнь в Лос-Анджелесе. Спокойной ночи.

      Они синхронно развернулись и вышли из комнаты. Дверь за ними закрылась с негромким, но отчетливым щелчком.

      Я осталась одна. Я медленно подошла к огромному панорамному окну, прижалась лбом к прохладному стеклу и посмотрела на мерцающие во дворе огоньки гирлянд, которые отражались в тёмной воде бассейна. Сердце в груди продолжало испуганно колотиться, а кожа на шее до сих пор горела от прикосновения Тома, требуя продолжения.

      Я коснулась пальцами кулона и с замиранием сердца прошептала в темноту пустой комнаты:

      — Я дома.

      Но на этот раз я знала наверняка: этот роскошный дом в Лос-Анджелесе станет для меня либо самым надёжным убежищем, либо самой прекрасной и разрушительной ловушкой, из которой мне уже никогда не выбраться живой.