Голубые кролики 2

Я припустил уши так, как не привык держать их наверху. Ло всё ещё возился с готовкой. И когда он вообще так готовить научился? Вроде бы когда‑то подрабатывал в какой‑то кафешке или кофейне… Надо будет как‑нибудь спросить у него — а то я уже и не помню толком.

09:00

Мы спокойно сидели и перебирали в разговорах всё, что знали — и то, чего не знали. В воздухе витала эта странная смесь облегчения и тревоги: будто мы наконец‑то могли выдохнуть, но каждый раз, стоило чуть расслабиться, в голову лезли новые вопросы без ответов. Наши тихие диалоги прервал резкий стук в дверь. Мы с Ло одновременно повернулись друг к другу, без слов спрашивая: «Может, ты откроешь?» Первым не выдержал Ло — он понял, что я и не собираюсь вставать. Скрип петель… дверь медленно распахнулась, и на пороге стояла Юни.

Она выглядела… не так, как обычно. Будто из её привычного образа выпала какая‑то важная деталь, и теперь всё казалось чуть‑чуть не на своём месте. В её движениях сквозила неловкость, а улыбка вышла кривой, будто она пыталась натянуть её поверх чего‑то тяжёлого, что никак не хотело прятаться.

— Привет… я зайду? — голос Юни прозвучал тихо, с едва уловимой дрожью. Она неловко опустила одно ухо и попыталась улыбнуться снова — на этот раз вышло чуть лучше, но всё равно не по‑настоящему.

— Конечно, проходи! Тебе кофе заварить? — Ло отозвался слишком бодро, с той самой приторной жизнерадостностью, к которой все уже успели привыкнуть. Это было его способом справляться с неловкостью — делать вид, что всё в порядке, пока не станет в порядке на самом деле.

— Давай… — Юни кивнула, но в этом «давай» слышалось не согласие, а скорее попытка ухватиться за что‑то обычное, привычное, чтобы не утонуть в собственных мыслях. Она старалась не показывать своих эмоций, но получалось из рук вон плохо: в её взгляде мелькало столько всего — тревога, усталость, растерянность, — что скрыть это было просто невозможно.

— Юни, а что случилось? — спросил Нононожик, и в его голосе не было ни капли наигранности. Он не пытался сгладить углы, не пытался отвлечь — он просто хотел знать правду.

Юни вздрогнула, будто этот вопрос выдернул её из какого‑то далёкого, мрачного места, куда она успела унестись мыслями. Её уши лихорадочно дёрнулись вверх, а взгляд метнулся к Нононожику — сначала с испугом, будто она не ожидала, что кто‑то действительно заметит, а потом с облегчением, потому что, оказывается, можно было не держать всё в себе. Она замерла на мгновение, словно пытаясь собрать слова из воздуха, и наконец выдохнула:

— Просто… простите… я не могу себе в голове представить, что он смог убить дядю Тадму… — голос Юни дрогнул, и она тут же опустила глаза, будто стыдясь этой слабости. По ней было видно, как она загналась в себя: плечи ссутулились, уши поникли, а пальцы нервно сжали край кофты. Казалось, она вот‑вот снова уйдёт в свои мысли, утонет в них и уже не вернётся.

Но тут Ло, поняв, что тишина вот‑вот станет невыносимой, решил немного разрядить обстановку:

— Юни, а как там остальные поживают? Я просто после перевода из больницы в этот дом никого толком не видел… — в его вопросе не было ничего особенного, но для Юни он прозвучал как спасательный круг.

Она встрепенулась, будто эти слова выдернули её из тёмного омута, и постаралась выйти из собственных мыслей. В её глазах на мгновение вспыхнул слабый огонёк — не радости, но хотя бы возможности отвлечься.

— А… да, все… все вроде нормально, — начала Юни, и голос её уже звучал чуть твёрже. — Джон всё так же ворчит на всех подряд, но это, наверное, хороший знак — значит, ничего не изменилось. А Райя… она всё время что‑то мастерит, будто если будет чем‑то занята, то не придётся думать о плохом.  

Она говорила, сначала сбивчиво, подбирая слова, а потом всё увереннее, будто с каждым предложением возвращалась к себе. Ло кивал, иногда вставлял короткие реплики, и это помогало Юни держаться на плаву. А Нононожик тем временем что‑то тихо бормотал себе под нос, хмурился и время от времени бросал короткие взгляды то на Юни, то на дверь, будто пытался сложить в голове какой‑то свой, отдельный пазл. В комнате постепенно становилось чуть легче дышать — не потому, что проблемы исчезали, а потому, что теперь они были не только внутри, но и снаружи, между ними, и с ними уже можно было что‑то делать.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…