VENDETTA.

— Разве воспоминания — не единственно реальные призраки в наших жизнях? Разве не заставляют они нас порой произносить слова и совершать поступки, о которых потом приходится сожалеть?

Стивен Кинг, «Сияние».

«Vendetta»

— Я… не умер… Почему…

Собственный голос слишком слабый и хриплый. Он сказал это вслух? Или в голове?

(???????)

В нос резко бьёт запах эфира, лёгкие заполняются удушливым воздухом, над ухом ритмично попискивает… холтер? Перед глазами все расплывается. Белый потолок, капельница (???), закрытое окно поодаль (?????), стены грязно-белые(?...). Пасмурно, но светло, кажется.

Сколько времени? Сколько прошло? Час, три, десять? Он сделал это в час дня. Если бы был тот же день, не было бы светло, да? За пару часов не оклемаешься, а темнеет в феврале… в районе пяти вечера, да?

Слишком большой поток мыслей хлынул разом.

Через… продолжительное таращанье в потолок и осознание того, где он находится, пришел врач. Или медсестра, мозг будто бы отключился на пару минут, было неясно. Что-то спросили, что-то ответил абсолютно невнятно.

(Живой?)

Вдох-выдох. Легкие горят, но рябить перед глазами постепенно перестаёт. Он чуть приподнимается на койке. Даётся с трудом, все тело пронзает короткая болезненная вспышка слабости. Начинает ощущаться, будто фантомно, как ноют руки.

— …Зашили тебя еле-еле… — (кого??..) не медсестра даже, санитарка.

Санитарка, лица которой он даже разглядеть не смог. В руках её графин, наливает воду в гранёный стакан с едва заметным сколом у самого ободка, ставит на маленькую тумбочку с колёсиками (так, откуда?...), стоящую рядом с койкой. На ней же небольшой ромашковый букет в прозрачной вазочке (Среди февраля. А может, уже июнь? Ромашки… Лена. Лена любит ромашки. И он любит, красиво смотрятся. Они с ней на пару.)

Только сейчас понимает, как сильно хочет пить. Чуть ли не залпом выхлёбывает стакан, протирает потрескавшиеся губы тыльной стороной ладони. Женщина рядом что-то говорит, точнее, бубнит, а он не может вникнуть.

Все как во сне. Не он, не с ним, не у него дома это было, не он сам это сделал, не он сейчас лежит в стационаре. Не его пульс так гулко гремит в ушах, не его сердце продолжает биться, правда не его, это всё...

Другой. Кто-то другой.

(ЛОЖЬ! ЛОЖЬ! ЛОЖЬ!)

— Почему… почему я не умер? — кажется, вот-вот — и заплачет. Горько так, что море целое вырыдает и утонет. Но глаза сухие. Нет. Обещал, что не будет плакать, значит не будет.

(Лена. Мама. Они… они… как им в глаза смотреть?

Почему…)

(Ты хотел, чтобы тебя спасли. Хотел надавить на жалость. Вот и не получилось. Смешно. Смешно и противно.)

Отвращение сжирает заживо.

Забвение, следующее за пробуждением, сходит окончательно только часа через два. Два мучительных часа пустоты – словно бы тысячи мыслей и слов в голове, но составить их воедино невозможно, как в центре урагана быть. Приходил врач, проверял, спрашивал что-то, а он отвечал (что именно?) … эту часть он ни капельки не запомнил. Но зато узнал более важные вещи.

Оказывается, сегодня вторник. Тогда была пятница. И почти четыре дня он был в коматозном состоянии. Оказывается, была зафиксирована остановка сердца. Три минуты из нуля возможных из-за большой кровопотери. Три минуты клинической смерти, и вот, возвращение сердцебиения. Но говорят об этом так, словно бы это достижение, просто достижение в личное дело, не больше. По крайней мере, в голосе медика, отвечавшего на вопрос, что же происходило после приезда скорой в отделение, он услышал именно это. Если бы не получилось вытащить с того света — совесть не мучала бы

(Тебя) никого.

Палата одиночная, с пустыми, не считая отстающих часов на противоположной от койки стороне, противно-голубыми стенами и белым потолком, окно плохо открывается, а батарея шарит невероятно мощно, отчего и вечная духота образовывается в помещении. С периодичностью, где-то раз в полчаса, заглядывает кто-то из медработников, так что наедине с собственным ураганом в голове надолго не оставляют. Может, оно и к лучшему.

(Почему ты не…)

Лена пришла примерно в половину пятого. Он как раз начал читать оставленную кем-то (той же санитаркой? Да не суть.) книгу — «Женитьба Бальзаминова», как гласило название на потрёпанном бордовом корешке. Чем-то нужно себя занять.

В белом халате поверх школьного черного платья с рюшами на подоле, волосы её, светло-каштановые и вьющиеся, собраны в пучок, очи светятся тонким серебром с едва уловимыми крапинками, на щеках аккуратная россыпь веснушек. Наверное, единственное, в чём их внешность различается — цвет глаз. У неё они невероятно искрящиеся и полные света, а у него — как две тёмные пустые пучины.

(Почему я об этом думаю?)

Она садится на табурет, совсем рядом. А он на неё взгляд поднять не может, что за ужас.

(Позор.)

— Мама скоро приедет, — говорит она тихо. — Она уже в дороге была, когда звонила мне.

Молчание. В голове обрывками смутными всплывает её крик, такой отчаянный, что мурашки по коже.

(Давай, пожалуйста! Ты слышишь?! Миша?! Не умирай, подожди, подожди!...)

— И… мама, она… в общем, она подала на развод, — Лена заламывает руки. — Не знаю даже, что думать.

— Вот как… — родной сестре нечего сказать, докатился. Проходит в тишине минута.

— Ты правда ничего рассказать не хочешь? — голос у нее на грани: ещё чуть-чуть — и расплачется впрямь.

— Нет, — хотелось бы, но нет. Нет. Никому и никогда. Перелистывает страницу, толком не прочитав. — Извини.

Лена шмыгает носом, цепляется за борт койки. Была бы у неё возможность — она бы ему такую пощечину влепила…

— ДА ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ ТЫ НИЧЕГО НЕ ГОВОРИЛ?

ПОЧЕМУ?! НИ МНЕ, НИ МАМЕ? ТОГДА БЫ ЭТО ВСЕ РЕШИЛОСЬ БЫ, И НЕ БЫЛО БЫ ТАК… ТАК ПЛОХО! — слёзы хлынули из глаз её ручьями. Ледник растаял под лучами сжигающей злости и горечи. — Почему ты такой дурак? – отчитывает, развозя сырость по щекам. – Объясни на милость... Почему?!...

— Что бы изменилось, если бы меня не стало? — сестра совсем близко, в сантиметрах пятнадцати, перегнулась через край. Дыхание её сбитое и горячее, что аж жжёт. А он все так же не отрывает взгляд от пожелтевших страниц.

(Я не хотел тебя в это втягивать, не хотел тебя тревожить лишний раз, не хотел, чтобы отец поднимал на тебя руку так же. Но, может, он и не стал бы? У вас действительно хорошие отношения, он тебя любит, а мне дал понять, что я ему никто. По крайней мере, он хочет это показать. Ты — его звезда, он ставит тебя в пример, гордится тобой, когда вы вместе. И мама гордится тобой. Ты их надежда. У тебя есть цели, перспективы, успехи… это прекрасно, что у тебя всё получается. Но нужен ли тебе такой никчёмный брат? Может, погоревав немного, ты бы приняла, смирилась и забыла? Я в подмётки тебе не гожусь.)

— Ты серьёзно… - вопросительная интонация пропала, хотя это определенно вопрос. Как затишье перед бурей. Она еще раз накричит? — Мальчик, ты в своём уме? Какое к черту «что бы изменилось»?! Изменилось бы… — она задыхается, пытаясь подобрать слова. — Всё изменилось бы!

Такое чувство, что Лена сама не уверена в своих словах.

Молчание. Опять. Только холтер продолжает издавать пиликанье. С улицы слышится гул мотора и чей-то разговор.

(Нечего сказать, да?)

— Ты смотрела тетради? — стихи. Стихи… надо было сразу уничтожить их, чтобы не позориться, чтобы не оставлять это ощущение наигранной трагикомедии. Единственное доказательство, что он был и делал что-то, помимо немногих семейных фотографий и видео. В записке он просил их, не смотря, сжечь, выкинуть, порвать и тому подобное, ведь сам не смог.

— Да, — она садится ровно. Кажется, успокоилась, злобу всю выплеснула, но глаза всё на мокром месте, словно ещё что осталось. Она шмыгает носом. Тушь на веках оставила тёмные разводы, — Грустно и красиво. Английские мне очень понравились. Я всё оставила. Как вернёшься домой — отдам, - обезоружена, опустошена. Они с ней вдвоём.

— Красиво... — книга захлопывается, пальцы крепко сжимают корешок. — Бред. Это обычный бред, — вздох. — Нужно было просто…

(Прочла. Что теперь?)

(Дурацкие бессмысленные строчки. Сжечь, чтобы не осталось ничего. Чтоб ты исчез.) — Неважно.

Нелепое излияние души в лирике. Две исписанные тетради в двенадцать тонких листков в крупную линейку. Почему рука не поднялась самому превратить их в бесполезные обугленные обрывки?

(Ты хотел, чтобы их нашли. Искал и продолжаешь искать сочувствия, противно.)

— Лена, почему ты тогда рано вернулась? — непроизвольно это звучит слишком сухо.

(Я не хочу тебя обижать. Прости. Прости, пожалуйста.)

(Помогут ей твои извинения?)

Она утирает глаза рукавом.

— Забежала переодеться, по дороге машина окатила слякотью, — громкий всхлип, хныканье. Пятнадцать лет, а ведет себя как маленькая

(Кто бы говорил. Ты сам сейчас заплачешь. Снова.), ей-богу. — Подумала ещё, почему прогуливаешь, и музыка играет так громко… а если бы я не возвращалась? Что бы… что бы было?...

(Всё бы получилось.)

(Почему...)

Дверь в палату распахивается, впуская свежего воздуха. Вихрем, запыхавшаяся, врывается мама. Взъерошенная, не спавшая словно несколько дней

(Из-за тебя.), стоит в проёме. Даже издали видит — губы и руки у неё дрожат.

Она хочет что-то сказать, но не решается, с тоской и горечью продолжая просто смотреть. Лена бросает на него последний беглый взгляд

(Довёл.), встаёт, быстрым шагом уходит из палаты, пробубнив «Я в коридоре подожду».

Мама подходит медленно, как приведение, останавливается, не доходя до него пары шагов. Вид у неё уставший, блуза (она ни разу не появлялась в невыглаженной рубашке) измята, лицо бледное, серые глаза смотрят печально до ужаса, с самой малой долей облегчения.

(Мам, умоляю тебя… извини, но не говори ничего, пожалуйста… пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…)

(ЧТО? СТЫДНО? ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!)

Насколько позволяет медоборудование, она неожиданно, но не резко, обнимает его за шею, прижимает к себе, целует в макушку, не отпуская от себя.

(Ну, заплачь!)

Он вздрагивает, кладёт свою ладонь на её плечо, следом – обнимает в ответ. От нее всегда пахло корицей и вишней — любимые духи, любимые ароматические свечи, кондиционер для белья или стиральный порошок, любимая начинка для выпечки — всё вишня да корица. Почему и как – он особо не интересовался, но всегда этот запах успокаивает. Неизменный, постоянный, согревающий с нежностью. Она не укоряет, не отчитывает, не кричит, хотя могла бы, и оснований так сделать даже больше, чем у Лены. Но она только безмолвно прижимает его к себе.

Глаза болезненно защипало. (НЕТ. НЕТ. НЕТ!) Он не заплачет. Нет.

Только не это. Только не при ней. Ей и так тяжело.

(Ты виноват перед ней.)

— Прости, — горло словно тисками сжимают. Больше он не сможет сказать, как бы ни хотелось.

— Я так тебя люблю, — голос её подрагивает. Успокаивающий, вечно непоколебимый, уверенный, и тут… — Стоило ещё тогда взять и покончить со всем, забрать тебя с Леной и…

— Нет, мама… мама, ты не виновата, нет! — шумно выдыхает, прикусывает нижнюю губу, судя по металлическому привкусу на языке, до крови, сглатывает ком. — Не говори так, пожалуйста!

(Но отдалённо ты думаешь, что это так, где-то очень глубоко? Как обиженный маленький ребёнок?)

(НЕТ. НЕТ! НЕТ! ЗАМОЛЧИ, ЗАМОЛЧИ, ЗАМОЛЧИ!!!)

— Не представляешь, как было страшно думать, что я потеряла тебя, — плачет, но не винит. Точно плачет, но старается держаться до последнего. — Мишенька… — всхлип совсем негромкий, чтобы не заметил никто-никто. — Не представляешь совсем…

— Мама…

(Почему ты не мертв?)

(Почему ты не мертв?)

(Почему ты не мёртв?)

(Почему я не умер?…)