Жестокие всходы

Вот так это и началось…

А на Овсяном пятаке, где в базарные дни торговали фуражом и отрубями, был отметён круг, и непривычно чистая земля желтела. Мётлами мусор сгребли неровным валом вокруг арены… и вышел он приземистым, не выше мальчишечьего башмака. Блестели среди сора оброненные медяки — Кривощёкий Эрвин увидал такое, и глаза у него загорелись.

Толпящиеся мужики — в основном волопайские скотники и пахари с дальних окраин, ремесленного люда здесь почти не было — возбуждённо галдели. Летело по ветру выдранное перо. Гоготали гусыни, привязанные бечёвками за лапу — расправляли хлопающие крылья, подбадривая своих самцов и задирая чужаков. А в центре круга, среди всеобщего сумасшедшего гвалта, молча и яростно бились два огромных гусака — толкаясь боками и переплетая шеи. Красные клювы, широкие и твёрдые, как кузнечные клещи — метались, щёлкая… то смыкались впустую, промахиваясь… то стукаясь друг о друга или хрустя переломленным пером… или же, если везло ухватить соперника по серьёзному — отплёвываясь клейкой от гусиной сукровицы пухом.

Нет около человечьих дворов существа, безжалостнее и злее гусака. Иные псы — и те против них будто ласковые хрюшки. Дай гусаку сильные ноги, способные к бегу, дай ему настоящую пасть вместо этих плоских щипцов, оставляющих синяки, но, в общем-то, безвредных, дай ему зубы, способные впиваться и рвать — никому не будет от него спасения.

— Да, — кивали старики всклокоченными седыми головами. — Да, твоя правда…

Их стёганные жилеты, торчащие войлоком или ватой… их ощипанные до сосулек подбивы… их худые шеи, на которых рос вовсю пеньковый волос — они и сами походили на гусаков, только состарившихся, негодных уже и для супа. Старики наклоняли головы и притопывали от возбуждения, то и дело сами порывались броситься в круг и принять участие в гусином бое… но, впрочем, так и оставались за пределами мусорного круга, словно и на их ногах сходились узлом бечёвки.

А тот, кто в голос рассуждал о сущности гусей, был высоким и сухим, как дерево… и даже тень отбрасывал похожую – рваную, будто бы дырчатую.

Луций давно уже присматривался к нему исподтишка. Человек был явно пришлым, очень уж сильно отличался он от других горожан. Возрастом чужак был стар, хоть и не настолько, как собравшиеся на Пятаке местные деды – коричневая кожа на его шее висела складками. Полосатая стёганая куртка, больше похожая на халат, который тётка Хана надевает по банным дням, болталась на нём – распахнутые полы свисали к коленям. И пахло от человека так, словно он вообще ничего не слышал о банных днях. Деды, видно, уже принюхались, но Луций чувствовал за много шагов — кислый дорожный пот, запах просохшей прямо на теле одежды. И слишком много полосатых тряпок, навздёванных одна на другую.

Луций на пару с Кривощёким Эрвином немало покружили вокруг этого странного человека — вынюхивая, чем можно от него поживиться, кроме дурного запаха. Сегодня была среда… и их воскресная бессмысленная кража уже совсем позабылась, они вновь осмелели, а до базарных дней, пятницы с субботой – ещё дотянуть бы. Но даже в толчее, что всегда царит на гусиных боях, этой редкой для горожан забавы, они так и не решились внаглую шарить по карманам этого приезжего — рядом с полосатым стариком их обоих почему то всякий раз охватывало незнакомое прежде неприятное чувство… Луций не смог бы выразить его словами, но — будто время перестаёт течь, будто лёгкие облака враз стекленеют в небе, становясь чьими то тенями…

И Курц где-то запропастился…

Луций приметил: у старика на животе и боках пучится длинный пузырь под одеждой, но то, конечно, не жирок свисает складками через ремень — ясно, что у него там кушак, поясная сума, чем-то туго начинённая, и для пущей сохранности прикрытая поверх ещё одним полосатым слоем. Луций понемногу… бочком, бочком… подбирается поближе, даже губу облизывает в предвкушении… и вдруг чувствует чью-то руку у себя на плече — не взрослую, к счастью… тонкую, мальчишечью…

— Вы чего тут, карманить удумали?

Это всего лишь Курц… ну, наконец-то. Луций размышляет, не накостылять ли приятелю как следует за опоздание, но Курц так порывисто вцепляется Луцию в рубаху, что тот и развернуться к нему толком не может.

— Сдурели совсем?! — шепчет ему Курц, и шёпот его горячий и влажный, как пар от чайника — аж ухо мокнет. — Это же сороват!

Луций мотает головой, будто отряхиваясь от услышанного:

— Сороват? С чего ты взял? Быть того не может!

— Может, не может…, а дед бабку в кровать уложит! — не унимается Курц, и даже нахально придерживает Луция за затылок, чтоб не вертел башкой. — Да не крутись ты! Заметит же…

— Сороватов и в город-то больше не пускают, — фыркает Эрвин. – Забыл, что ли, как нам Духовники читали? Эх ты! А ещё зубрила… зря ты, выходит, сам-то в Духовники метишь!

Наверное, это должно было прозвучать как шутка, но Курц даже не улыбнулся:

— Что не будет полосатым людям ни места у Колодца, ни места в Похоронной Яме? Это? Ничего я не забыл… Только этот вон – пробрался же как то… Может, жандармов на мосту подкупил. А может… да, неважно… Но это – точно сороват, я знаю… я вокруг него уже второй день, как кручусь…

— Следишь за ним? — Луций решительно выкручивается из его хватки и сам хватает Курца, глядит на него в упор. – Зачем следишь? А ну, говори! Или решил от ватаги отколоться?!

— Да не бузи… наняли меня за ним последить… — уклончиво отвечает Курц и тут же замолкает, даже губу прикусывает накрепко… и Луций, так ничего больше и не дождавшись, отпускает и разочарованно от него отворачивается.

В общем-то, за Курцем такое и раньше замечалось — вдруг появлялись у него какие-то секретные поручения неизвестно от кого, и он тут же пропадал, на день или два переставал верно ему служить. И Луцию только и оставалось, что ломать голову над тем, кто это его пса прикармливает, кто приучает к службе… Духовники? Или жандармы?

Сороват, если это и взаправду был он, отошёл сейчас далеко от них, болтал с кем-то аж на другой стороне круга гусиной арены… оттого, видать, и время снова текло обыденно и прямо, не застывало вокруг прозрачной смолой. Луций ещё раз оглядел чужака с головы до ног — старик как старик… ну, грязный после долгой дороги. Всех окрестных Болтунов люди знали наперечёт, а этот был совсем незнакомый — с ним здоровались, вступали в беседу… пусть и держались с чужаком насторожённо, но и не шарахались…

На всякий случай Луций всё же отводил прямой взгляд, старался посматривать на старика быстро и искоса.

— Так откуда он взялся, если им в город входить запретили? — опять спросил Эрвин, и Луцию даже сплюнуть захотелось — настолько по глупому этот вопрос прозвучал. Кривощёкий не маленький ведь, сам понимать должен – пусть городские законы и строги, да всем не уследишь, а жандармы, что стоят постом на въездном тракте – тоже ведь люди, и тоже цену деньгам понимают…

— Из сырых тёмных чащ он явился, что были когда то вольными степями, а теперь обросли деревами и стали подобны частоколу, и чем дальше в него зайдёшь, тем гуще и теснее… — тотчас зашептал ему на ухо Курц на манер Духовника – то бравируя перед ним чужими подслушанными словами, то ли уже откровенно издеваясь.

Эрвин испуганно ткнул его локтем, вдруг увидав, что старик в полосатом и длиннополом будто издали расслышал этот шёпот — отвернулся от местных дедов и открыто посмотрел прямо на их троицу… посмотрел через круг, где вовсю шла следующая гогощущая схватка и кружилось по воздуху редкое выдранное перо. Они тотчас шустро отпятились назад, мигом затерявшись в толпе.

— Как думаешь, что за дела у него тут? — спросил Луций, когда опасность вроде миновала. — Далеко он забрался… Где мы, и где леса? Тем паче частокольные…

— Ну, мало ли… Может, лесом приехал торговать. Лес строительный всё равно ведь в городе нужен – балки… стропила. Такое из местных кривулин не напилишь. А может, он и сам покупает чего… через пару дней ярмарка начнётся.

— И город с ними торгует?

— А чего б нет? Не каждый же сороват обязательно Болтун…

— Так у них же там другие боги совсем?

— Другие…— нехотя, словно через силу, признал Курц. — Говорят, в тех лесах и вовсе ям до рыжей земли не копают, не то что Колодцы… И Духовников у них нет. Говорят, что сороваты — сами себе духовники…

— Сами себе деньги жертвуют? — усмехнулся Луций. – Вот это дело! – он вспомнил вдруг, как топорщился у соровата пояс-кушак под полосатым подолом. — И не боится, что этакий то кошель вдруг придётся Колодцу отдать?!

Курц подумал об этом… потом качнул головой:

— Но если он тут с собственным возом, то и уехать после ярмарки сможет чуть свет, задолго до первых Вздохов.

— А если только торговать приехал — зачем тогда тут, на Овсяном пятаке трётся? — никак не мог успокоиться Луций. — Зачем среди местных ходит? Взаправду гусиные бои решил посмотреть?

Курц вдруг странно и неестественно задёргал шеей, будто пытаясь что-то ему ответить, но заикаясь до голимых судорог.

Луций нахмурился:

— Чего егозишь? — проговорил он, толкая товарища в бок. — Эй, ты, хер короткий… Чего это с тобой?

Но Курц — как раскрыл рот, так и замер с распахнутой варежкой, словно его вдруг падучая скрутила… Глаза его как-то враз странно оглупились… Курц ещё и ещё раз дёрнул шеей, теперь уже отчетливо-испуганно, как при настоящей мучительной судороге… и медленно закрыл рот, словно какая-то сила непреклонно смыкала ему челюсти — аж губы побелели от напряжения и, стиснутые друг о друга, свернулись тонкими шнурками, вдавившись внутрь рта. Он оглянулся беспомощно, словно порываясь сорваться с места и убежать.

Это до того неожиданно, что Луций сначала ничего не понял. Он тряхнул Курца за плечо, поразившись вялой расслабленности суставов — тот лишь безвольно мотнул головой на тряпичной шее. Скрипнули крепко сжатые зубы.

— Ты чего? — уже по-настоящему перепугавшись, спросил Луций.

Он оглянулся на Кривощёкого… но того, как обычно, уже и след простыл. Стоял сумасшедший гвалт — люди орали на сцепившихся гусаков, как оглашенные, едва монетами друг в друга не швыряясь в азарте. Луций опять повернулся к Курцу… и сам едва не вскрикнул — Курца и так-то красавцем не назвать, а теперь и вовсе губы выпучились у него изо рта, стали похожими на колбасные шкурки, полные несвежего фарша… Вот Курц разомкнул их, сшитые частыми слюнными нитками — обнажив чесночный провал рта. Луция передёрнуло от отвращения, и он крепко зажмурился, а когда снова глянул, наваждение сгинуло — Курц стоял бледный, как извёстка, но, в общем-то, нормальный… Поднял руки и потрогал себя за лицо, будто проверяя — всё ли на месте.

— Хреново мне что-то… — сказал Курц. — Из требухи накатило… будто падаль какую сожрал… Думал — блевану…

Его тотчас и правда вывернуло наизнанку…

Стреноженные гусыни загоготали вдруг — громко, победно. От арены полетело выдранное перо. За частоколом притоптывающих стариковских ног было видно, как один гусак ухватил другого особенно удачно — за мягкий низ живота, у самой ляжки. Там, видимо, была складка чувствительной кожи — схваченный гусь заголосил на панической ноте и взвился, приподняв защипнутую лапу и неловко запрыгав на другой. Его противник рванул сомкнутым клювом, встопорщив от напряжения жёсткие перья вдоль шеи – заставив неприятеля ещё сильнее верещать, и ещё бестолковее подпрыгивать. А потом – поймал момент и налёг боком… повалил, не ослабляя хватки… Всё было кончено. Упавший гусак смешно отбрыкивался свободной лапой и с сумасшедшей скоростью, но, видать, совсем нечувствительно, бил распахнутыми крыльями. Их обоих подхватили за бока и, держа на весу, принялись оттаскивать друг от друга, насильно размыкая клювы.

— Отпусти… — вяло взмолился Курц. — Чего ты?

Луций обнаружил, что всё ещё сжимает его плечо, и убрал руку. Почему-то остро захотелось её вытереть, но он сдержался.

— Пошли отсюда… — сказал ему Курц почти жалобно. — Пошли, а…

И, едва договорив, он повернулся и медленно затрусил прочь, даже не оглянувшись на Луция… а тот, запоздало заметив, как снова стекленеет вокруг течение времени, против воли дёргается следом за ним.

Но сделать успевает лишь шаг… или два, может…

Снова наплывает ниоткуда мгновенная маетная дурнота, всё склеивается вокруг, совсем перестаёт двигаться: он будто стоит на дне глубокой вмятины, и мостовая податливо гнётся по её краям — булыжник спрессован намертво, и пучки жёсткой травы горизонтально торчат сквозь него. Выше уровня глаз края этой вмятины округляются гребнем, из-за которого спутанной ботвой торчат валкие заборы. В ужасе Луций бросается на один из склонов, взлетает по нему, цепляясь пальцами за гребень, но… опять стоит на самом дне, и небо пучится над ним, словно криво выдутое стекло. Одни заборы приблизились, другие отдалились, но оставались по-прежнему недосягаемыми — где то за гребнем…

Тогда Луций, уже изрядно перепугавшись, прибегает к единственному ему известному, но, в общем то, совершенно бесполезному ритуалу — наскоро сооружает пальцами пятиугольную фигуру и дует сквозь неё… и без особой надежды глядит промеж пальцев на свихнувшийся мир…

Странно, но у него получилось, и всё единым порывом вернулось по своим местам — будто дурные балаганные занавески перед лицом распахнули… Он, как и прежде, стоял в нескольких шагах от галдящей толпы стариков… плывущий в воздухе пух щекотал шею… но и шевельнуться Луций не мог, потому что на его плече лежала чья-то рука… точно не Курцева – сухая и цепкая, будто ветка со множеством острых сучков.

Он скосил глаза и посмотрел на эту руку прежде, чем осмелился обернуться — коричневая сухая кожа с редкими, но обширными и бесформенными блёклыми пятнами. Сухие арыки вен, по которым давно уже бежит не горячая кровь, а одно лишь воспоминание. Пальцы, скрюченные как птичьи коготки и такие же тонкие, но, видимо, очень сильные — хозяин этих пальцев собрал их в щепоть и без малейших усилий потянул его за плечо, но Луция рвануло так резко, будто он запутался ногой в вожжах, а лошадь понесла…

Старик, глядящий на него в упор, был высок, и наклонить головы даже не подумал — жёсткая стоячая бородёнка занавешивала его лицо, оставляя взгляду Луция лишь отполированную переносицу и тёмные внимательные глаза.

— Куда спешишь, бача? — вроде бы и вопросом, но со странной утвердительной интонацией, произнёс старик, и кожа под его глазами пергаментно сморщилась.

Луций буркнул что-то в ответ… внимательные глаза старого соровата насторожённо дрогнули. Не отпуская Луция, он кивнул в ответ двум подошедшим мужикам, и те тут же убрались восвояси, переговариваясь о чём-то своём. Сороват снова кивнул – на этот раз ему, Луцию… Борода топорщилась, негнущийся её волос ёрзал об отвороты халата — туда-сюда. Луций смотрел испуганно и заворожённо.

— А кто скорей уйти спешит? — теперь старик не говорил, а раскачивался над ним, будто сухое дерево — вместо слов шурша ветвями. — Тот, в чьём чреве грех зашит?!

И под немигающим его взглядом Луций вдруг сломался и затрепетал.

Нет, не так…

Сам он так и остался стоять, поражённый этой столбнячной оторопью и неподвижный, но кто-то внутри него, кто-то маленький и жалкий — беспомощно задёргался и захныкал. Губы задвигались сами собой и наверняка тотчас рассказали бы этому старику всё всё, от самых материнских кровей, если б Луций каким-то немыслимым усилием не прикрыл их ладонями, пальцы которых по прежнему оставались пятиугольно переплетены… Сороват чуть отпрянул, нахмурился… нет… Луций видел – это живые наросты бровей наползали один на другой. Почти отслаиваясь, шевелилась, кожа на лбу… как если бы личинки-короеды рассерженно закопошились под ней.

Запоздалый Луциев выдох прошёл всё таки сквозь ритуально сложенные пальцы, и наваждение сгинуло… Старикан опять показался ему обычным настырным дедом — пусть и высоченный, но худой, как жердина, и вроде нисколько неопасный с виду. Луций, зло оскалившись, начал даже прикидывать — как бы половчее двинуть ему под мотню, чтоб отпустил, да смыться… От старика воняло лежалым тряпьём и пылью. Поясной кушак, заменяющий соровату дорожный кошель, и вправду был битком набит, и хорошо защищал ему внутренности — так, что и хорошим ножом за один раз не пропороть…

— Не бойся сказать, бача… — снисходительно уговаривал его старик. — Не брал чужого — так и не бойся. А не брал ли?

— Ты чего, дед? — огрызнулся Луций, однако внутренне холодея. — Я у тебя ничего не крал… чего мне тебя бояться?

— Испугаешься… — насмешливо заверил старик. — Как захочу — испугаешься… — прошелестел он, опять становясь похожим на дерево, корявое и сухое. — Испугаешься, бача… побежит в песок моча…

И мостовая под ногами Луция вдруг пошла трещинами — как бывает с яйцом, когда цыплёнок лупится сквозь скорлупку — трещины расширились было и тут же сомкнулись снова… Но за то мгновение, пока они зияли, Луций и впрямь успел перепугаться до брюшной рези — с огромной, непредставимой высоты, что обрывалась прямо под носками его башмаков, он смотрел на чёрное рыло города.

Это был его родной город, да Луций ведь и не бывал ни в каких иных, так что, чего тут гадать — вон Ремесленный Квартал, вон Купеческий… вон между ними покинутые цеха, опоясанные бывшей Чугунной дорогой. Но до городских улиц, до первых панцирных крыш — были многие сутки падения. Однако даже с этой чудовищной высоты различимы были блестящие кольчатые петли, копошащиеся прямо под городом. То извивались в складках земляных морщин огромные скользкие черви, время от времени поднимая слепые головы к самым фундаментам городских домов…

Луций заорал и рванулся… к ужасу своему обнаружив, что приклеился намертво… что скорлупка мостовой, прилипшая к его подошвам, тянется следом – расшатывая всё треснутое и надламывая то немногое, что ещё оставалось целым…

И, пятиугольно складывая пальцы, он не понимал уже — взывает ли к Глине заученным ритуальным жестом, или просто в ужасе ломает руки… но кошмар снова выпустил — с тем вязким чмокающим звуком, как если б лопатой расковыривали самую липкую из луж…

Луций не удержался на ногах и плюхнулся на задницу — прямо в серую городскую пыль.

Оглушительно и отрывисто, казалось, что прямо над ухом, гоготали гуси — закончив драку, но всё никак не желая угомониться. Перья и пух уже не летали, но совсем неподалёку ветер лениво ворочал по земле свалявшийся перьевой колтун.

Сороват, комкая в пальцах лоскут его рубашки, стоял в четырёх шагах… и Луций, в панике оттолкнувший мостовую пятками, сумел выиграть пятый.

Наверное, это его и спасло…

А может, соровату просто надоело возиться с мальчуганом, напуганным до усрачки, но, как все местные уличные пацаны, непостижимо упрямым… и, положа руку-ветку на то место, где у обычного человека находится сердце – вряд ли замешанным в серьёзные взрослые дела и хоть что-то о них знающим.

А может, кто из землекопов прошёл невдалеке и перехватил его внимание. Как понять? Быть может, и просто повезло…

Уважаемый читатель! Эта книга прямо сейчас полностью выложена на Автор.Тудей:

https://author.today/work/469968