Тень
— Это был спор, — тихо, но пугающе отчётливо произносит одна из них, даже не оборачиваясь.
Она стоит посреди глухого, тонущего в полумраке двора, спиной к своей спутнице. Вокруг них высятся тёмные, безликие стены многоэтажек, чьи редкие светящиеся окна кажутся далёкими, безразличными звёздами. Погода словно подстраивается под этот момент: над головой задыхается под тяжёлым, удушливым конвоем грозовых туч ночное небо, лишая пространство последних остатков тепла. Воздух кажется застывшим, липким и до предела наэлектризованным — так пахнет перед сокрушительной бурей. Ни один мускул на лице говорящей не дрожит, а голос звучит так ровно и буднично, словно она зачитывает сухой приговор, не имеющий к ней самой никакого отношения.
Стоящая позади девушка замирает на потрескавшемся асфальте. В этот момент сверху наконец срывается ливень. Первые тяжёлые, крупные капли с глухим, яростным шумом бьют по крышам припаркованных машин и листве старых деревьев, мгновенно пропитывая одежду ледяной влагой. Ей кажется, что она ослышалась. На губах блуждает слабая, растерянная улыбка, которая никак не хочет приживаться на бледнеющем лице под безжалостными каплями дождя.
— В смысле? — хрипло выдавливает она, делая шаг вперёд. Рука непроизвольно дёргается, желая коснуться чужого плеча, но застывает в сырой темноте.
Девушка наконец поворачивается. Медленно, плавно. На её лицо падает холодный, синеватый отсвет далёкого уличного фонаря, подчеркивая абсолютное равнодушие в глазах. В них нет ни капли той мягкости, в которой можно было тонуть часами. Только бесконечный, сковывающий арктический холод.
— В прямом, — её губы кривятся в ледяной, почти брезгливой усмешке, пока капли дождя стекают по её щекам. — Обычный спор. Мне просто стало интересно, смогу ли я приручить ту самую недосягаемую, капризную стерву, которая мнит себя королевой и шлёт всех к чёрту. Оказалось — это проще простого. Стоило проявить немного фальшивой заботы, поиграть в твоего личного спасателя, и ты уже ползаешь у моих ног. Ты ведь думала, что тебя действительно можно любить? Серьёзно? Да от одной твоей эгоистичной, больной натуры всех воротит. Ты пустышка. Игрушка на пару месяцев, которую я теперь с чистой совестью выбрасываю, потому что мне надоело возиться с этим.
Каждое слово падает со свистом, точно удар хлыста, легко перекрывая глухой шум хлынувшего потока воды.
Услышавшая это кудрявая девушка качает головой, пятясь назад в темноту двора, пока спиной не упирается в холодную, шершавую кирпичную стену дома. Вода заливает глаза, смешиваясь с подступающими слезами, но внутри неё всё равно с глухим, страшным треском рушится что-то куда более важное. В висках начинает бешено, удушающе пульсировать кровь, а к горлу подступает тяжёлая, спазматическая тошнота. Ей становится физически плохо: перед глазами всё полыхает серым шумом, ноги подкашиваются в мокрых кроссовках, а в груди, прямо под рёбрами, разгорается такая невыносимая, острая боль, что хочется содрать с себя кожу, лишь бы её прекратить.
Она задыхается под проливным дождём, хватая ртом сырой ночной воздух, но лёгкие отказываются работать. Весь её мир, её броня, её ледяное высокомерие — всё это только что было растоптано и уничтожено здесь, в безымянном тёмном дворе. И сделал это человек, ради которого она впервые в своей жизни сняла все маски. Человек, которого она впервые — искренне, слепо и до потери пульса — смогла полюбить.
Повернувшись спиной, высокая девушка делает уверенный шаг в сторону арки, ведущей со двора. Она уходит ровной, размеренной походкой, даже не ускоряясь, словно за её спиной не разворачивалась катастрофа. Ледяной ливень мгновенно смывает её шаги с потрескавшегося асфальта.
— Стой! — этот крик мертвой хваткой вырывается из груди кудрявой девушки, срывая голосовые связки. — Не уходи! Пожалуйста, не уходи!
Она срывается с места, путаясь в собственных мокрых кроссовках. Ноги не слушаются, колючая боль под ребрами мешает дышать, но она упрямо бежит вперед, вытягивая дрожащую руку, отчаянно пытаясь ухватиться хотя бы за край чужой промокшей куртки. Вода заливает глаза, размывая удаляющийся силуэт. Она кричит снова и снова, захлебываясь дождем и собственной беспомощностью, но фигура впереди даже не оборачивается. Еще секунда — и холодная темнота арки окончательно поглощает её.
Она скрылась. Исчезла, оставив после себя лишь глухой шум безжалостного ливня.
Кудрявая девушка резко останавливается посреди пустого двора. Пространство вокруг начинает бешено, удушливо вращаться, сужаясь до размеров одной черной точки. Стены многоэтажек будто падают прямо на нее. Острая, пульсирующая боль в висках взрывается с новой силой, а спазм в желудке сжимается настолько резко, что к горлу мгновенно подступает тяжелая, неконтролируемая тошнота.
Ее выворачивает прямо на мокрый асфальт. Тяжелые, судорожные рвотные позывы разрывают грудную клетку, лишая последних капель кислорода. Она падает на колени, упираясь дрожащими ладонями в грязные лужи, пока тело сотрясается в жестоких, спазматических судорогах. Горло обжигает кислотой, а из глаз нескончаемым потоком катятся слезы, которые тут же растворяются в ледяных каплях дождя. Ей кажется, что вместе с этой рвотой из нее заживо вымывает все то тепло, которое она так бережно хранила последние месяцы.
Силы покидают тело слишком быстро. Руки подкашиваются, переставая держать вес, и она тяжело валится набок, прямо в сырую жижу, перемешанную с собственной рвотой и дождевой водой.
Холодный асфальт упирается в бледную щеку. Разноцветные глаза, в которых еще минуту назад горела безумная, отчаянная мольба, медленно закатываются, теряя фокус. Сознание, не выдержав этого запредельного уровня физической и ментальной боли, просто отключается, погружая ее в глухую, спасительную темноту. Она остается лежать неподвижно — сломанная кукла посреди ночного, утопающего в ливне двора.
**
Адель резко открыла глаза и уставилась в идеально белый, высокий потолок.
Это была её комната. Просторная, залитая мягким утренним светом спальня, где всё — от дизайнерской мебели до тяжёлых шёлковых штор — безмолвно кричало о запредельной, умопомрачительной роскоши. Этот огромный дом в элитном подмосковном посёлке стоил миллионы долларов, и сейчас здесь царил безупречный, стерильный покой.
За последние годы положение их семьи изменилось до неузнаваемости. Дела отца стремительно пошли в гору, бизнес превратился в настоящую империю, и они навсегда оставили позади тот серый, тесный провинциальный городок. Теперь за панорамными окнами шумела огромная, дорогая и равнодушная Москва.
Адель медленно села на постели, запуская пальцы в растрёпанные тёмные кудряшки, и потянулась. Она повернула голову и посмотрела на своё отражение в огромном зеркале напротив. На неё смотрела уверенная в себе девушка с привычным ледяным высокомерием в разноцветных глазах, надёжно спрятанная за броней из дорогих брендов и родительских миллионов. Вокруг неё был новый мир, новая жизнь и статус, к которому никто бы не посмел даже приблизиться.
Вчерашняя тусовка отдавалась тупой, пульсирующей болью в голове. Мысли ворочались медленно, словно вязкая смола, а во рту стояла неприятная сухость. Адель с радостью легла бы обратно в тёплую постель, натянув одеяло до самого носа, но непрекращающийся гул в висках заставил её подняться. Поморщившись, она поплелась на огромную, технологичную кухню, чтобы найти хоть какую-то таблетку от похмелья.
Каково же было её удивление, когда, переступив порог, она обнаружила там мать.
Для этого дома картина была, мягко говоря, паранормальной. Обычно мать пропадала на бесконечных светских раутах, благотворительных вечерах или контролировала бутики, так что Адель видела её дай бог раз в неделю. И это, как правило, были не самые приятные встречи.
Женщина сидела за мраморным островом с чашкой чёрного кофе, идеальная и безупречно застёгнутая на все пуговицы, несмотря на ранний час. Стоило Адель войти, как леденящий, сканирующий взгляд матери тут же прошёлся по её помятому виду.
— Я видела, в каком состоянии ты вернулась под утро, Адель, — ровно, но с неприкрытым отвращением начала мать, даже не утруждая себя приветствием. — Горничные буквально тащили тебя в комнату под руки. Это переходит все границы.
Адель, которая в этот момент как раз наливала себе стакан прохладной воды, лишь тихо усмехнулась. На её лице появилась привычная, дерзкая маска безразличия. Она повернулась к матери, опёрлась спиной о столешницу и лениво отпила из стакана.
— Скажи спасибо, что я вообще добралась до дома, — язвительно бросила она, ни капли не раскаиваясь.
Мать резко опустила чашку на мрамор, отчего хрустальный звон эхом разнёсся по пустой кухне. Её идеальная осанка стала ещё более напряжённой.
— Тебе не должно быть смешно! — отрезала она, повысив голос. — Ты позоришь нашу фамилию. Вместо того чтобы вникать в дела компании, ты превращаешься из наследницы в обычную малолетнюю алкашку. Мало тебе бесконечных пьянок, так ты ещё и девок каких-то домой вечно таскаешь, устраивая из нашей жизни дешёвое шоу.
Обвинения матери ничуть не задели Адель — они лишь вызвали у неё глухую скуку. Но при упоминании «девок» в её разноцветных глазах на мгновение вспыхнул шальной, издевательский огонёк. Она медленно поднесла указательный палец к губам, призывая мать к тишине, и заговорщически прищурилась.
— Тссс... — с издевательской ухмылкой протянула Адель. — Сашке об этом ни слова. Она очень ревнивая, не переживёт.
Адель лениво зевнула, сделала последний глоток воды и, даже не дождавшись ответа матери развернулась. Оставив женщину наедине с её безупречной праведной яростью, она вальяжным шагом вышла с кухни. Образ капризной и недосягаемой королевы, уязвлённый утренней нотацией, требовал срочной реабилитации.
Уже поднимаясь по широкой мраморной лестнице к себе в комнату, Адель достала из кармана шорт глухо вибрирующий смартфон. Голова всё ещё раскалывалась, а в памяти после вчерашней ночи зияли огромные, чёрные дыры. Листая бесконечные уведомления, она открыла чат с Катей — своей главной соратницей по столичным тусовкам, которая всегда знала всё и обо всех.
«Привет. Я дома. Голова взрывается, вообще ничего не помню после третьего шота. Что вчера было?»
Ответ прилетел моментально, словно Катя только и ждала этого вопроса. Но вместо текста экран телефона начал стремительно заполняться бесчисленными ссылками, репостами и видеороликами. Это были публикации из местных пабликов, развлекательных Telegram-каналов и аккаунтов популярных московских стримеров.
Адель кликнула на первое попавшееся видео, и похмельный синдром на мгновение отступил, сменяясь чистым адреналином. Вчерашняя ночь была запечатлена там во всех ракурсах и красках.
Вот она с абсолютно независимым видом запрыгивает на барную стойку самого дорогого и закрытого клуба столицы. Вот она забирает у диджея пульт, а вот вокруг неё уже собирается толпа, которая ловит каждое её движение. Фронтальные камеры айфонов выхватывали её растрёпанные тёмные кудряшки, полурасстёгнутый ворот рубашки и этот фирменный, леденящий взгляд разноцветных глаз.
На других роликах, снятых чуть позже, какая-то незнакомая блондинка преданно заглядывала ей в рот, пока Адель, вальяжно откинувшись на кожаном диване, принимала это как должное. Качество видео было идеальным, звук басов сокрушительным, а её статус «королевы ночной Москвы» — неоспоримым.
Она листает дальше. Постов десятки, и все они забиты реакциями. Адель привычно готовится увидеть долю хейта, но, пробегаясь глазами по строчкам, замирает. Ни одного плохого комментария. Никакой грязи или осуждения.
«Адель, дай мне шанс», «Я влюбилась», «Хочу быть ей или быть с ней», «Тигрица» — подписи и комментарии так и сквозят неприкрытым восторгом. Девочки в сети буквально сходят по ней с ума, пуская слюни на её сторис, а парни, к которым она даже не оборачивается, признают её безоговорочный авторитет.
Адель заблокировала экран и на секунду прикрыла глаза, привалившись спиной к перилам лестницы. На её губах появилась самодовольная, хищная ухмылка. Ей безумно нравилось это абсолютное, граничащее с поклонением восхищение толпы. Она любит контролировать чужие эмоции, оставаясь при этом недосягаемой.
Но ухмылка быстро погасла, стоило вспомнить про первый этаж. Если эти видео за пару часов долетели до развлекательных каналов, то на стол к её родителям они попадут примерно через тридцать минут. И вот тогда утренний разговор на кухне покажется ей лёгкой разминкой. Мать явно не ограничится простыми нотациями — за такой масштабный публичный скандал она либо запрёт Адель под домашний арест с лишением всех платиновых карт, либо действительно выполнит свою давнюю угрозу и отправит её кодироваться в какую-нибудь элитную швейцарскую клинику.
Вернувшись в свою спальню, Адель приняла быстрый контрастный душ, чтобы окончательно прийти в себя. Похмельная боль в голове после порции адреналина от катиных видео немного утихла, уступив место привычному упрямству. Кодирование? Нотации? Пусть сначала попробуют её поймать.
Она быстро натянула свободные спортивные штаны, объёмное худи и сделала небрежную укладку своих тёмных кудрей. Закинув на плечо вместительную сумку с формой, Адель уже собиралась выйти из комнаты, как путь ей преградили два самых преданных существа в этом доме.
Навстречу ей, громко цокая когтями по паркету, с радостным поскуливанием нёсся Честер. Небольшой пёсик практически закружился вокруг её ног, вовсю виляя хвостом от абсолютного, искреннего восторга. Адель не удержалась и, позабыв про спешку, опустилась на корточки.
— Привет, мой хороший, — тихо прошептала она, и на её лице наконец-то появилась настоящая, тёплая и мягкая улыбка, которую никогда не видели люди на её вечеринках.
В ту же секунду из гардеробной неторопливо, с истинно королевским достоинством вышла кошечка Чарли. Потягиваясь на ходу, она направилась прямо к Адель, тихонько замурчала и начала ластиться о её колени. Адель ласково гладила Честера, позволяя ему ткнуться мокрым носом в её щеку, а свободной рукой аккуратно почесала Чарли за ушком. В этом огромном, холодном особняке, где родители давно превратились в сухих надзирателей, эти двое были единственными во всём мире, кого Адель любила без всяких масок, контрактов и условий.
— Всё, мне пора, а то меня точно запрут, — неохотно отстранилась она, поднимаясь на ноги.
Через пару минут Адель уже спускалась на парковку, где её ждал тонированный представительский внедорожник с личным водителем. Скользнув на заднее сиденье, она коротко бросила: «В студию», и машина плавно тронулась с места, унося её прочь от родительского контроля.
Танцы были едва ли не единственным местом, где Адель могла выплеснуть всю свою бешеную внутреннюю энергию и злость. Ей нужно было вытрясти из головы эту ночь, Катины разборы и тяжёлый взгляд матери. Тренировка — это как раз то, что доктор прописал.
Машина плавно тормозит у входа в современную, зеркальную студию танцев. Адель закидывает на плечо спортивную сумку, поправляет капюшон худи и уверенным шагом переступает порог. Внутри пахнет паркетом, кондиционированной прохладой и тем особым уютом, который она знала с самого детства.
В холле её уже ждёт тренер. Мужчина, который тренирует Адель с шести лет, тепло улыбается при её появлении. За эти тринадцать лет он видел её всякой: уставшей, капризной, плачущей от изнеможения, торжествующей и разбитой. Он знал все её привычки, читал малейшую смену настроения по одному лишь взгляду разноцветных глаз и, пожалуй, понимал эту колючую девчонку гораздо лучше, чем её собственная вечно занятая мать. Родители Адель откупались деньгами, а тренер отдавал ей своё время и искреннее внимание, выковывая из маленькой капризной девочки сильную, пластичную танцовщицу.
— Ну привет, полуночница, — добродушно хмыкает он, скрестив руки на груди и окинув её профессиональным взглядом. — Судя по новостям в сети, ты вчера опять зажигала. Готова сегодня пахать или голова до сих пор в клубе?
На лице Адель появляется редкая, по-настоящему искренняя и тёплая ухмылка. Этого человека она всегда была искренне рада видеть. Здесь, в зеркальном зале под его руководством, ей не нужно было строить из себя недосягаемую королеву — здесь она могла быть просто собой.
— Я всегда готова, — отвечает Адель, сбрасывая сумку на диванчик. — Меньше слов, включайте трек. Сейчас я вам покажу, что клубы моей форме не помеха.
Как только зазвучали первые аккорды, Адель замерла на миг — будто впитывая мелодию, — а затем взорвалась каскадом стремительных движений: повороты, прыжки, резкие смены темпа сливались в единую волну, подчинённую только музыке и её отточенному мастерству.
Музыка резко обрывается, оставляя в пространстве зала лишь её тяжёлое, прерывистое дыхание. Адель замирает в финальной позе, тяжело вздымая грудь, а с её лба на зеркальный паркет катится одинокая капля пота. В глазах всё ещё горит тот дикий, необузданный огонь, который она только что выплеснула в танце.
В тишине зала раздаются неторопливые, но громкие и уверенные хлопки. Тренер качает головой, на его лице играет гордая, довольная улыбка.
— Это было шикарно, Адель. Просто шикарно, — искренне говорит он, подходя ближе и протягивая ей чистое полотенце. — Вчерашний алкоголь, говоришь? Да ты в такой форме, будто всю неделю только и делала, что спала и тренировалась. Твоя пластика стала ещё резче.
Адель принимает полотенце, жадно ловя его похвалу, но тренер не даёт ей вставить ни слова. Он заговорщически прищуривается, и его голос становится чуть тише, приобретая особую весомость:
— На самом деле, я сегодня гоню тебя не просто так. Мне пришло официальное приглашение. В конце этого лета во Франции пройдёт крупнейший международный чемпионат. Списочный состав участников строго ограничен, но они хотят видеть тебя. Это совершенно другой уровень, Адель. Это мировая сцена.
Адель замирает, так и не донеся полотенце до лица. У неё перехватывает дыхание, а в разноцветных глазах моментально загорается шальной, фанатичный блеск. Франция. Настоящий, масштабный вызов, где ей придётся доказывать своё превосходство не перед пьяной толпой в клубе, а перед лучшими из лучших. Это именно то, чего требовала её эгоистичная, жаждущая признания натура.
— Я еду, — без секунды раздумий, твёрдо отрезает она, даже не дослушав условия. — Я согласна. Оформляйте всё, что нужно. Мы разнесём этот чемпионат.
Выйдя из студии, Адель чувствовала себя окрылённой. Адреналин после танцев и новость о Франции напрочь выбили из головы утреннюю похмельную вялость. Настроение было на высоте, и когда на экране телефона снова высветилось имя Саши, Адель не стала сбрасывать звонок. Саша умоляла о встрече уже несколько дней, и Адель решила, что сегодня можно уделить ей время.
Внедорожник плавно притормозил у тихого, ухоженного столичного парка. Адель вышла из машины и неторопливым, уверенным шагом направилась вглубь аллеи. Свою девушку она заметила сразу.
Саша сидела на скамейке под раскидистым деревом. На ней было простое светлое платье, а в руках она крутила стаканчик с кофе. Вся такая чистая, хрупкая, невинная — настоящий ангел, сошедший с картинки. Солнечные лучи красиво подсвечивали её длинные блондинистые волосы, а когда Саша подняла голову, Адель встретилась взглядом с её огромными голубыми глазами. В них, как в зеркале, читалась абсолютная, искренняя и до глупости преданная любовь.
Адель усмехнулась про себя, подходя ближе. Она ведь тоже её любила. В своём собственном понимании, конечно. Саша была её идеальным, безупречным трофеем — фарфоровой куколкой, которую приятно держать рядом, показывать окружению и знать, что она принадлежит только ей. И даже когда Адель развлекалась с другими девчонками, она ведь иногда на секунду вспоминала Сашу. А раз вспоминала — значит, технически всё честно. Душой-то она оставалась с ней, а остальное — просто шум ночной Москвы, не более того.
Саша тут же вскочила со скамейки, её лицо озарилось такой искренней радостью, будто ей только что подарили весь мир.
— Адель! — она сделала шаг навстречу, робко и с надеждой заглядывая в разноцветные глаза. — Ты всё-таки приехала... Я так скучала.
Адель снисходительно улыбнулась и сделала шаг навстречу, притягивая Сашу к себе. Она обняла её аккуратно, бережно, словно хрупкого ребёнка, которого боялась ненароком сломать.
С Сашей всё было иначе. С ней Адель просто не могла быть той циничной, грубой стервой, какой её знал весь остальной мир. Словно вся её ледяная броня и привычная жестокость давали осечку рядом с этой блондинкой. Адель искренне, со всей свойственной ей эгоистичной фанатичностью верила, что Саша послана ей самим Богом. Словно судьба решила сделать ей, Адель, эксклюзивный подарок — это чистое, непорочное создание, которое должно принадлежать только ей одной.
Саша уткнулась носом в плечо Адель, доверчиво вдыхая знакомый парфюм, и облегчённо выдохнула, окончательно расслабляясь в её руках.
— Извини, что пропадала, малая, — негромко, с непривычной для себя мягкостью произнесла Адель, перебирая пальцами её светлые волосы. — Было много дел. Но теперь я здесь.
Саша чуть отстранилась, сияя от счастья, и заглянула в разноцветные глаза Адель, ловя каждое слово и эту иллюзию абсолютной взаимности своего личного божества.
Положив подбородок на плечо Саши, Адель задумчиво смотрела куда-то поверх её золотистых волос на аккуратно подстриженный газон парка. Объятия затянулись, и Адель поймала себя на мысли, что ей... скучно.
После бешеного ритма ночного клуба и взрывного адреналина в танцевальной студии эта тихая, пасторальная идиллия начинала её утомлять. Саша всегда восторженно лепетала о каких-то мелочах, сдаче зачётов или новой прочитанной книге, но Адель её почти никогда не слушала. Ей просто не о чем было с ней разговаривать. У них были слишком разные миры: у одной — стерильный, чистый и наивный, у другой — циничный, дорогой и прожжённый ночной жизнью. Сашин ангельский образ подходил для того, чтобы им любоваться, но точно не для долгих душевных бесед.
Поняв, что тратить драгоценное время на пустые разговоры в парке бессмысленно, Адель мягко, но уверенно отстранила девушку от себя и перехватила её за талию.
— Так, разговоры в парке отменяются, — с полуулыбкой прервала она её на полуслове, обжигая уверенным взглядом разноцветных глаз. — Мы едем к тебе.
Саша на секунду удивленно захлопала голубыми глазами, а на её щеках тут же проступил нежный, смущённый румянец. Ей не нужно было ничего объяснять дважды. Она послушно кивнула, готовая следовать за Адель куда угодно, лишь бы эта короткая встреча не заканчивалась.
Адель уверенно повела её к выходу из парка, где у обочины всё так же покорно урчал мотором тонированный внедорожник. На сегодня Адель получила свой идеальный трофей в полное распоряжение, и разговоры им явно были не нужны.
Дом Саши встретил их привычной тишиной. Стоило тяжёлой входной двери захлопнуться, отсекая шум улицы, как вся иллюзия нежности и трепета, державшаяся в парке, мгновенно испарилась. Адель не собиралась играть в романтику.
Всё произошло по давно отработанному сценарию. С Сашей всегда всё было быстро, страстно и грубо — точно так же, как и со всеми остальными девчонками, которых Адель меняла как перчатки. В спальне Адель сбрасывала маску заботливой покровительницы, подминая Сашу под себя с той же эгоистичной, собственнической жестокостью, что и всегда. Ей было плевать на чужие чувства, на плавность движений или подготовку. Она просто брала то, что считала своим по праву, удовлетворяя собственные желания и выплескивая накопившуюся за день агрессию.
А Саша... Саша терпела. Она безропотно принимала эту ломающую, грубую страсть, покорно подстраиваясь под каждое резкое движение Адель. Она отдавала своё тело целиком и полностью, без остатка, закрывая глаза на эгоизм своей королевы. В её голубых глазах, затуманенных болью и обожанием, читался один и тот же немой, панический страх. Саша была готова вытерпеть любой холод, любую грубость и любое отношение — лишь бы Адель не уходила. Лишь бы эта недосягаемая, жестокая девочка с разноцветными глазами не бросила её, оставив одну в пустоте.
Когда всё закончилось так же стремительно, как и началось, Адель просто откинулась на подушки, тяжело дыша и безразлично глядя в потолок, пока Саша тихо прижималась к её боку, отчаянно пытаясь удержать ускользающее тепло.
Тишину спальни разрезал резкий, настойчивый рингтон. Адель раздражённо потянулась к тумбочке и скользнула пальцем по экрану, даже не глядя на дисплей. Она и так знала, кто это.
— Да, — лениво протянула она, свободный рукой перебирая простыню.
— Адель, живо домой, — голос матери в трубке звенел от ледяной строгости, не терпящей возражений. — Нам нужно поговорить. И это не обсуждается.
Адель закатила разноцветные глаза и тяжело вздохнула. Возвращаться в этот стерильный особняк и выслушивать очередную порцию нотаций после идеальной разрядки у неё не было ни малейшего желания.
— Слушай, я не собираюсь сейчас никуда ехать, — отрезала она, садясь на край кровати. — Я весь день на ногах, мотаюсь из одного конца Москвы в другой. Моему водителю за сегодня уже премию пора платить, он меня по всей столице катает.
— Это его работа, за которую мы, между прочим, платим, — сухо отчеканила мать, проигнорировав её тон. — И пререкаться со мной не нужно. Отец тоже дома, он ждёт тебя. Живо в машину.
В трубке раздались короткие гудки.
Адель медленно опустила телефон на колени. Упоминание отца окончательно добило весь её настрой — ехать туда, где её ждала двойная порция родительского контроля, хотелось меньше всего. Но в следующую секунду в голове щёлкнула одна мысль, которая заставила её нахмуриться.
Отец и мать. Вместе. В одном доме.
Последний раз Адель видела их вдвоём в одной комнате ровно за день до того, как они сухо и деловито объявили ей о своём решении развестись. С тех пор их пересечения напоминали парад вежливой взаимной ненависти, и они делали всё, чтобы не оказываться на одной территории. Если уж сейчас отец отложил свои бесконечные дела и сидел в гостиной вместе с матерью ради «разговора», дело пахло чем-то действительно серьёзным.
В разноцветных глазах Адель вместо раздражения вспыхнул искренний, азартный интерес. Что они там задумали?
Она поднялась с постели и начала быстро одеваться, полностью игнорируя провожающий её растерянный и умоляющий взгляд Саши. Любовный трофей получил своё время, теперь королеву ждали дела поважнее.
*
Маленькой Адель всего десять лет. Она сидит на полу в своей комнате в их большой квартире. Пальцы девочки сильно сжимают игрушку, пока из глубины длинного коридора, со стороны кухни, доносится громкий разговор. Это тяжёлая, удушливая ссора.
Отец кричит, его голос срывается на хриплый, яростный рык. Он с силой швыряет бумаги на стол, и этот хлёсткий хлопок отдаётся звоном посуды. Мать не уступает — её ледяной, пронзительный голос разрезает тишину квартиры, она выплёвывает обвинения одно за другим.
У десятилетней Адель в комнате перехватывает дыхание, а внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. В груди зарождается липкий, холодный страх. Ей хочется закрыть уши руками или спрятаться, чтобы не слышать этот крик. Сердце стучит в ушах в удушающем темпе, а к горлу от бессилия подступает спазматическая тошнота. Она ничего не может сделать, оставаясь запертой в четырёх стенах, пока родители ругаются на кухне.
Разноцветные глаза девочки мечутся по комнате. Крики за стеной становятся только громче, превращаясь в сплошной, оглушительный гул, от которого хочется сбежать, но ей остаётся лишь сидеть на полу и слушать, как за стеной продолжается этот страшный для неё разговор.
В какой-то момент любопытство становится слишком сильным, полностью заглушая первоначальный страх. Девочка поднимается с холодного пола, на цыпочках подходит к двери своей комнаты и аккуратно, затаив дыхание, нажимает на ручку. Дверь тихо, податливо приоткрывается. Адель послушно проскальзывает в полумрак длинного коридора и медленно, стараясь не издать ни единого звука и прижимаясь спиной к стене, идёт в сторону кухни. Сердце колотится где-то в горле, но ей жизненно необходимо услышать и понять, что происходит.
Голоса родителей становятся оглушительными, они заполняют собой всю квартиру, не оставляя места для воздуха. На пороге кухни отец, тяжело и прерывисто дыша от переполняющей его злости, резко разворачивается к жене. Лицо его перекошено от ярости, а в глазах горит неподдельная ненависть. Он с силой ударяет кулаком по кухонному столу и со всей дури выплёвывает ей в лицо:
— Да как же ты меня достала! Ты хоть представляешь, сколько лет я едва сдерживаюсь, чтобы не сбежать отсюда?! Моя жизнь с тобой — это сплошной ад, я каждый день задыхаюсь в этом доме! И я терпел тебя, терпел твои вечные истерики и упрёки все эти проклятые годы только ради дочери, чтобы у неё была нормальная семья!
Мать на секунду замирает, хватая ртом воздух, будто её ударили под дых. Её лицо искажается от глубокой, нахлынувшей обиды, которая в ту же секунду перерастает в порыв чистой, неконтролируемой ярости. Она делает шаг вперёд, сжимая кулаки так, что ногти вонзаются в ладони, и истошно, срывая голос на крик, выкрикивает в ответ:
— Ах ради дочери он терпел?! Да если бы ты знал, как я тебя ненавижу! Я не сделала аборт тогда, десять лет назад, лишь потому, что была дурой и наивно хотела тебя удержать рядом с собой! Это была моя самая большая ошибка! Я вообще никогда не хотела этого ребёнка, она мне была не нужна, я родила её только ради того, чтобы ты не ушёл!
Маленькая Адель застывает в полумраке коридора, не в силах пошевелиться. Эти жестокие, хлёсткие слова эхом разлетаются по квартире и бьют её наотмашь, заставляя весь её привычный мир окончательно и безвозвратно расколоться на мелкие осколки.
В ту же секунду, когда страшные слова матери затихают, Адель инстинктивно делает шаг назад, пытаясь спрятаться глубже в спасительную темноту коридора. Но её онемевшее тело плохо слушается. Она слишком сильно переносит вес на ногу, и старые полы под её ногами предательски, оглушительно скрипят. В гробовой тишине, воцарившейся на кухне после крика, этот звук кажется подобным взрыву.
Ссора мгновенно обрывается. На кухне всё замирает.
Адель сжимается в комок, прижимаясь спиной к стене и затаив дыхание, но уже поздно. Тяжёлые, спешные шаги отца раздаются совсем рядом. Секунда — и он заглядывает за угол коридора.
Отец останавливается как вкопанный. Его яростный, затуманенный гневом взгляд опускается вниз и натыкается на маленькую девочку, стоящую в полумраке. Адель прижимает к груди ту самую игрушку, её плечи судорожно вздрагивают, а сама она вся дрожит от пронзившего её страха и пережитого шока. Разноцветные глаза девочки, полные непролитых слёз, устремлены прямо на него. Вся злость отца моментально испаряется, уступая место глухому, ошарашенному ужасу от осознания того, что их единственный ребёнок только что услышал всё до последнего слова.
*
Тяжёлая дубовая дверь особняка с тихим щелчком закрылась, отсекая Адель от внешнего мира и возвращая её в холодную, стерильную реальность. Прошлое, нахлынувшее в машине душными воспоминаниями, мгновенно растаяло, стоило ей переступить порог гостиной. Маска ледяного безразличия привычно встала на место.
Как она и ожидала, в комнате её ждали оба родителя. Отец и мать сидели друг напротив друга в глубоких кожаных креслах, разделённые идеальной пустотой дорогого персидского ковра. Напряжение в воздухе можно было резать ножом — точь-в-точь как тогда, много лет назад, только теперь никто не кричал. Они молча и синхронно повернули головы на звук её шагов.
Адель даже не подумала остановиться или принять виноватый вид. Вместо этого она вальяжно прошла в центр гостиной, на ходу сбросив куртку прямо на один из дизайнерских стульев.
— Ну надо же, какое редкое семейное собрание, — с издевательской, ленивой ухмылкой протянула она, направляясь к огромному дивану. — Я уж подумала, что ошиблась домом. Вы так эффектно сидите, будто выбираете, в какой цвет покрасить стены в моей швейцарской палате для кодирования.
Адель с явным удовольствием, демонстративно развалилась на мягких подушках дивана, закинув ногу на ногу и всем своим видом показывая, что их авторитет для неё — пустой звук. Она перевела дерзкий взгляд разноцветных глаз с бледного лица матери на нахмурившегося отца.
— Ну, я приехала. Выдавайте свой ультиматум, я внимательно слушаю.
Мать первая не выдержала этой демонстративной позы. Её идеальная осанка стала ещё более жёсткой, а губы сжались в тонкую линию.
— Твой тон, Адель, как обычно, превосходит все границы приличия, — ледяным голосом начала она, даже не глядя на диван. — Но сегодня у нас нет времени на твои подростковые бунты. То, что ты устроила вчера в клубе, уже дошло до наших партнёров. Ты позоришь фамилию, пока мы пытаемся спасти то, над чем работали годами.
Отец тяжело вздохнул, потирая переносицу, и перехватил инициативу. Его голос звучал сухо и деловито, как на совете директоров.
— В Париже есть одна крупнейшая международная компания, — чеканя каждое слово, произнёс он, в упор глядя на дочь. — Сделка с ними — это вопрос выживания нашего бизнеса на европейском рынке. Переговоры вышли на финальную стадию, и цена ошибки слишком высока. Именно поэтому в ближайшие несколько дней мы с твоей матерью уезжаем в Париж. На неопределённый срок. Нам придётся лично контролировать каждый шаг.
Адель на секунду нахмурилась, переводя взгляд с одного родителя на другого. В её голове никак не укладывалось, зачем ради их дежурной командировки нужно было устраивать этот показательный семейный совет и выдергивать её с другого конца города. Ну уезжают и уезжают — ей-то что?
— И ради этого вы оборвали мне телефон? — Адель пренебрежительно фыркнула и поудобнее устроилась на диване, подложив руку под голову. — Да валите куда хотите, мне абсолютно всё равно. Скатертью дорога. Не стоило ради своих контрактов беспокоить меня и отвлекать от моих дел. У меня вообще-то день расписан.
В гостиной повисла звенящая, опасная тишина. Лицо отца мгновенно потемнело от гнева. Он резко подался вперёд в своём кресле, и его взгляд буквально пригвоздил Адель к месту.
— Твоих дел? — с глухой, раскатистой злостью переспросил он, и в его голосе прорезались те самые яростные нотки из её детства. — Каких ещё дел, Адель? Напомни-ка мне, какие у тебя могут быть дела, кроме очередной бутылки алкоголя в зубах или новой смазливой девчонки в руках?!
— Ты едешь с нами, — отрезал отец, нанеся этот удар так хлёстко и уверенно, что Адель на секунду замерла, уставившись на него.
Внутри неё моментально вспыхнул протест, но тут же, словно шестерёнки в часах, в голове сошлись две детали. Париж. Франция. Тот самый международный чемпионат в конце лета, о котором всего пару часов назад с придыханием говорил её тренер. Сама судьба подкидывала ей идеальный билет на мировую сцену, да ещё и за счёт этих двоих.
На губах Адель снова заиграла торжествующая ухмылка. Она лениво потянулась на диване, всем своим видом показывая, что её ни капли не напугал этот приказ.
— Что ж, это просто отлично, — протянула она, глядя на отца с вызовом. — Как раз вовремя. У меня там в конце лета крупнейший чемпионат, так что Франция мне очень даже кстати. Но у меня есть два условия. Во-первых, я забираю с собой Чарли и Честера, они летят со мной. И во-вторых, в Париже вы нанимаете мне самого лучшего, топового тренера по танцам, какого только можно купить за ваши деньги.
Отец от такой наглости аж переменился в лице. Он резко поднялся с кресла, сверху вниз буравя её ледяным взглядом.
— Ты, кажется, не поняла, в каком статусе ты здесь находишься, Адель, — процедил он сквозь зубы. — Ты не в том положении, чтобы ставить нам условия и торговаться. Ты едешь туда под наш строгий контроль, а не развлекаться.
Адель медленно поддалась вперёд. В её разноцветных глазах вместо привычного стёба на секунду мелькнуло нечто холодное, острое и пугающе взрослое. Из самых глубин памяти, точно из того тёмного коридора старой квартиры, выплыли те самые хлёсткие фразы, которые когда-то разрушили её детство.
— Я уже давно не маленькая девочка, — тихо, но отчётливо произнесла она, заставляя родителей вздрогнуть. — И я сама решу, что я могу, а что нет. А вот ваше положение действительно плачевно. Знаете, у меня ведь очень хорошая память. Я до сих пор отлично помню всё, что вы говорили друг другу. И про то, ради чего вы терпели этот брак, и про...
— Хватит! — резко перебил её отец, его голос сорвался, а лицо побелело. Он судорожно выставил руку вперёд, останавливая её. — Не стоит. Закрой рот, Адель.
В гостиной снова повисла мёртвая, удушающая тишина. Мать отвела взгляд, судорожно сжав пальцы на подлокотнике кресла. Адель поняла: этот раунд остался за ней. Осколки прошлого всё ещё могли резать её родителей до крови, и теперь она умела этим пользоваться.
Адель медленно поднялась с дивана. На её губах блуждала всё та же холодная, торжествующая полуулыбка. Ей не нужно было стоять над ними и смаковать свою маленькую победу — вид побледневшего отца и судорожно сжатых пальцев матери и так давал ей всё необходимое удовлетворение.
Она сделала то, что делала всегда, когда с родителями становилось слишком скучно: просто развернулась и пошла к выходу. Никаких лишних слов больше не понадобилось. Разговор был окончен, её условия, пусть и не озвученные до конца официальным согласием, уже повисли в воздухе невидимым ультиматумом. Родители прекрасно знали, на что способна их дочь, если её по-настоящему разозлить, и ворошить старые семейные скелеты в шкафу им хотелось меньше всего.
Адель подхватила с дизайнерского стула свою куртку и, не оборачиваясь, направилась к лестнице на второй этаж, в свою комнату. Шаги её были уверенными и лёгкими. Впереди её ждал Париж, международный чемпионат, лучшие тренеры и абсолютно новая сцена, где она снова докажет всем своё превосходство. А эти двое... эти двое просто оплатят её триумф.
Адель поднялась на второй этаж, но стоило шагам родителей внизу стихнуть, как она даже не притормозила возле дверей собственной спальни. Спать она, конечно же, не собиралась. Ложиться в постель в одиннадцать вечера после такого мощного прилива адреналина, семейного скандала и осознания того, что впереди её ждёт Париж, было бы просто преступлением. В её венах всё ещё бурлила дикая смесь из злости, триумфа и алкогольного шлейфа, требующая немедленного продолжения. Домашние стены душили её, а примирительный тон Саши или фальшивое молчание родителей только подливали масла в огонь.
Она уверенно прошла мимо своей комнаты, направляясь вглубь коридора, к противоположному крылу особняка. Там, в конце технического пролёта, находилась неприметная дверь, ведущая к чёрному входу. Этим выходом обычно пользовался персонал, садовники или охрана, но Адель уже давно подсуетилась и сделала себе дубликат ключей. Родители, разумеется, об этом даже не догадывались — они были слишком заняты спасением своего трещащего по швам европейского бизнеса, чтобы контролировать такие «мелочи». Для них Адель была заперта в своей комнате, отрезанная от мира их строгим запретом.
Достав из кармана куртки связку, Адель бесшумно вставила ключ в замочную скважину. Металл послушно и мягко повернулся два раза. Она аккуратно приоткрыла тяжёлую дверь, впуская внутрь прохладный, свежий ночной воздух, который мгновенно выветрил из головы остатки удушливой атмосферы родительского дома.
Выскользнув на улицу, Адель бесшумно прикрыла за собой дверь. Впереди была целая ночь, тонированный внедорожник за воротами и Москва, которая никогда не спит. Ей нужно было срочно выплеснуть эту энергию, и у неё уже был отличный план, с кем именно провести ближайшие несколько часов.
Адель быстро сбежала по каменным ступеням чёрного входа, на ходу вытаскивая из кармана телефон. Пальцы уверенно скользнули по экрану, выбирая нужный контакт. Телефон секунды три выдавал длинные, гулкие гудки, прежде чем на том конце провода раздался сонный, но мгновенно оживившийся голос.
— Алло, Адель? Ты время видела? — чуть хрипло отозвалась Катя.
— Катька, хорош спать, — с азартной, хищной улыбкой перебила её Адель, быстрыми шагами пересекая тёмный внутренний двор особняка. — Быстро натягивай что-нибудь приличное и выходи. У меня есть просто прекрасный план на наш сегодняшний вечер. Отказы не принимаются, ты же меня знаешь. Буду минут через пятнадцать.
Не дожидаясь расспросов и ответных криков, Адель сбросила вызов. Она обошла массивные ворота, у которых в тени деревьев, послушно урча мотором и поблескивая габаритными огнями, всё так же ждал её тонированный внедорожник. Водитель, заметив её стремительный силуэт, мгновенно выпрямился за рулем.
Адель рванула на себя заднюю дверь, прыгнула на кожаное сиденье и, захлопнув за собой дверь, бросила водителю короткую команду:
— К Кате.
Мужчина лишь молча кивнул, не задавая лишних вопросов — он прекрасно знал, что спорить с дочерью босса в таком настроении себе дороже. Тяжёлая машина плавно сорвалась с места и растворилась в неоновых огнях ночного города, увозя Адель навстречу новой порции адреналина.
Внедорожник мягко затормозил у Катиного подъезда, зарывшись колёсами в тень раскидистых деревьев. Адель толкнула тяжёлую дверь и легко выпрыгнула на асфальт, подставив лицо прохладному ночному ветру. Обернувшись к приоткрытому окну автомобиля, она небрежно махнула рукой водителю.
— Всё, на сегодня свободен. Езжай домой, поспи хоть нормально, — бросила она, застёгивая молнию на кофте.
Водитель, уставший за этот бесконечный сумасшедший день, с лёгким удивлением посмотрел на неё через зеркало заднего вида.
— Адель, точно больше ничего не нужно? — на всякий случай уточнил он.
— Точно, точно. Вали давай, — с полуулыбкой ответила Адель.
Мужчина понимающе кивнул, стекло плавно поползло вверх, и внедорожник уехал, оставив Адель одну в тихом дворе.
Она уверенно подошла к массивной двери подъезда и решительно набрала на панели домофона номер Катиной квартиры. Звонок прозвучал коротко и резко — дверь сразу же пискнула, поддаваясь вперёд. Адель быстро взбежала по ступенькам.
Поднявшись на нужный этаж, она обнаружила, что дверь Катиной квартиры уже слегка приоткрыта, пропуская в коридор полоску тёплого света. Адель по-хозяйски толкнула её ногой и с самого порога начала громко возмущаться:
— Ну и чё ты так долго? Могла бы уже на пороге с вещами стоять, время-то идёт!
Катя недовольно обернулась. На ней были её привычные джинсы и объёмная, свободная толстовка. Катя вообще никогда не красилась, предпочитая не тратить на это время, а её очень короткие волосы сейчас забавно топорщились в разные стороны, выдавая то, что она совсем недавно лежала в постели.
Состроив забавную гримасу, Катя фыркнула в ответ на этот наезд:
— Ой, да ладно тебе! Я уже почти готова, кроссовки натягиваю. И вообще-то, на минуточку, я уже почти спала, когда твоё величество соизволило набрать мой номер! Так что цени мою преданность и не ворчи.
*
Зимняя глухая ночь. Девятиклассницы Адель и Катя стоят у кассы небольшого круглосуточного магазина «у дома», где тускло светят изношенные лампы, а на витринах ровными рядами разложены продукты. За прилавком, как обычно, сидит тётя Люба — полная, добродушная женщина в неизменном синем рабочем фартуке. Она прекрасно знает обеих девочек и, несмотря на строгие правила, всегда без лишних вопросов и паспортов продавала им водку, ласково прикрывая их маленькие подростковые грехи от чужих глаз.
Тётя Люба привычным, отработанным движением незаметно опускает заветную бутылку в непрозрачный тёмный пакет, ставит его на прилавок поближе к девочкам и, тепло улыбнувшись, негромко, чтобы никто не услышал, говорит:
— Держите, девчат. Только аккуратнее там, на рожон не лезьте и на улице не светитесь, холодно ведь. И матери чтоб ни слова, а то она меня саму со свету сживёт.
Катя с Адель синхронно переглядываются, и на их лицах расплываются искренние, широкие улыбки. Весь их напускной подростковый цинизм в этот момент куда-то исчезает. Адель забирает пакет, а Катя тепло отвечает:
— Спасибо вам большое, тёть Люб! Вы лучшая. Хорошей вам смены и чтобы покупатели не буянили!
Они коротко машут ей на прощание и вместе выходят наружу, в морозную ночную темноту, оставляя добрую продавщицу караулить опустевший ночной магазин.
После этого они сразу направляются к своему тайному убежищу. Дома у Адель осталась злая, разъярённая мать — они только что поругались так, что тарелки летели во все стороны, со звоном разбиваясь о кафельный пол, а крики, казалось, до сих пор стояли в ушах. У Кати дома в тот момент было ничуть не лучше, творилось примерно то же самое — вечные скандалы, упрёки и удушающая атмосфера. Наверное, именно на этой общей боли, на нежелании возвращаться туда, где их не ждут, девочки когда-то и сошлись, став друг для друга единственной опорой.
Они идут на заброшку — их любимое, проверенное временем место. Девочки всегда сидели именно там, ведь идти в этом городе им больше просто некуда. Никто не ждал их в тёплых квартирах, зато здесь, среди серых бетонных стен недостроя, они чувствовали себя в полной безопасности.
За столько месяцев они даже обустроили себе там уютный уголок: своими силами выгребли весь строительный мусор, подмели бетонный пол и натащили туда старых, но чистых досок, соорудив подобие лавочек и стола. Это было их личное, отвоеванное у всего мира пространство, где можно было наконец выдохнуть, открыть купленную у тёти Любы бутылку и забыть обо всём, что происходило за пределами этих стен.
Адель аккуратно свинчивает крышку с бутылки, делает первый крупный глоток и, зажмурившись, сильно морщится от обжигающего горло горького вкуса. Опустив руку с алкоголем, она поворачивается к подруге, и в её разноцветных глазах вспыхивает непривычный, почти детский огонёк.
— Представляешь, сегодня Вика впервые сказала, что любит меня, — тихо, словно делясь самой сокровенной тайной, произносит Адель.
Катя сразу же хмурится. Ей с самого первого дня не нравилась эта Вика — казалась какой-то мутной, скользкой, слишком скрытной и явно себе на уме. Катя недовольно ведёт плечом, поправляет рукава своей огромной толстовки и прямо, без прикрас рубит с плеча:
— Ты слишком наивна, Адель. Не верю я этой твоей Вике. От слова совсем. Такие, как она, просто так подобными словами не раскидываются.
Адель раздражённо фыркает и качает головой, снова поднося бутылку к губам. Сделав ещё один быстрый глоток и опять поморщившись от крепости алкоголя, она резко отвечает:
— Да ты просто ничего не понимаешь, Кать. Ты вечно во всём ищешь подвох. Ищешь его даже там, где его и в помине нет. Ты не можешь просто порадоваться за меня?
Катя лишь глубже зарывается лицом в высокий воротник толстовки и отворачивается к пустому оконному проёму заброшки, оставаясь при своём мнении, пока между ними повисает тяжёлое, натянутое молчание.
**
Адель уверенно шагает вперёд, увлекая Катю за собой по тёмным московским переулкам. Они идут непонятно куда, и Катя даже искренне удивилась, что в этот раз они передвигаются на своих двух, а не на привычном тонированном внедорожнике с личным водителем. В этой ночной пешей прогулке было что-то странно знакомое, напоминающее их прежнюю жизнь.
Они быстро доходят до яркой неоновой вывески круглосуточного магазина. Внутри всё почти так же, как в детстве, только за прилавком вместо доброй тёти Любы стоит уставший незнакомый парень. Адель уверенным жестом берёт с полки бутылку водки, небрежно выкладывает на кассу свой паспорт и, забрав покупку, кивает подруге на выход. Они молча забирают пакет и уходят.
Катя ведь переехала в Москву вместе с Адель. Она просто не смогла её бросить, оставаясь в маленьком родном городе — слишком сильно у неё болела душа за эту девчонку, слишком хорошо она знала, как легко Адель может разрушить себя, оставшись в одиночестве. Здесь, в столице, среди бесконечных строек и высоток, они умудрились отыскать новую заброшку. Она была точь-в-точь как та, из их юности — такая же уединённая и по-своему уютная, скрытая от посторонних глаз. Девочки иногда приходили сюда и сидели на бетонном полу, когда в их жизнях всё становилось совсем невыносимо.
Они заходят вглубь заброшенного здания, и шаги гулко отдаются от голых бетонных стен. Вокруг царит полумрак, разбавляемый лишь далёким светом московских фонарей, пробивающимся сквозь пустые оконные проёмы. Адель останавливается посреди комнаты, её плечи напряжены, а взгляд разноцветных глаз направлен куда-то в пустоту. Она молчит, но это молчание кажется пугающе громким в сырой тишине недостроя.
Катя тяжело вздыхает. На самом деле, она ещё тогда, когда они только подошли к неоновой вывеске круглосуточного магазина, всё поняла без лишних слов. Как только пальцы Адель уверенно легли на холодное стекло бутылки у кассы, Кате стало ясно: подругу снова неумолимо тянет назад. В ту самую темноту, от которой они так отчаянно и долго бежали.
Они проходят вглубь недостроя, где сквозь огромные пустые проёмы окон льётся блеклый, размытый свет ночной Москвы, окрашивая бетонные стены в сигаретно-серые тона. Здесь, в углу просторной комнаты, лежат старые, когда-то притащенные сюда брёвна. Девочки одновременно, словно по давно отрепетированному сценарию, опускаются на них, устраиваясь поудобнее. Им обеим здесь комфортно. На этой глухой, спрятанной от чужих глаз заброшке, среди пыли и холодного бетона, они наконец-то чувствуют себя дома — по-настоящему, без фальшивого пафоса и чужих правил.
Катя мягко забирает бутылку из рук безмолвной Адель и скручивает крышку. Ей совсем не хочется пить, но она знает: этот глоток нужен. Нужен для того, чтобы этот тяжёлый, невидимый разговор, застрявший в горле, пошёл хоть немного легче. Чтобы разрушить глухую стену, которую Адель привычно возводит вокруг себя каждый раз, когда мир начинает трещать по швам. Огненная жидкость обжигает рецепторы, Катя едва заметно морщится и молча протягивает бутылку обратно подруге.
Адель принимает её, обхватывая холодное стекло тонкими пальцами, но по-прежнему молчит. Глядя на неё, можно было подумать, что всё в порядке. И ведь действительно — все эти бесконечные, изнурительные сеансы у лучших столичных психиатров, на которые её со скандалами выпихивали родители, и аккуратно разложенные по дням недели дорогие таблетки принесли свои плоды. Они помогли. Адель честно смогла заглушить ту старую, разрывающую изнутри боль. Она смогла забыть своё прошлое, перешагнуть через него, научилась дышать заново и просто жить — танцевать, смеяться, строить планы на Париж и казаться абсолютно неуязвимой.
Но, увлёкшись этой идеальной терапией, Адель упустила одну маленькую, почти невесомую, но самую страшную деталь.
Она-то прошлое забыла. А вот прошлое её нет.
Оно не собиралось отпускать её так просто. Оно ходит за ней по пятам, беззвучно ступая по дорогому паркету и разбитому асфальту, покорно и преданно, точно верная тень. Терпеливо ждёт своего часа, а потом внезапно отражается в зеркале, когда Адель мимоходом смотрит на своё лицо в полумраке ванной комнаты. Оно проступает острыми, ледяными чертами в каждом аморальном, жестоком поступке Адель — в каждой разбитой ради забавы бутылке, в каждой циничной фразе, брошенной родителям, в каждой случайной девчонке, чьи чувства она использует просто для того, чтобы заполнить пустующие часы до утра. Прошлое въелось в её подсознание, и никакая химия не способна выжечь этот фантомный облик.
Катя сидит рядом, подтянув колени к груди, и внимательно смотрит на профиль подруги. Катя помнит её другой. Не той высокомерной, неуправляемой девочкой, которая только что устроила разнос в элитном особняке и швырялась ультиматумами в лицо отцу. Она помнит её настоящей — ранимой, искренней, отчаянно ищущей тепла. И именно такой, настоящей и беззащитной перед своей собственной памятью, Адель сидит здесь сейчас, на этих пыльных брёвнах, сжимая в руках водку.
Над Москвой плывёт душная летняя ночь, а в стенах заброшки две повзрослевшие девочки делят на двоих одну тишину, в которой слишком громко звучит то, о чём они обе предпочитают никогда не говорить вслух.
Адель делает очередной глоток, и на её губах снова появляется та самая привычная, слегка дерзкая улыбка, но уже без прежней ледяной надменности. Она поворачивается к подруге, и в её глазах вспыхивает искренний азарт:
— Кать, ты не представляешь... У меня же скоро чемпионат в Париже, я тебе говорила. А сегодня отец сам пришёл и сказал, что для какой-то там их крупной сделки во Франции я должна поехать с ними. Представляешь? Мне даже ругаться не пришлось, они сами принесли мне этот билет. Всё складывается просто идеально.
Катя смотрит на неё, и на её лице тут же расплывается тёплая, искренняя улыбка. Она аккуратно толкает Адель плечом, разделяя с ней эту вспышку радости:
— Это же нереально круто! Париж... Ты же так туда хотела. Ты порвёшь там всех на этом чемпионате, я даже не сомневаюсь.
Но пока Катя говорит эти ободряющие слова, внутри у неё всё сжимается от глухой, леденящей тревоги. Сердце начинает стучать быстрее, а к горлу подступает тяжёлый ком. Катя искренне рада за подругу, за её талант и за этот шанс, но прямо сейчас эта радость смешивается с зарождающимся страхом.
Потому что Катя знает то, чего не знает Адель.
Она знает изнанку этой внезапной родительской «щедрости». Знает, какие слухи и разговоры ходили за закрытыми дверями, пока Адель пыталась собраться по кусочкам в кабинетах психотерапевтов. Катя помнит те детали прошлого, о которых сама Адель, защищённая таблетками и блоками в памяти, даже не догадывается. Эта поездка в Париж, эта «сделка» отца — вовсе не случайное совпадение и не подарок судьбы. За красивой обёрткой скрывалось нечто такое, что могло снова затянуть Адель в тот самый кошмар, из которого они так долго выбирались.
Катя смотрит на сияющую подругу, сжимающую в руке бутылку водки, и судорожно думает, имеет ли она право разрушить эту иллюзию прямо сейчас.
Катя затихает. Радостные слова застревают у неё в горле, оставляя после себя лишь горький привкус, а улыбка застывает на губах, превращаясь в натянутую маску. Она смотрит на Адель — такую окрылённую, такую уверенную в своей маленькой победе над отцом, и чувствует, как внутри всё переворачивается от острой, невыносимой жалости.
Париж — это ловушка. Никакого триумфа там не будет. Родители везут её туда не ради контрактов и не ради её спортивных успехов — они везут её обратно в лапы того самого прошлого, от которого таблетки так бережно очистили её память. И Катя даёт себе мысленную клятву: чего бы ей это ни стоило, она полетит во Францию вслед за ней. Потому что Адель ещё не знает, что её красивая сказка вот-вот превратится в кошмар, и когда эта иллюзия рухнет, рядом должен быть кто-то, кто сможет её защитить.
Она делает глубокий вдох, собираясь с духом, чтобы сказать правду, но в последний момент смотрит на тонкие пальцы Адель, крепко сжимающие бутылку, на её разноцветные глаза, в которых впервые за долгое время загорелся этот живой, настоящий азарт. Она вспоминает, через какой ад они прошли, вытаскивая Адель из депрессии, сколько слёз было пролито на этих заброшках и сколько сил ушло на то, чтобы просто научить её снова улыбаться.
«Если я скажу ей сейчас, я разрушу её прямо здесь, на этом бетоне», — проносится в голове у Кати. Она понимает, что Адель просто не вынесет этого удара. Не сейчас, когда она только-только поверила в то, что начала управлять собственной жизнью.
Катя судорожно сглатывает подступивший к горлу ком, прячет дрожащие руки в глубокие карманы своей огромной толстовки и заставляет свою улыбку выглядеть естественной. Тревога внутри неё никуда не делась — она разрослась до размеров огромной чёрной дыры, но ради подруги Катя решает нести этот удушающий секрет в одиночку. По крайней мере, пока.
— А давай я с вами поеду.
Адель удивлённо приподнимает бровь, отрывая взгляд от мерцающей в темноте панорамы города, и поворачивается к подруге. Словно не веря собственным ушам, она внимательно вглядывается в лицо Кати.
— В смысле? — Адель тихо усмехается, качая головой. — Кать, ты сейчас серьёзно? Ты предлагаешь поехать со мной в Париж?
Катя, которая только что внутренне сгорала от этой удушающей правды, вдруг понимает, что это единственный верный выход. Страх и тревога внутри неё мгновенно трансформируются в чёткую, упрямую решимость. Ей плевать на деньги, плевать на то, как она будет выбивать этот билет, и что скажут её собственные родственники. Оставить Адель одну в этой капсуле из фальшивого благополучия она просто не имеет права.
— Абсолютно серьёзно, — Катя выпрямляет спину, глубже зарываясь руками в карманы толстовки, и смотрит на подругу в упор, не давая той перевести всё в шутку. — А чё мне тут делать одной, пока ты там будешь лягушек есть и кубки забирать? Я тоже хочу посмотреть на твой триумф. Да и вообще, кто-то же должен следить, чтобы ты там не натворила глупостей на радостях. Полетели вместе. Я найду деньги на билет, сниму какую-нибудь конуру поближе к твоему отелю, зато будем вместе. Как в старые добрые.
Адель застывает на секунду, а затем её лицо озаряет искренняя, шальная улыбка — первая по-настоящему светлая улыбка за весь этот долгий, сумасшедший вечер. Она резко подаётся вперёд и крепко, до хруста в рёбрах, обнимает Катю, утыкаясь носом в её плечо.
— Блин, Катька... Ты лучшая, ты знаешь об этом? — приглушённо говорит Адель, сильнее сжимая пальцы на плотной ткани Катиной толстовки. — С тобой я вообще ничего не боюсь. Давай, полетели. Я сама отцу скажу, он оплатит тебе и билет, и нормальный номер, ни о каких конурах даже не думай. Мы устроим им там такой Париж, который они долго не забудут.
Катя обнимает её в ответ, утыкаясь подбородком в жёсткое плечо подруги. Она гладит Адель по спине, натянуто улыбаясь в темноту заброшки. Адель думает, что это начало их лучшего совместного приключения. А Катя знает, что она только что добровольно подписала согласие на поездку в самый эпицентр чужого шторма — просто потому, что без неё Адель этот шторм не переживёт.
Комментарии