Чернила не лгут 2

Огарок свечи на тумбочке испустил последний, слабый вздох и погас. Комната погрузилась в зловещую, глухую темноту, нарушаемую только яростным воем ночной вьюги за окном башни Когтеврана. Слёзы, застилавшие твои глаза, казались обжигающе горячими на замёрзших щеках.

Ты всё ещё сидела на полу, прижавшись спиной к кровати, а на твоих коленях лежал открытый блокнот в потёртом кожаном переплёте. Твои пальцы до судороги сжимали края страниц. Наверное, ты окончательно сошла с ума. Глаза отказывались верить. Разум Когтевранки кричал, что это невозможно, что это жестокая галлюцинация, вызванная месяцем непрекращающегося траура.

Но чёрные, размашистые, до боли знакомые буквы не исчезали. Они пульсировали живым, спасительным теплом, согревая твои онемевшие бёдра сквозь ткань домашней юбки.

«Я тоже скучаю, синяя птичка».

Твоё дыхание сорвалось на хриплый, прерывистый всхлип. Рука задрожала, когда ты нащупала на полу выпавшее перо. Оставляя рваные, кривые следы и едва не протыкая пергамент от спешки, ты судорожно застрочила:

«Чья это глупая, жестокая шутка?! Мерлин, кто бы ты ни был, прекрати это немедленно! Теодор Нотт мёртв! Он погиб месяц назад! Издеваться над чужим горем — это самое низкое, что можно придумать. Оставь меня в покое и сожги свой дневник!»

Синие чернила впитались в бумагу. Ты замерла, ожидая, что надпись исчезнет, но чернила на другом конце связи задвигались. Буквы выводились быстро, складываясь в длинный, плотный текст:

«Т/И, умоляю, выслушай меня. Я знал, что ты не поверишь. Как мне доказать тебе, что это я? Помнишь нашу первую переписку? Ты написала туда свой самый постыдный секрет про Зельеварение. Ты жаловалась, что у тебя безумно громко, раскатисто и протяжно заурчал живот на весь кабинет прямо рядом со Снейпом. Ты написала, что там как будто заперли разъяренного гиппогрифа. А я ответил тебе, что прыгать с Астрономической башни из-за этого не стоит. Это был я, маленькая моя. Клянусь, это я».

Ты ошарашенно моргнула. Этот секрет никто не мог знать. Но твой когтевранский скептицизм всё ещё сопротивлялся:

«Малфой! Малфой тоже был там, он слышал! Он мог найти твой дневник в спальне Слизерина и теперь развлекается!»

Чернила Тео проступали крупными, резкими мазками, а текст становился ещё длиннее и отчаяннее:

«Малфой понятия не имеет об этом блокноте, он слишком туп для этого артефакта. Хорошо, помнишь нашу встречу в библиотеке, когда мы одновременно потянулись за книгой по Заклинаниям? Ты тогда так разозлилась и расписала в дневнике, какой я "конченый козёл и напыщенный кретин", потому что я назвал тебя синичкой. А потом... коридор третьего этажа после уроков Флитвика. Ты пятилась от меня, врезалась спиной в средневековые доспехи и утянула меня за собой. Мы рухнули на пол среди железных лат, я успел перехватить тебя, и ты сидела прямо на моих бёдрах, упираясь ладонями в мою грудь. Твоё лицо было пунцовым, а я смеялся. Неужели Драко тоже мог это знать?»

Твоё сердце пропустило удар. Дыхание перехватило. Ты прижала ладонь к губам, всматриваясь в буквы, но пальцы всё ещё слабо вывели:

«Это... это всё ещё может быть сильное ментальное заклинание. Иллюзия памяти. Проверка... Напиши то, чего никто, кроме нас двоих, не видел и не слышал».

Третье длинное сообщение Тео проступило на пергаменте почти мгновенно, буквы дрожали, отражая его страх потерять твою веру:

«Ночь на Астрономической башне. Полная луна. Я пообещал тебе, что больше не буду курить при тебе, потому что ты прочитала мне целую лекцию о токсинах, смолах и о том, что от этого тупеют. Я заправил прядь твоих волос за ухо, наклонился, чтобы поцеловать тебя в первый раз... и в этот самый момент из темноты вылетела школьная сипуха и со всего размаху врезалась мне прямо в затылок. Ты согнулась пополам от хохота и сквозь слёзы выдавила: "Ночная птица атаковала синюю птичку". Т/И, умоляю тебя. Поверь мне».

В твоих глазах снова закипели слёзы, но на этот раз — от дикого, оглушительного осознания. Это был он. Твой Тео. Но чтобы окончательно разбить твои сомнения, на странице начало проступать четвёртое, самое длинное и болезненное сообщение:

«И последнее. Наш день у Астрономической башни перед тем, как всё рухнуло. Я снял со своего пальца серебряное кольцо с гравировкой и надел на твой средний палец. Оно было тебе велико. Я обнял тебя со спины и взял с тебя пугающее обещание — быть счастливой, что бы ни случилось дальше. А потом пришло багровое письмо от отца. Он требовал, чтобы в субботу я принял Тёмную метку. Я знал, что если откажусь — он убьёт меня. Мне пришлось инсценировать самоубийство с помощью магии крови и зелья ложной смерти, чтобы сбежать. Мой домовик вынес меня из замка под видом грязного белья. Я ушёл ни с чем, Т/И. Без палочки, без денег. Я в магловском Лондоне, прячусь на заброшенном пустыре в самом конце улицы Молодая. Я живу в старой потрёпанной палатке, которую нашёл неделю назад за кучей мусора. Я замерзаю здесь по ночам, согревая этот дневник своим дыханием, только чтобы услышать тебя».

Ты зажала рот рукой, чтобы не закричать во весь голос от разрывающей боли и дикого, хлынувшего через край облегчения. Твой избалованный чистокровный Тео спал на грязной улице в старой палатке, пока ты оплакивала его в тёплой постели.

Ты стёрла слёзы с лица, крепко сжала перо и размашисто, уверенно вывела:

«Тео... боже мой, Тео, это правда ты! Ты жив! В эти выходные — Хогсмид. Я приеду к тебе. Я найду эту проклятую улицу Молодая. Я привезу тёплые вещи, еду, все свои деньги. Жди меня в своей палатке, я заберу тебя из этого ада!»

Чернила на пергаменте замерли на несколько долгих секунд, а затем Теодор начал судорожно строчить ответ, пытаясь остановить тебя:

«Нет! Т/И, даже не думай! Не смей приезжать сюда, это слишком опасно! Магловский Лондон — огромный и чужой, ты когтевранка, ты никогда не была за пределами магического мира! К тому же, если мой отец или Малфой заметят, что ты исчезаешь из Хогсмида, они вычислят, что я жив, и тогда убьют нас обоих. Пожалуйста, синяя птичка, оставайся в замке, где ты в безопасности. Я справлюсь сам, умоляю тебя, не рискуй!»

Ты посмотрела в окно на бушующую метель, сжимая в кулаке его серебряное кольцо. Страх окончательно ушёл, уступая место твёрдой, упрямой решимости. Ты не собиралась его слушать.