Жестокие всходы

Едва произнеся это вслух, Луций очнулся… моргнул, щурясь на прежний слепящий солнечный свет.

Оба его ватажника так и топтались перед ним. Рожа Эрвина Кривощёкого расплывалась – из за влажных ноздрей и желтовато серой кожи она была похожа сейчас на масленый блин, только что снятый со сковороды. Этот блин щербато лыбился, будто потешаясь над чем то очень смешным. Над самым ухом подобострастно гоготал Курц… на этой жаре его смех казался препротивным и скользким – как мыло, сваренное из не совсем свежего жира.

— Ну, ты даёшь, Луц! — задыхаясь одновременно от смеха и духоты, сказали разом и Курц, и Кривощёкий Эрвин. — Придумал тоже! Кирку упереть? Умора… Да на кой она нам?

Ничего не понимающий Луций насупился было и даже прикинул: а не двинуть ли обоим по мордасам, чтоб заткнули хлебальники… но всё же глянул в ту сторону, куда лёгким наклоном головы указывал Кривощёкий — там грохотала какая-то телега, выворачивая на площадь и постепенно перегораживая им путь. Телега была не купеческой и не торговой… какая то рабочая, а уж в эту пору – скорее всего, Храмовая. Катила она медленно — упаренная цокающая коняга еле-еле тянула. Каменнорожий возчик с подозрением покосился на их троицу. Луций, перехватил его взгляд и демонстративно плюнул под ноги: «Успокойся, дядя! Было бы что у тебя тянуть.»

В телеге, на рыжей соломе бренчали друг о друга иззубренные кирки, да качал рукоятью совсем неподъёмный на вид, с обеих сторон сплющенный молот.

Луций едва сдержался, чтоб на виду у всех глуповато не поскрести себе затылок… Чего это ему в голову взбрело приказывать воровать кирку? Это была бы ещё большая глупость, чем тащить из реки раздутого почтмейстера… Луций моргнул, и вдруг, за тот короткий миг, пока горячая темнота тлела под его веками, вспомнил голос, шелестящий внутри головы…

«Жара, — упрямо подумал он, привычно злясь и тоскуя. — Навеяла морок. И как теперь выкручиваться?»

Задетый за живое подозрением возчика, Луций уже не смог пойти на попятную… да и что вообще-то лишний раз потренировать свою ватагу тоже было полезно.

Он требовательно ткнул Курца локтем… и тот, пожав плечами, всё таки подчинился ему и включился в дело – двинул в обход телеги, за спину возчику. Сам же Луций, вызывающе уставившись на холщовую сумку, что прыгала на крючке около дядькиного бедра, пошёл совсем рядом с тряским ободом. Возчик враз потемнел лицом и хлестнул вожжами, торопя конягу, но впереди лошадиной морды уже семенил Кривощёкий Эрвин, звонко притопывая через шаг, отчего коняга нервничала, всхрапывала, мотала головой, дёргая вожжи. Возчик, отвлекаясь на лошадь, по птичьи выворачивал шею, следя, конечно, только за Луцием, а потому шустрому Курцу не составило особого труда сковырнуть с воза кирку… ту, что выглядела поцелее прочих. Курц тут же быстро отошёл и уронил неказистую свою добычу в лопухи у ближайшего забора.

Тогда Луций остановился и ещё раз сплюнул – в след, оставленный тележным колесом.

Плевок был ритуальным — канул в горячую пыль и зашипел там. Кривощёкий Эрвин на прощание даже помахал возчику, прикрикнув:

— Ну, ты и тупой, дядя…

Возчик так ничего и не заметил.

— Ну как? — спросил Эрвин, довольно отдуваясь. — Видали? Ловко я его отвлёк?!

— Нормально, Кривощёкий… — снисходительно похвалил его Курц. — Это ты на Волопайке так поднаторел?

Эрвин, однако, на этот раз не обиделся на подначку.

— Да что Волопайка… — сказал он, привычно мусоля фурункул. — Какие на Волопайке коняги-то? Клячи уморённые, ещё хуже, чем эта… Я однажды на Громовом Тракте жандармского битюга в свечку поставил — это было да!

— Брешешь… — не поверил Курц.

— Выкуси! — отрезал Эрвин, тыча тому грязный кукиш. — Жандарм верховой даже козырку обронил.

— Так и знал, что брешешь! – Курц тут же окончательно утвердился в сомнениях. – Битюги под седлом не ходят!

— Ты, ремесленный, чего бы в лошадях понимал! – обидчиво упёрся Эрвин. – Тот жандарм не на ездовом ведь седле сидел, а на сбруйном. Они конной парой пушку куда-то тащили… здоровенную, на колёсном лафете. А когда такое дело – кто то всегда на и коняге верхом едет… на всякий случай. Я то знаю! Мой батька тоже ведь когда то жандармом бывал…

— А на хрен? Ну, в свечку зачем ставил? – сконфуженно помолчав, спросил его Курц. – Чего стащили-то?

— Ни хрена не стащили… — ответил Эрвин виновато, будто в постыдном грехе сознался… И, тотчас спохватившись, высокомерно добавил: — На спор.

— Ну, Кривощёкий… Ты — и на спор? Скажешь тоже!

— Говорю — на спор! Я лошадей хорошо понимаю! Сказал волопайским пацанам, что битюг тоже свечкой вставать может… а дураки эти — не поверили.

— Сам ты дурак! — сказал ему тогда Курц. — Задаром жопой вилять перед жандармом — это ведь дурак и есть! Вкатил бы он тебе пулю меж булок, вот бы ты поспорил тогда…

Они попрепирались ещё немного, потом вспомнили о самом предмете спора… насели с обеих сторон разом:

— Слушай, Луц… А на хрен она нам, кирка-то?

— Жопу себе ей почешите, если засвербит! — буркнул Луций.

— Не понял… — опешил Эрвин Кривощёкий, и от удивления его рожу ещё больше перекосило.

— Чего вы не поняли?

— Ты ж сам…

— Чего — сам?

— Ну, кирку утянуть велел... Скажи, Кривощёкий…

— Ну да… — кивнул Эрвин и фыркнул вдруг, пузырём раздув поганую щёку. — Сам велел. Давайте, мол, во-он ту кирку сопрём… Мы чуть со смеху не лопнули.

Они озадаченно переглядывались, и Курц уже подозрительно щурился, пытаясь понять, что у вожака на уме. А Кривощёкий, наоборот – лишь ошарашенно пялил белёсые буркала. На этот раз Луций быстро взял себя в руки. Быть вожаком – это, прежде всего, никому и никогда не позволять в себе сомневаться… даже если вожачишь над этакой малолетней бандой:

— Что, прямо так сам и сказал? — процедил он, угрожающе оскаливаясь на Эрвина – тот, недалёкий сельский дурачок, характером был всё таки пожиже, чем бешеный Курц.

— Ну да… — подтвердил Эрвин озадаченно.

— И жандарму так же ответишь, если тот спросит? Мол, Луций тебе велел?

Курц тотчас просиял – словно собутыльник, первым понявший и оценивший путанную пьяную шутку.

— А точно, Кривощёкий! Обоих ведь нас сдашь, если припрут… бикса ты Волопайская! Сам-то, скажешь — ничего не делал, только впереди лошади бежал…

Эрвин огрызнулся в ответ, и, пока они препирались, Луций привёл спутанные свои мысли в порядок. И когда Курц снова прицепился к нему с этой киркой, «зачем-да-почему», Луций уже придумал, что скажет в ответ.

— Так на хрен она тебе нужна-то?

— А ну… Утихли оба! — отрезал Луций. — Раз велел, значит нужна! Не ваших понятий дело, усекли? Придёт время — тогда и скажу.

И правда, не рассказывать же им о голосе, внезапно прозвучавшем в голове… Морок это, или нет, но сейчас ему было стыдно за эту детскую выходку — тащить с воза бесполезный кусок железа. Мало ли — возчик не так на него глянул…

Он тут же напустил на себя вид таинственный и суровый. Пусть лучше оба его ватажника думают — их вожак замыслил что-то настолько хитроумное, настолько недоступное их слишком прямым мозгам, что даже объяснять ничего не хочет. Не ловлю медных пуговиц в ручье, и не охоту за поношенными сапогами. Не пряники с ярмарочных возов таскать, и не потрошить мокрые почтмейстерские сумки. А что-то… взрослое… настоящее… Пусть сами теперь поскребут затылки…

И они оба, хоть и были моложе Луция всего-то на неполный год, но будто заразившись его уверенностью – покорились, пошли следом… пока что-то не заставило всю троицу остановиться и замереть.

И весь прочий пёстрый люд, что толокся около площади – тоже замер, начал медленно оборачиваться.

Луций почувствовал, как воздух над площадью дрогнул и осязаемо поплыл мимо лица.

Только потом их нагнал ветер, налетевший от Храмовой площади – колючий и пыльный, пахнущий колотым камнем. Вздыбилась, колыхнулась стоячая пыль. Луций зажмурился. Ему трепануло волосы, наждачно царапнуло щёки, в носу запершило. Он кашлянул и сплюнул подальше от себя, не раскрывая глаз.

— Глина вздохнула! — молитвенно взвыл кто-то над самым ухом. Голос был взрослым и незнакомым, но несомненно принадлежал Духовнику — только они умели выдавливать из своих глоток такие завывающие звуки…

Духовник напрасно драл горло — и так было понятно, что вздохнула Глина… тоже мне, поставили глашатая около Колодца. Сегодня же воскресенье, поганый день… день нищающий, так тётка Хана говорит.

Колкий ветер, терзающий лицо, уже наливался знакомым запахом: пахло землёй, тяжёлой и прелой… и чем-то влажным… лягушками, что ли? Запах окреп и напрямую коснулся лица — словно с силой провели по нему выстиранным, но не отжатым после стирки шерстяным одеялом. Как при этом всегда бывало — мгновенно и страшно захотелось пить. Луций изнутри разлепил языком моментально ссохшиеся вместе губы и разожмурился наконец…

Вздыбленная первым Вздохом Земным пыль уже оседала. Люди вокруг отряхивали одежду и волосы… одни только землекопы брели через площадь так же невозмутимо, как и раньше.

— Глина вздохнула! — заново заголосил духовник. — Призывает нас Глина…

Площадь, обычно совершенно безлюдная – к воскресенью нехотя наполнялась. Люди оставляли дела и разговоры – нехотя и обречённо поворачивали туда, где возвышалась углом, одним из пяти, хмурая Храмовая Стена. К проходам в ней тянуло мелкую, искрящуюся под солнцем пыль… и фигуры людей понемногу сходились туда же, уже топчась у проходов в ожидании своей очереди.

— Зовёт… — надрывался Духовник. — Зовёт Глина…

Сам он, однако, оставался на месте. Возбуждённо перетаптывался, трепетал веками, высоко подбирал сухие дрожащие ноздри, но через площадь не шёл.

— Надоел уже, — буркнул Луций себе под нос. — И сами чуем, что зовёт…

Он покрутил головой… Кривощёкий Эрвин опять куда-то запропастился, а вот Курц, как и всегда, был рядом. Лицо у приятеля было совсем серое, и непонятно — от прилипшей пыли, или же оттого, что его звало слишком сильно. Луций слышал и раньше, что тех, у кого в роду были Болтуны, тянет к Колодцу куда настойчивей, чем простых людей… Лентяй коровник, говорят, отгрыз вымя, пытаясь утолить эту жажду и не идти к Колодцу, остаться в своих лугах. А он — страшной силы Болтун, ведь приболтать корову куда труднее, чем уронить понурую заезженную конягу. Корова слишком тупа, чтобы управлять её желаниями… Даже человека, и то приболтать легче, чем корову…

Незнакомый Духовник, вторивший как заведённый: «Зовёт! Зовёт Глина!», вдруг очнулся — должно быть, пацанячья дерзость достигла, наконец-то, его ушей:

— А ну, шантр-ра-па! — рокочуще прикрикнул он, загребая воздух широкими, как лопаты, ладонями. Словно обнаглевших воробьёв сгонял с прилавка. Пыль, уже осевшая было, снова пошла клубами. — А ну, мар-р-ш!

— Грабли побереги! — огрызнулся Луций.

Они отбежали на несколько шагов, оборачиваясь и щерясь, как рассерженные шавки, но духовник и на этом не успокоился — притопнул на них башмаком, растопырил руки ещё шире и погнал, погнал:

— А ну, марш… свор-ра!

За Храмовой стеной Глина снова вздохнула — сильно, призывно, даже сквозь булыжник быстрая дрожь обмахнула пятки.

Толчком усилилась жажда. Луций уже с трудом прокатил по горлу новый колючий глоток. Бедняга Курц споткнулся и потрусил быстрее, уже не пытаясь держаться рядом. Все люди вокруг тоже убыстряли шаги. Луций ещё раз обернулся на заполошного Духовника-глашатая, но того уже было не разглядеть — площадь вовсю кишела народом. Люди обступали Луция всё теснее и теснее, потом сжали боками и понесли… Курца оттеснили, и он сгинул в толпе.

Храмовая стена надвинулась вплотную — стали видны щербины на колотом камне и лепёшки глиняного раствора, выдавленные весом глыб из стыков. Плечи стиснули совсем уж нестерпимо, но почти сразу же стало свободнее — когда несущая его толпа миновала створ одного из проходов. Луций нащупал, наконец, опору ногами. Толпа встала, мерно топчась и толкаясь… потом начала медленно редеть… Увидев просвет между людскими спинами, Луций тут же сунулся в него.

Двое мужиков, сами здоровые, как битюги, преграждали ему путь. Луций юркнул было мимо них, но один из мужиков очень не вовремя повернулся — то ли собираясь оттолкнуть кого, лезущего без очереди, то ли сам, потеряв терпение, швырял подношение Колодцу прямо через людские головы… и его локоть, будто бревно, чуть смягчённое подвёрнутым сукном рукава, саданул Луция в самый лоб…

Он так и присел на подогнувшихся ногах… Его наверняка сшибли бы окончательно и затоптали в давке, если б тотчас не ухватили за шкирятник и не приподняли бы. От ручищи, его держащей, густо пахло сосновыми щепками…

— Чего там? — спросил один из мужиков.

Голос у него был, как из бочки — гудящая дубовая утроба.

— Да пацана какого то зашиб, — сообщил второй. И добавил, будто с сожалением. — Невзначай.

Луций увидел склонённое к нему лицо — толстенный обрубок носа, похожий на свежеспиленный пень, осиновый частокол зубов.

— Ты как, пацан? — вопросил мужик и потянулся к нему с явным намерением пощупать за шишку, стремительно набухающую на голове.

Луций ворохнулся в охапке и ломким голосом — в отшибленном лбу ещё клокотало — огрызнулся:

— Не лезь, дядя!

— Живой… — облегчённо прогудел мужик, распрямляясь. — Живой, лошак… Чего тут скачешь? Порядка не знаешь?

— Так звало же его… — подсказал первый. — Звало же, пацан? Губы — вишь, какие сухие, аж потрескались… Даже из носа не течёт.

— Давай – мы его на край сейчас! — решил второй. — Пусть подышит как следует. А ну, народ – расступись!

Не дожидаясь ни его, ни ещё чьего нибудь согласия, мужики подхватили Луция и легко, словно кулёк со стружкой, воздели над площадью. Тот только и успел, что ногами мотнуть в воздухе. Потеснив какого-то расстёгнутого дядьку — а точнее, попросту отодвинув того в сторону — они вынесли Луция на край колодца, к самому бордюру из красного гранита, к огромной каменной цепи, уложенной поверх бордюра. Луций ахнул и сжался в их руках: бездна, чёрная, цепкая, тяжёлая, сырое земляное нутро… целый миг всё это было прямо под ногами, потом его опустили перед бордюром, и он со всей силы ухватился за ближайшее звено цепи. Пальцы пронизало холодом, но он не отдёрнул рук, а только сжал их покрепче.

— Не сверзись, смотри, — почти заботливо остерёг его первый мужик. — Мелочишка-то… есть какая?

Луций и без него знал, что делать. Грошовая монета была припрятана заранее — выходить без неё из дому по воскресеньям остерегались даже совсем дурные. Пусть и не очень давно вырыли в их городе самый первый Колодец, но люди это правило накрепко успели запомнить. Мамки, и те учили: «А ну — Позовёт, а у тебя карманы пустые… Что тогда, портки последние отдавать Колодцу?»

Да на что Колодцу мои-то портки?

Он шарил в исступлении, не попадая в карман. Монетка издевательски прыгала где-то совсем рядом, но всё не давала себя нащупать. Площадь под пятками опять напряглась, и воздух над Колодцем уже начинал знакомо подрагивать. Вот-вот Глина вздохнёт снова, высосав из его требухи последние капельки влаги…

Луций попал, наконец, в карман, и монетка прилипла к горячим пальцам. Он выдернул её из порток, почти задыхаясь от жажды, встал на цыпочки и показал монету Колодцу — мелкую, тусклую, зеленоватую от множества потных рук, через которые она прошла, потом досчитал до положенных Пяти, разжал пальцы и уронил в пахнущую лягушками темноту. Она брякнула о каменное жерло и канула…

Теперь оставалось ждать…

Ждать, пока Глина вздохнёт снова…

Для спешащих к Колодцу — это будет Зов и Напоминание.

Для бегущих прочь — сам Луций не верил, что во всей округе такие ещё остались — это будет Упрёком и Наказанием.

А для него, уже отдавшего Колодцу всё, что было в карманах ценного — это будет Прощением и Разрешением Жить. Так объяснял Духовник, читая из Чёрной Книжицы. Страницы не шелестели, когда он их переворачивал, и даже поганый Эрвин избегал гадать, из чего они сделаны.

Ты должен Глине… Она тебя терпит на влажной коже своей, хотя могла бы стряхнуть тебя так же просто, как вон тот пёс стряхивает блоху. Так отдай Ей сок своей жизни, или заплати цену своей жизни… Ничего не даровано тебе насовсем, — читал Духовник. - Ни вещи, ни оружие, ни злато земное, ни даже сам ты из матери своей.

Такого Глина не прощает, — читал Духовник. — Она накажет. Она отнимет воду ото рта твоего, отнимет желчь от печени твоей, слёзы от глаз и кровь от сердца. Злато земное в твоём кармане, которым ты не хочешь с Ней поделиться — всё было дано тебе лишь на время, лишь до поры…

А придёт пора — отдай. И живи дальше…

Луция была крупная дрожь, и оттого казалось, что тьма Колодезного жерла колеблется перед ним, то жадно расширяясь, то судорожно схлопываясь обратно — до размеров его собственной стиснутой спазмом глотки. Словно эта тьма обжёвывала его тугим, но беззубым ртом.

Невозможно сопротивляться Колодцу.

Это все знают. Он гораздо сильнее любого из людей. Он сомнёт твоё сопротивление так же легко, как тележный обод давит палый лист.

Лентяй-коровник отгрыз вымя… Говорят, корова, которую он приболтал, и не мычала даже — только обречённо поводила боками. Если в этот день кровь мешается с молоком, то сразу скисает, сворачивается в бурую слизь… и этой слизью Лентяй коровник насосался, как клещ, а потом… потом всё равно побежал к Колодцу. И бросал в Колодец золотые монеты — много монет, наизнанку выворачивал карманы, а потом его и самого вывернуло — бурым и клейким.

Можно спрятаться от Зова среди деревьев, как лесорубы и углежоги прячутся по своим делянкам. Можно резать торф на далёких низинах, где вода заполняет каждую яму, и оттого невозможно вырыть Колодец. Луций слышал, как иные из горожан нет нет, да начинали о таком судачить. Но из города мало кто уходил — кому охота навсегда променять твёрдую мостовую под ногами на зыбкую болотистую почву, на которой и дома-то толком не построишь? Да и жить совсем изгоем – тоже невозможно. Рано или поздно понадобится что-то, придётся поехать на рынок или в лавку, и если окажешься ты в любом из городов, где выложена Стена и вырыт Колодец, окажешься в тот день, когда Глина проголодалась и зовёт — ничего тебе тогда не поделать. Побежишь, как миленький, и будешь со всеми толкаться в тесных проходах и высыпать содержимое карманов в бездонную темноту.

Нельзя сопротивляться Колодцу. Но обхитрить его – можно…

Луций аж заскулил от испуга и погнал эту непрошеную мысль прочь из своей головы. Прочь-прочь… тотчас заныло, занемело в затылке. На пересушенное горло не переставая накатывались спазмы. Луций покачивался на ногах, быстро слабеющих и совсем уже вялых, ожидая следующего Вздоха… торопя его и жаждуя… моля о нём… и руки панически стискивали массивную каменную цепь.

А Вздоха всё не было — долго, очень долго.

Целую вечность надсадно хрипело в груди, целую вечность клокотало в горле, и целую вечность собственные его зубы корнями терзали страдающую мякоть дёсен.

Наконец, темнота Колодца шевельнулась и дохнула снова — Луций ощутил ток воздуха ноздрями… этот воздух и в самом деле пах лягушками, и ещё деревянной гнилью, и душной толчёной пылью… от всех этих запахов у него окончательно закружилась голова, и Луций покрепче обнял звено каменной цепи… Но, кроме головокружения и дурноты, запахи принесли долгожданное облегчение — словно широкая влажная кисть вдруг обмахнула Луция с головы до ног, мокрым шлепком соскребла коросты со сросшихся заново губ… и рот моментально наполнился слюной, и пересушенное горло мученически приняло первый глоток, и шершавый комок внутри, в самых кишках, начал съёживаться и таять… пока не растаял совсем.

Он ещё раз глубоко втянул воздух, выходящий из каменного жерла — до рези в ноздрях, до колких игл в груди.

Его уже бесцеремонно тащили за воротник — другим тоже надо к Колодцу. Луций расцепил побелевшие пальцы, и его сразу оттёрли прочь…

Не видя больше чёрного жерла прямо перед собой, Луций опять осмелел мыслями и сумел даже мельком додумать ту, ранее промелькнувшую.

Можно обхитрить Колодец…

Хитрость была проста, как сама жизнь.

Не носи с собой в воскресенье больше одной мелкой монеты. Можно даже совсем грошовую — за какую не купить и подзатыльника в базарный день. Колодцу — всё равно, сколько именно ты ему отдаёшь. Колодцу нужно, чтобы ты отдал всё, что имеешь прямо сейчас.

Не выходи из дома с деньгами и не выходи совсем без денег.

Прячь деньги под половицу, в стену, поближе к земле и подальше от себя — тогда тебе не хватит времени выкопать их, если скрутит вдруг по-настоящему. Чаще всего Глина дышит по воскресеньям. Это тоже знает каждый. Так что совсем нетрудно, ожидая Вздоха, болтаться где-нибудь по улицам, подальше от дома — с грошовой монетой в кармане.

Совсем нетрудно.

Луций и раньше не мог понять, ради чего весь этот сыр-бор. Зачем это всемогущей Глине? Из-за одной монеты? Конечно, редко, но случается, что кто-то из богатеев оказывается застигнутым около площади с полной мошной денег, хотя базары по воскресеньям не торгуют и жалования не платятся. Или припоздавший лесоруб не успеет пристроить на хранение выручку за проданный воз с дровами. Всяко бывает. Но ведь если каждый — бросит хоть по грошу… даже нищему один грош по силам… Луций представил этот дождь из медных монет, падающий вниз по стволу Колодца. Искрящийся медный дождь с редкими золотыми или серебряными каплями… дождь, орошающий тёмное дно — сначала с тупыми шлепками о землю, потом с бряканьем наползающих друг на друга монет и, наконец, долгий… нескончаемый звон.

«Так много…» — думал Луций, на ватных ногах переходя пустеющую площадь.

Сок жизни своей, цену жизни своей. Отдай им… Ага, щас! Дежурный медный грош — вот вам моя цена!

И другой цены — не просите…

Две фигуры (приземистая – Курца… и высокая, нескладная — Кривощёкого Эрвина) маячили на углу. Луций помахал им рукой и пошёл навстречу.

«А ведь если… — подумал он, всё ещё нетвёрдо переступая по булыгам. — Если Глине и этого покажется мало… Ей ведь достаточно просто вздохнуть ещё раз…»

Уважаемый читатель. Эта книга прямо сейчас полностью доступна на Автор.Тудей:

https://author.today/work/469968