Под прицелом беллингемов

День шестнадцатый

Предрассветные сумерки окрашивали мою спальню в холодные, грязно-серые тона. В кастильском небе медленно таяли последние звезды, а за окном выл промозглый мадридский ветер, заставляя ветви старого платана глухо и ритмично биться о стекло. Этот звук казался мне метрономом, отсчитывающим секунды моего заключения. Я лежала на спине, уставившись в потолок, и прислушивалась к звенящей, почти осязаемой тишине огромного дома. Холодные, слегка подрагивающие пальцы невольно потянулись к шее, нащупывая под мягким воротником пижамы прохладный замок серебряного браслета. Он все еще был здесь, скрытый от чужих глаз. Мой единственный осязаемый якорь в бушующем океане лжи, страха и неопределенности.

Несколько часов назад Джоб беззвучно, словно призрак, выскользнул из моей комнаты, забрав телефон обратно. Теперь этот несчастный кусок пластика и стекла снова лежал на дубовом столе в кабинете Джуда, ожидая утренней экзекуции от специалистов по кибербезопасности. Я чувствовала себя так, словно у меня отобрали воздух. Ночные откровения Ламина, его хрипловатый, сонный шепот в динамике, его обещания — все это сейчас, при тусклом свете зарождающегося дня, казалось лишь призрачным сном. Красивой иллюзией, которая вот-вот растает без следа под первыми лучами безжалостного солнца.

В восемь тридцать утра в дверь тихо и деликатно постучали.

— Бланкушка, детка, ты проснулась? — раздался мягкий, заботливый голос Марии, нашей экономки.

Я быстро натянула теплое одеяло до самого подбородка, словно пытаясь спрятаться от всего мира.

— Да, Мария, входи.

Женщина вошла в комнату, неся в руках тяжелый серебряный поднос с моим любимым черничным пирогом и чашкой теплого молока, от которой поднимался тонкий пар. Но мое внимание привлекло совсем не это. На краю подноса, рядом с фарфоровой чашкой, лежал мой телефон. Он выглядел абсолютно так же, как и прежде — тот же матовый темный корпус, та же защитная пленка с едва заметной крошечной царапиной в углу. Но когда Мария поставила поднос на прикроватную тумбочку, по моей коже пробежал неприятный, липкий мороз.

— Джуд просил передать, — негромко сказала она, ласково погладив меня по плечу. Ее глаза светились искренним сочувствием. — Он уехал на базу очень рано, еще до рассвета. Сказал, что все «неполадки» устранены, и твой телефон снова работает. Он очень переживает за тебя, милая. Не сердись на него. Джуд просто хочет, чтобы ты была в безопасности. Ты же знаешь, как сильно он тебя любит.

— Да, я знаю. Спасибо, Мария, — выдавила я из себя слабую, безжизненную улыбку, дожидаясь, пока дверь закроется и ее шаги затихнут в глубине длинного коридора.

Как только щелчок замка окончательно отрезал меня от внешнего мира, я буквально выхватила телефон с подноса. Мои пальцы дрожали так сильно, что я едва не выронила его. Я ввела графический ключ. Экран зажегся привычными обоями с видом на дождливый Лондон, но это была лишь иллюзия свободы. В правом верхнем углу, прямо рядом с индикатором батареи и значком Wi-Fi, теперь светился крошечный, почти незаметный серый символ в виде стилизованного щита. Значок семейного софта слежения.

Я открыла Instagram, чувствуя, как в груди нарастает тяжелый, удушливый ком. Мой тайный аккаунт luna_99_ просто исчез.

Джуд не просто удалил его — его зачистили на уровне кэша и системных данных, стерли саму возможность его восстановления. Мой основной профиль был безупречно чист, словно операционная палата перед операцией. Все подозрительные подписки были удалены. В строке поиска я дрожащими руками ввела «Lamine Yamal». Его профиль высветился, но кнопка «Отправить сообщение» была серой и неактивной. При попытке нажать на нее на экране появлялось холодное системное уведомление: «Функция отправки сообщений ограничена администратором устройства».

– Это невозможно! – раздался мой громкий крик по безмятежной комнате. Но быстро прийдя в себя, я замкнула рот рукою, смотря в сторону двери. Которая оставалась закрытой, ощущение что тишина поглощала меня все сильнее, нарастала с каждой секундой больше.

Джуд заблокировал любую возможность связаться с ним. Любой исходящий или входящий сигнал от Ламина теперь фильтровался и блокировался невидимой, но непреодолимой цифровой стеной.

Я с силой швырнула телефон в противоположную стену. Он с глухим стуком ударился о гипсокартон и отлетел на ковер, чудом не разбившись. Из глаз брызнули горячие, злые слезы бессилия и жгучей обиды. Джуд победил. Он запер меня в этой стерильной, безопасной и невероятно душной золотой клетке, где каждый мой вдох, каждое движение контролировалось невидимыми датчиками его гиперопеки.

Я упала лицом в подушку, сминая пальцами простыни. В нос ударил едва уловимый, но такой знакомый аромат цитруса и мяты — остатки парфюма Ламина на ткани его худи, которое по-прежнему пряталось на самой нижней полке моего шкафа. Я уткнулась лицом в эту мягкую ткань и беззвучно закричала, чувствуя, как внутри меня медленно, но верно разрастается глухая, черная бездна тоски. Мы были разделены не просто городами. Нас разделила непреодолимая стена, которую воздвиг мой собственный брат.

——————————

День семнадцатый-девятнадцатый

В то же самое время, за сотни километров от Мадрида, на залитом мягким осенним солнцем поле тренировочной базы «Сиутат Эспортива Жоан Гампер» в Барселоне, Ламин Ямаль уничтожал газон с ожесточением, которое пугало даже главного тренера.

Он летел по правому флангу, словно за ним гнались все демоны ада. Его финты были резкими, почти агрессивными, лишенными его привычной легкой, танцевальной грации. Он не щадил соперников на двусторонней игре, жестко ставя корпус, шел напролом в стыки и вколачивал мячи в сетку ворот с такой силой, что металлические перекладины жалобно звенели на всю базу.

— Эй, Ламин, полегче! — крикнул ему в спину Рафинья, тяжело дыша и вытирая пот со лба краем футболки после очередного жесткого столкновения в штрафной. — Это просто тренировка, малец! Побереги ноги для субботнего матча. Ты сегодня бегаешь так, будто у тебя личные счеты с этим мячом. Что с тобой происходит?

Ламин ничего не ответил. Он лишь тяжело и шумно дышал, уперев руки в колени и низко опустив голову. Его кудрявые волосы были мокрыми от пота, а в глубине карих глаз металась темная, грозовая туча, готовая разразиться молниями в любой момент.

На его запястье было пусто. Прохладный металл серебряного браслета больше не касался его кожи, и эта пустота ощущалась им как настоящая фантомная боль. Она не выходила на связь уже двое суток. Все его сообщения в Instagram оставались со статусом «не доставлено», а ночные звонки сбрасывались после первого же гудка автоматической системой. Ламин чувствовал, как внутри него закипает глухая, бессильная ярость.

Он понимал, что произошло что-то серьезное, но эта неизвестность медленно сводила его с ума.

Вечером, после затянувшейся физиотерапии, Ламин не поехал домой. Вместо этого он натянул на голову глубокий капюшон объемной толстовки, надел черную защитную маску и поехал в самый тихий, неприметный и колоритный район Барселоны — Эль-Раваль. Он шел быстрым, размашистым шагом по узким, пахнущим специями и сыростью улочкам, скрываясь от редких прохожих и уличных торговцев, пока не наткнулся на крошечный, тускло освещенный магазинчик подержанной и не лицензированный электроники.

Пожилой продавец-индеец, сидевший за прилавком, даже не поднял глаз, когда Ламин молча положил перед ним пачку наличных купюр. Ламину не нужны были чеки, гарантии или официальная регистрация устройства. Он купил новенький, запечатанный в черную матовую коробку iPhone последней модели и предоплаченную сим-карту, оформленную на вымышленное имя.

Вернувшись в свою пустую квартиру, он сел прямо на деревянный пол в прихожей, прислонившись спиной к входной двери. Его руки слегка подрагивали от эмоционального истощения, когда он срывал защитную пленку с коробки. Он вставил сим-карту, активировал телефон и открыл пустой список контактов. Он не знал нового номера Бланки — её старый телефон был заблокирован. Но он знал другой номер. Номер, который он получил через своих доверенных людей в молодежной сборной.

Сделав глубокий вдох, Ламин набрал девять цифр и прижал трубку к уху. Каждое гудение в динамике отзывалось в его висках тяжелым, болезненным ударом молота.

— Да? — наконец раздался настороженный, глубокий голос Джоба Беллингема на том конце провода. На заднем плане было слышно тихое шуршание шин — Джоб ехал в машине.

— Это Ламин, — негромко, но очень твердо произнес парень, выходя на просторный балкон своей квартиры. Холодный ночной воздух Барселоны мгновенно коснулся его лица. — Не вешай трубку, Беллингем. Мне нужна твоя помощь. И это касается твоей сестры.

На том конце провода повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как Джоб шумно и раздраженно выдохнул воздух сквозь зубы.

— Ты совсем страх потерял, Ямаль? — процедил Джоб, и его голос мгновенно потерял всю свою привычную ленивую веселость. — Если Джуд узнает, что ты звонишь мне...

— Мне плевать на Джуда и его паранойю, — жестко перебил его Ламин, и в его голосе прозвучали металлические, не терпящие возражений нотки взрослого, уверенного в себе мужчины. — Я знаю, что он забрал у неё телефон и установил слежку. Я знаю, что она заперта в доме. Я купил для неё новый телефон. Абсолютно чистый. Без ваших семейных программ контроля. В четверг моя команда прилетает в Мадрид на спонсорское мероприятие Ла Лиги. У меня будет ровно три часа свободного времени перед вылетом обратно. Мы должны встретиться. Я передам телефон тебе, а ты отдашь его Бланке.

Джоб молчал очень долго. В трубке было слышно, как он остановил машину, заглушил мотор и теперь тяжело барабанит пальцами по рулю, взвешивая все «за» и «против».

— Ты понимаешь, что если нас увидят вместе в Мадриде, испанские спортивные газеты завтра же выйдут с заголовками о твоем тайном переходе в «Реал»? — тихо спросил Джоб. — Пресса устроит из этого настоящий ад.

— Мы встретимся там, где нет ни одной живой души, кроме нас. В четверг, ровно в три часа дня. В старом сквере за тренировочным стадионом «Альфредо Ди Стефано». Ты придешь?

Джоб тяжело вздохнул, и я почти физически почувствовала его внутреннюю борьбу через километры телефонных проводов.

— Приду, — глухо ответил он. — Но запомни, Ямаль: я делаю это исключительно ради Бланки. Я вижу, как она угасает в этом доме. Если бы не она, я бы даже разговаривать с тобой не стал. До встречи в четверг.

——————————

День двадцатый

Четверг встретил Мадрид сухим, пронизывающим ветром, который гнал по серому асфальту жухлые, потемневшие листья. Джоб припарковал свой внедорожник на полупустой стоянке на окраине спортивного городка Вальдебебас. Он не стал глушить мотор — тепло обогревателя приятно согревало салон, но внутри у парня все буквально клокотало от дикого напряжения. Он то и дело поглядывал на часы на приборной панели, нервно постукивая пальцами по кожаной обшивке руля.

Ровно в три часа дня из-за угла высокой бетонной стены стадиона показалась высокая, худая фигура. Ламин шел быстро, опустив голову и засунув руки глубоко в карманы объемной черной куртки. Капюшон был натянут до самого носа, но его характерную спортивную, слегка пружинящую походку невозможно было скрыть ни под какой одеждой.

Джоб вышел из машины, громко хлопнув дверью, и сделал несколько широких шагов навстречу. Два молодых игрока, два будущих соперника по Эль-Класико, сошлись под раскидистым пожелтевшим дубом в старом, заброшенном сквере, скрытом от камер и посторонних глаз.

Ламин остановился в двух шагах. Он медленно стянул капюшон назад, открывая лицо. Он выглядел уставшим, под глазами залегли темные тени от хронического недосыпа, но взгляд его карих глаз был абсолютно сфокусированным и твердым. Он без лишних предисловий достал из кармана куртки небольшую прямоугольную коробку, завернутую в плотную темную бумагу, и протянул её Джобу.

— Здесь телефон. Сим-карта уже внутри, она активна и полностью оплачена на год вперед. Мой номер записан в контактах под буквой "L". Больше там ничего нет, — Ламин говорил быстро, его теплое дыхание превращалось в легкий пар на холодном ветру.

Джоб медленно взял коробку, взвесил её на ладони, словно оценивая тяжесть этого запретного груза, и внимательно посмотрел на парня напротив.

— Ты хоть понимаешь, какую опасную кашу ты завариваешь, малец? — тихо спросил Джоб, и его голос звучал пугающе серьезно. — Бланка — наша единственная сестра. Мы с Джудом росли с четким пониманием того, что должны оберегать её от любого дерьма и грязи в этом мире. А ты... ты играешь за «Барсу». Если для тебя это просто забава, если ты хочешь доказать Джуду свою крутизну или потешить свое эго... остановись прямо сейчас. Я клянусь тебе, я сам сделаю все, чтобы сломать тебе карьеру, если ты причинишь ей боль.

Ламин не отвел взгляда ни на миллиметр. Он сделал шаг вперед, сокращая и без того небольшую дистанцию между ними, и посмотрел Джобу прямо в глаза. В этом взгляде девятнадцатилетнего парня было столько внутренней силы, боли и искренности, что Джоб невольно замолчал.

— Я не играю, Беллингем, — тихо, но с леденящей душу уверенностью произнес Ламин. — На поле я буду биться против твоего брата до последнего вздоха, не жалея ни его, ни себя. Но, она.. не имеет отношения к нашей спортивной войне. Когда я увидел её на той заправке — замерзшую, брошенную теми ублюдками.... Я увидел хрупкую, беззащитную девушку, которую мне всем сердцем захотелось согреть и защитить. И мне плевать, кто её братья и за какие клубы они играют. Я люблю её. И я сделаю все, чтобы она улыбалась. Даже если для этого мне придется воевать со всей Испанией и врать собственным агентам.

Джоб очень долго всматривался в его лицо, словно пытался отыскать там хотя бы малейший след фальши или юношеского бахвальства. Но лицо Ламина было спокойным, сосредоточенным и пугающе суровым для его возраста. Наконец, Джоб медленно кивнул и спрятал коробку в глубокий внутренний карман своей куртки.

— Ладно. Я верю тебе, Ямаль. Но помни: будьте осторожны до паранойи. Джуд сейчас на взводе перед предстоящими играми. Он контролирует каждый шаг. Если вы попадетесь — это будет конец для всех нас.

— Мы не попадемся, — Ламин натянул капюшон обратно на голову. — Спасибо, Джоб. Я твой должник.

Он развернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в сером, холодном мадридском тумане.

——————————

День двадцать первый

Пятничный вечер тянулся невыносимо медленно, словно расплавленный свинец. В доме Беллингемов царила гнетущая, тяжелая тишина. Джуд уехал на предматчевые тактические занятия в отель команды еще в полдень. Я сидела в своей комнате за письменным столом, тупо уставившись в раскрытый учебник по гражданскому праву. Черные печатные строчки плыли и двоились перед глазами, упорно не желая складываться в хоть какой-то смысл. Вся моя жизнь казалась мне сейчас серой, безвкусной и абсолютно пустой без возможности просто услышать его голос или увидеть короткое сообщение на экране.

В дверь моей спальни тихо, трижды постучали.

— Войди, — негромко сказала я, даже не оборачиваясь и подпирая подбородок рукой.

Дверь медленно открылась, и в комнату бесшумно вошел Джоб. В руках он бережно держал толстую, массивную книгу в старинном кожаном переплете с красивым золотым тиснением — «История Испании. Средние века». Это был тяжелый фолиант из библиотеки нашего отца.

— Держи, — Джоб подошел к моему столу и аккуратно положил тяжелую книгу прямо поверх моих раскрытых конспектов. — Ты вчера говорила, что тебе нужно подготовить сложный реферат по истории права Кастилии. Я нашел это в кабинете Джуда. Почитай на выходных, здесь очень много полезной информации.

Я удивленно вскинула брови и посмотрела на него. Я никогда не просила у него книг по истории, и уж тем более Джоб никогда не отличался такой тягой к моим академическим успехам, чтобы лично копаться в библиотеке. Но брат не дал мне вставить ни слова. Он быстро прижал указательный палец к губам, призывая к абсолютной тишине, и очень выразительно указал глазами на тяжелую обложку книги. В его взгляде читалось дикое, едва сдерживаемое напряжение.

— Спасибо, Джоб, — мгновенно сориентировалась я, чувствуя, как сердце делает сумасшедший кувырок в груди. — Это как раз то, что мне нужно для семинара в понедельник.

— Пожалуйста. Учись хорошо, мелкая. Не переутомляйся, — Джоб натянуто улыбнулся, ободряюще потрепал меня по плечу и быстро вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

Я дождалась, пока его шаги полностью затихнут в конце длинного коридора, а затем на цыпочках подошла к двери и повернула ключ в замке на два оборота. Мое дыхание было частым и прерывистым, а пульс стучал в ушах тяжелыми ударами.

Я вернулась к письменному столу и дрожащими руками взяла в руки тяжелую книгу. Темная кожа переплета была прохладной и слегка пахла старой бумагой и сухим деревом. Я открыла её. С первых страниц фолиант выглядел абсолютно обычно — старинный шрифт, плотная пожелтевшая бумага, иллюстрации. Но когда я перелистнула примерно треть книги, мои пальцы наткнулись на плотный, идеально ровный срез страниц.

Посередине книги, прямо сквозь сотни плотных листов, была вырезана аккуратная, глубокая прямоугольная ниша. И в этой нише, бережно завернутый в тонкую черную шелковую ткань, лежал абсолютно новый, сияющий глубокой матовой темнотой iPhone.

У меня перехватило дыхание. Слезы мгновенно брызнули из глаз, но на этот раз это были слезы безумного, неконтролируемого облегчения. Тяжелый камень, давивший на мою грудь всю эту неделю, наконец-то раскололся.

Я бережно, словно величайшую драгоценность, достала телефон из его шелкового плена. Он был прохладным, идеально гладким и тяжелым. Я зажала кнопку включения на боковой грани устройства. Экран мгновенно вспыхнул ярким, чистым белым светом, на котором появился знакомый логотип.

Телефон загрузился за считанные секунды. На нем не было никаких паролей или установленных лишних приложений. Но на заблокированном экране уже светилось одно новое, непрочитанное текстовое сообщение от контакта, записанного просто одной буквой — «L».

Я дрожащими пальцами провела по экрану, открывая чат. Капли слез падали прямо на защитное стекло, и мне приходилось быстро смахивать их рукавом свитера.

L: «Привет, Бланка. Наш новый секретный канал связи официально открыт. Этот телефон — только наш общий секрет, о котором никто и никогда не узнает. Напиши мне, как только будешь уверена, что ты в безопасности. Я безумно скучаю по тебе.»

Я прижала прохладное стекло телефона к своей горящей щеке, зажмурив глаза от переполнявшего меня счастья. Внутри меня впервые за эту долгую, серую неделю зажегся теплый, яркий огонь, разгоняющий любую тьму. Мы снова были вместе. Вопреки запретам Джуда, вопреки «Реалу» и «Барселоне», вопреки здравому смыслу и всем правилам этого мира. Наше личное, смертельно опасное Эль-Класико продолжалось, и теперь правила этой игры диктовали мы сами. И хотя где-то глубоко внутри меня шевелилось смутное предчувствие того, что эта ложь рано или поздно приведет нас к настоящей трагедии, прямо сейчас мне было абсолютно все равно. Я была счастлива.