Пустошь: Все части

2026

Пустошь.

Книга 1

Пролог

Металлический трос врезался в запястья и обжигал холодом, не слабее жидкого азота. Мужчина проверил наверняка, дёрнул раз, другой. Занемевшие от мороза пальцы отказывались подчиниться последней воле.

Повязка на глазах обостряла чувства. Подсудимый вслушивался в голоса, гадая, когда начнется церемония. На площадь первыми прибежали мальчишки. Они лезли под ноги, расталкивая зевак. Женщин он различал по высоким и нервным голосам, что шептались, косясь, на подсудимого. Последние- мужчины. Они занимали места в первых рядах, заслоняя собой остальных.

— Смерть ему! — послышалось слева.

— Поджигатель!  — подхватил женский голос.

Перед лицом небытия, приговоренные часто обращались к Богу.  Даже самый закоренелый атеист молил о прощении. Важен был сам акт — шептать заветные строфы, сложенные сотни лет назад и чувствовать, что ты не один и судьба будет благосклонна к тебе.

Это дарило утешение.

Сейчас не было ничего. Старая вера умерла вместе с миром.

По затишью толпы, стало ясно что вышел чтец. Сутулый старик, с тремором, что никак не мог развернуть бумагу. Прочистив горло в ладонь, он начал:

— За неоднократные поджоги жилых домов, и лишение жизни невинных граждан… вам установлен статус сумеречника, из этого следует приговор к смерти через сожжение.

Земля под ногами качнулась.

— Огонь! — неизвестный крикнул в толпе и засвистел.

Тело рефлекторно рванулось в бок, когда исполнитель щедро залил его одежду керосином. Он обошёл столб, обильно поливая одежду и голову. Жидкость впитывалась в кожу.

«Ты прости меня», — шепнул подсудимый, не зная, к кому именно обращается.

— Зачитывать приговор полностью? — переспросил чтец у кого-то, облизнув подсохшие губы.

Палач отступил на шаг и достал из кармана зажигалку. Колесико провернулось, и хватило маленькой искры, чтобы огонь разросся.

— Во имя порядка! — крикнул чтец — Во имя солнца!

Боль охватила не сразу.

Сначала — ноги. Тепло, что он чувствовал несколько секунд, стало невыносимым. Металл удерживал крепко и нагревшись, прожег одежду. Кожа на голенях сразу лопнула — он понял это по звуку, похожий на треск сухой ветки, и в то же мгновение воздух наполнился запахом собственного паленого мяса. Его вырвало прямо на подбородок. Огонь поднимался выше. Лизал колени, бёдра, живот. Уже не помнил, как начал кричать, изо рта вырывается не человеческий голос, а звериный вой. Голова билась о ствол, ногти сдирали кору.

Пламя добралось до рук. Пальцы обуглились и скрючились. Предплечья пошли пузырями, лопались, и из-под них сочилась прозрачная жидкость, что в мгновенье испарялась от жара. Захотелось спрятаться, отвернуться, но глаза уже не закрывались. Веки спеклись и прилипли к глазным яблокам, и он смотрел на мир сквозь красную пелену.

Толпа кричала. Он слышал их сквозь вой собственного голоса и шум в ушах, что становился всё громче.

— Это вам за наши дома!

— Смерть поджигателям!

Огонь добрался до груди. Он чувствовал, как лопаются мышцы, трескаются рёбра, открывая внутренности. Но боль вдруг исчезла. Нервы сгорели и перестали передавать сигналы, тело превратилось в кусок мяса, а он — тот, кто в этом теле заперся внутри. Горло спеклось, голосовые связки лопнули, и воздух выходил из лёгких со свистом, сквозь прогоревшую трахею.

Сознание, освободившись, покинуло тело.

Глава 1 Дело привычки

Я проснулась рано утром от дрожи в теле, плотнее укутываясь в пуховое одеяло. Оно было единственной роскошью, что осталось с того момента, когда Бог покинул нас, но кажется и оно уже не справлялось. Тело казалось слабым и ватным, ощущения будто гравитация увеличилась в три раза.

— Гипогликемия? — произнесла я фразу вслух, как бы проверяя, существую ли я еще на свете. 

К чувству боли в желудке, от голода, я уже привыкла, но кажется к морозу никогда. Решив, что снова не усну, я подошла к окну. Пейзаж не менялся уже много месяцев, солнце стало бледным пятном в серо-желтом небе, его свет уже не грел, а лишь обозначал время суток. На землю оседал иней и мельчайшая ледяная пыль. Ели стояли как безмолвные каменные изваяния, покрытые толстым слоем инея. Только бесконечный мрак, леденящий ветер и обманчивые, краткие всплески оттепели, за которыми следовало новое, еще более глубокое похолодание.

После падения астероида в Тихий океан выживание в Сибири стало тотальной, ежедневной битвой за три ресурса: еду, тепло и воду. Цивилизация откатилась к доиндустриальной эпохе, где знание старых навыков и жесткая организация стали единственной валютой. Холод, который раньше был просто неприятен, стал убивать за часы. Любой выход наружу требовал полного обмундирования, иначе — риск обморожения за 10-15 минут.

Поморщившись от вида и подойдя к металлической буржуйке с водяным контуром, на которой стоял котелок с кипятком. Я отлила себе немного в металлический ковшик и поставила остывать. Кипяток хоть как-то мог заполнить желудок и согреть его, заставляя тело расслабиться.  Пить сырую воду было равносильно самоубийству. Кипячение стало подобно священному ритуалу.

Зациклив взгляд на соседей по комнате, смиренно лежащих на полу, я наблюдала за их сном. Прижавшись друг к другу, незнакомцы стали ближе, чем когда бы то ни было. Вот оно, что помогает сблизить людей- общая проблема. Спящие лица здорово осунулись, а одежда от постоянной носки прохудилась, как и сами люди. Я нахмурила брови, представив, что будет, когда нашим запасам из магазинов и складов придет конец. Когда в один день кризисные штабы, во главе которых стояли военные, будут давать и без того скудные порции- все меньше и меньше. Тогда талоны, как и деньги, и вовсе перестанут что-то значить.

«Все в миг может возыметь цену так и обесцениться.»

В голову закрались неприятные образы. Как группа может наткнуться на мертвые тела, погибших от холода или стычек. В их глазах мелькают сомнения, возникает желание не хоронить, а употребить, что становится первым моральным рубежом. Это может рационализироваться как: «Они всё равно мертвы, так что это не убийство». В следующий миг воображение разыграло картинку, где потерпевшему накрывает голову тканью, собираясь отделить части тела.

Я закрыла глаза, заставляя мысли уйти, но они продолжали собираться вновь.

«Преодолев этот рубеж, начнется самый страшный этап, с поедания падали до охоты на людей. В опасности раненые, больные, дети от чужих семей и, несомненно, одинокие путники.»

Сняв обувь, и быстро поменяв сено в ботинках, заменявшие мне стельки, я взглянула еще раз на спящих соседей и двинулась в сторону выхода из дома, плотнее укутывая лицо в шарф. Оглядывая окрестности, механично двинулась в сторону привычного для себя места. Драгоценные стволы деревьев с ягелем. Собрала немного оленьего мха в карман. Внезапно послышались звуки людей, я встала за деревья не шевелясь. И пыталась вслушаться в их диалог. Из-за ветра ничего почти не было слышно, и выглянув из-за дерева я присмотрелась к ним. Два силуэта мужчин стояли возле реки спиной ко мне. Они одеты в многослойные шерстяные вещи и двойные рукавицы. На ногах -меховая обувь с войлочными стельками. И большие сани-волокуши на веревках, внутри которых лежали пешни с металлическим ломом для отламывания глыб.

«Ледорубам, лучшее»

Она незаметно для них двинулась к дому, но не быстро, чтобы ненароком не вспотеть. Нельзя жаловаться, ведь именно они делали одну из самых важных работ, обеспечивая нас водой. Вернувшись домой, в нос сразу дал резкий запах. Женщина лет пятидесяти стояла у металлической буржуйки и готовила отвар из коры сосны.

— Герда, снова бродишь? Принесла что-нибудь?

— Спасение от цинги.

Девушка достала из кармана добытое и протянула ей. Глаза женщины одобрительно мигнули и поварешкой она указала на полку с другими растениями. В доме, у каждого распределены обязанности. Как здесь, так и в оставшемся подобии города. Она прошлась взглядом по опустевшей комнате.

«Наши уже ушли» — сказала она в воздух, странная привычка разговаривать вслух, появившаяся с детства.

Мария, подумав, что слова адресованы ей, ответила, не отвлекаясь от помешивания:

— Сегодня расчищают тропы в Ядре. Метет, сколько ни чисть — ничего, пусть поработают, а то больно болтливые последнее время.

Старик Ерофей сидел в гостиной, поодаль от спальных мест, на кресле с тканевой обивкой. Он всё смотрел в окно и что-то непонятное бормотал под нос. Его лицо — словно маска из морщин и копоти, кожа, обтянутая по скулам, напоминала скомканный пергамент. Отличительными элементами были длинная седая борода, но не белая, а желто-серая, и жуткие светло-голубые, почти выцветшие глаза. Он редко моргал, а взгляд его всегда казался бездонным. Старик продолжал бормотать, и сколько бы я ни пыталась разобрать его шепот, он всё равно оставался несвязным и бессмысленным.

Девушка быстро юркнула к своему спальному месту, обходя спящие тела. Достала спрятанную разбухшую записную книжку и черную гелевую ручку и скрылась в изолированной комнате на втором этаже. Села на пол подальше от окна, постелив куртку, поджала брюки под стопы, чтобы сквозняк не коснулся их. Зажгла керосинку и пролистала записи и зарисовки в дневнике. Он был начат задолго до того, как мир перевернулся с ног на голову. Она вела его, чтобы привести мысли в порядок, освободить голову от тревог или выстроить логические цепочки на бумаге. Отчего-то думать становилось проще, когда видишь задачу перед глазами.

Она остановилась на странице, где почерк был резкий и прерывистый, местами неразборчивый, видимо писалось впопыхах, эмоционально.

«Люди так обезумели, что стали сметать магазинные лавки, потому что новости объявили какую-то чушь про приближающийся астероид. Как это вообще могло случиться?»

«Значит, миру наступит конец? Но ведь моя жизнь только начинается. Что будет потом? После того как город охватило землетрясение в месте, где его априори не может быть, люди совсем отчаялись. Их душераздирающие крики до сих пор не выходят из головы. Штукатурка со старых стен города стала сыпаться, а люди — как насекомые: если поднять над ними булыжник, рассыпаются кто куда. Я закупила в строительном всё, что может понадобиться: инструменты, веревки, огниво и прочее. Закрыла двери и заколотила окна от мародеров. Стараюсь экономить на еде. Даже на улицу страшно выйти. А как там родные? Ты так спешила покинуть дом, что отправилась учиться аж на другой конец света — лишь бы подальше от них. Все же лучше, чем с ними.».

Я вспомнила о родителях. Не было смысла гадать, как они там: нужно самой постараться выжить.

«Как хорошая дочь, я должна скучать по ним. Но почему всё иначе?»

Погрузившись в мысли, я провалилась в сон. Прошло некоторое время — по ощущениям часа два. Сквозь дымку я услышала знакомые, легко поднимающиеся шаги. Дверь неприятно скрипнула. Не успев осознать, кто это, она почувствовала, как её трясут за плечо.

— Вставай, сдурела спать в таком дубаке?

 Герда убрала её руку и оторвалась от пола. Потом потянулась, разминая затекшую спину.

— В чем дело?

— К нам с проверкой. Приводи себя в порядок. Будешь милой с ними — может, есть шанс перебраться в само Ядро!

— Ага, лучше на Периферии сдохнуть от голода, чем с ними. Как-нибудь в другой раз.

Мира улыбнулась:

— От тебя один позитив.

По этажу уже ходили люди в форме ИКР — Инспекции по контролю за ресурсами. Они проверяли каждый темный закуток дома в поисках пищи. Таковы были устоявшиеся правила: жителям запрещалось хранить продовольственные запасы в большом количестве. На это был ряд причин. Идеология Ядра пропагандировала, что каждый получает столько, сколько заслуживает своим трудом и местом в иерархии. Голодный человек слаб и управляем. Человек же с запасом мог стать потенциальным бунтовщиком. Но волонтерам, как и рабочим, кое-что перепадало: конфеты, лишняя порция или одежда. Если повезёт — что-то из инструментов, бытовой химии или медикаментов. Мародеры поступали по-своему, добывая ресурсы вне системы: грабили заброшенные склады за пределами Радиана или других людей. Обезумевшие от голода граждане скорее стремились присоединиться к ним.

Мария сжимала ткань на своих штанах, когда группа из трех человек переставляла и обыскивала вещи. Особенно видна была её тревога, когда солдаты подходили к полкам, где лежали собранные с трудом драгоценные травы в фарфоровых чашках. Работу они делали быстро и механично, с частыми случаями разгрома домов или утерь из-за небрежной работы. В прошлый раз это была одна из глиняных ваз, которую Марии подарили на день рождения её дети — двойняшки Ник и Ника.

Самый младший на вид из структуры подошёл к печи и осмотрел её, засунув руку в тёплую золу, вороша её и обжигая перчатки. Потом вынул руки и отряхнул над столом с белой скатертью. Средний рыскал по спальным местам. Он сорвал одеяло и тыкал дубинкой в тюфяки, наполненные соломой. Наткнувшись на тряпичную куклу, подошёл к Нике и опустился до её уровня, глядя на испуганную девочку.

— Поделишься чем игрушка наполнена? Что-то тяжелая. Может, крупа там? Нут какой-нибудь.

Ника, прячась за ногой матери, крепко сжимала её штанину маленькой ручкой. Солдат надрезал куклу так, что у той оторвалась голова.  Мелкие камни, скатываясь по нарядному платью, рассыпались по полу. Детский ужас втянулся внутрь. Ника подняла камушки и собрала их обратно в тканевое туловище, прижав к груди. Её лучшая подруга наполовину опустела. Сотрудник скучающе развернулся, чтобы продолжить осмотр.

Старший из военных, прошёл мимо женщин, выстроенных в ряд. Подруга ткнула Герду в локоть, чтобы та приняла дружелюбный вид. Мира всегда сохраняла спокойное выражение лица, и это, безусловно, восхищало. Но сколько бы раз то же ни пыталась сделать Герда, эмоции всегда читались на её лице. Старый солдат остановился перед Гердой. Девушка смотрела на него с нескрываемым презрением, а её доброжелательная улыбка могла напоминать оскал.

Старик обратился к Марии:

— Что это с ней? Она у вас заторможенная? Солнечный ребенок?

«На себя взгляни»

Мария незамедлительно, с напускной эмоциональностью от волнения залепетала, лаская его речь:

— Ой, просто недавно в лесу заплутала, еле дом в метель нашла. Наверное, не может согреться никак. Ну это ничего.

Старый военный натянул похотливую улыбку и протянул к Герде свою костлявую морщинистую руку:

— Знаешь, хоть на вид я и стар, но сил у меня много — хоть всю ночь могу греть без перерыва. Так что…приходи, голодной не останешься.  —  протянул он и оглянулся на товарищей.

Помощники засмеялись скулящим, шакальим воплем.

Он провёл рукой по её боку и опустил ладонь на бедро, причмокивая. Герда сжала кулак так, что костяшки пальцев побелели. Она почувствовала, как по ногам прошёл ледяной ветер, и в ту же секунду кто-то с силой сжал руку военного — так больно, что тот отпрянул. Выйдя из дымки ненависти, Герда подняла глаза. Перед ними стоял её приятель и лучший друг. Уставшие рабочие по очереди заходили в дом.

— Осмотр ещё не окончен? — добавил Влас, сжимая крепче руку старого солдата.

— Да-да, у вас всё замечательно! — военные встрепенулись и поспешили уйти из дома, не попрощавшись.

Жёны принялись встречать и целовать заледенелых с улицы мужей, попутно делясь событиями дня. Мария уже принялась менять скатерть и наливать всем тёплый отвар в кружки. Приятно, когда все пятнадцать жителей одного дома собирались вместе. Казалось, дом сразу оживал от разговоров, и даже воздух ощущался горячее.

— И всегда суются, когда мужчин нет в доме, Инспекторские Крысиные Рыла, — проворчал Серёжа, друг Власа и наш общий знакомый.

Герда брезгливо отряхнула те места, к которым прикасались.

Наша небольшая компания из четырёх человек обычно всегда держалась вместе в силу нашего возраста. Мы забрали успокаивающий отвар у Марии и поднялись на второй этаж. Полутьма в прохладной комнате придавала особую атмосферу.

Мы старались говорить полушепотом, чтобы нас не услышали остальные.

Влас сел рядом и осторожно вложил в мою руку клубничный леденец.

— Только ешь не при двойне, и фантик выбрось не дома. Если найдут, такая истерика будет.

— Ограбил кого-то?

— Да, мародёром подрабатываю ночами, не знала?

— Дошутишься.

— Если бы руки не замёрзли, сжал бы того козла сильнее. Старые кости быстрее ломаются.

Мира шепнула Серёже что-то на ухо, и те засмеялись, глядя на нас.

— Может, вас оставить? Уж слишком хороша картина.

— Называться будет «Попугаи-неразлучники» — подхватил Серёжа.

Мы с Власом не оценили их юмор и одновременно вздохнули, закатив глаза.

Спустя время мы согрелись от напитков и разговорились.

— А вы знаете о пещерах-близнецах в зоне Экватора? — начал Серёжа.

— Ну же, удиви.

— Геологи из Ядра нашли там что-то вроде тёплого источника в тех пещерах под скалой. Мы с Власом таскали для них трубы и генераторы. Они там уже теплички закрытые обустраивают. И я видел, как охрана проносила туда ящики с рассадой. Наши начальники вскользь упоминали, что скоро паёк будет из свежих овощей с огорода.

— Сильно не надейся, нам дальше эту тушёнку с ржавчиной есть и отварами Марии запивать, — пробубнила подруга.

Влас подошёл к окну, разминая шею, но резко насторожился, вглядываясь глубже в чернь.

— Вы только посмотрите на это.

Мы подошли к окну. Помимо прочего, вдали выделялся ярко горящий дом и клубы дыма.

—  Что такого? — скучающе проворчал Серёжа, надеясь увидеть что-то более любопытное.

— А то, что это уже восьмой случай, и только на Периферии…

— Не надумывай лишнего. Обычное возгорание. Всяко от нарушений по технике безопасности. У нас же редко проверяют, в отличие от Экватора или…

Мира не договорила, Влас перебил её.

— Нет, тут что-то другое. Дома все как один так быстро вспыхивают, не оставляя после себя ничего, будто их специально подожгли. Так же не бывает.

— Ну так город никак не согреть. Может мародеры? — добавил Сережа, боксируя с тенью.

Я легла на старый диван, глубже вжимаясь в него:

— Давайте не гадать. У вас как раз завтра выходной, сходим да пройдемся там.

Влас заметил странные силуэты, поспешно зашедшие за угол здания. Он тяжело опустился рядом на диван и помассировал веки.

Наша компания спустилась вниз, каждый к своему спальному месту. Герда пошуршала под покрывалами. Дневник на месте. Повернулась на другой бок, лицом к пламени буржуйки. Щеки согрелись от света. Мира, лежащая рядом, умудрилась заснуть и смешно посапывала. Влас, Серёжа и остальные рабочие спали ближе к дверям и окнам, в то время как женщины, старик и дети — к печке.

Закрыв глаза, она провалилась в воспоминания — в последние новости по телевизору, что крутили перед тем, как её распределили в этот дом.

Логотип известного новостного канала, ведущий выглядит сосредоточенным и серьезным. Текст бежит по титрам внизу, на фоне обычная студия.

— Здравствуйте. Мировые космические агентства, координируя данные, подтверждают: к Земле приближается крупный астероид, ранее не наблюдавшийся из-за его расположения на солнечной линии.

На экране появляется схематичная 3D-модель, где изображены Земля, Солнце и траектория объекта со стороны светила.

— Объект имеет диаметр приблизительно четыре километра. Расчетные данные указывают на его падение в акваторию Тихого океана, в район, удаленный от крупных архипелагов. Столкновение с поверхностью планеты неизбежно из-за позднего обнаружения астероида. Сейчас только что завершилось закрытое совещание, и нам обещают дать первые официальные комментарии.

Экран делится пополам. Слева — ведущий в студии, справа — зал с флагами ООН, трибуна, на которой стоят несколько человек. Слышен гул перевода. На трибуну выходит мужчина в темном костюме, словно в трауре. Один из руководителей отдела оценки угроз NASA. Он выглядит бледным. Ставит папку с документами перед собой и поправляет микрофон.

— Благодарю за терпение. К сожалению, я не могу смягчить факты. Объект, ранее не наблюдавшийся из-за солнечной интерференции, подтвержден на траектории столкновения с Землей. Время удара — приблизительно семьдесят часов. Вероятность отклонения равна нулю.

Вспышка камер, приглушенный гул. Руководитель отпивает из стакана.

— Солнце — это главная «слепая зона» нашей системы планетарной защиты. Все современные телескопы, сканирующие небо в поисках астероидов, — как известная система Pan-STARRS на Гавайях — работают ночью. Они смотрят на темный космос и видят объекты, отражающие солнечный свет. Объект, летящий к нам из точки неба, расположенной рядом с Солнцем, днем буквально тонет в его ярком сиянии, а ночью он уже оказывается позади Земли. Мы просто физически не можем навести на него телескоп.

Его взгляд становится отсутствующим, он слегка наклоняется, и его следующие слова прорываются тихим, срывающимся шепотом. Синхронный перевод на секунду запаздывает, и слова звучат на чистом английском, прежде чем их накроет переводчик.

— God help us all. Мы работаем над немедленными протоколами по смягчению последствий цунами и эвакуации. Масштаб будет беспрецедентным. Наши прогнозы по распространению волн обновляются в реальном времени.

Далее эфир заполняется картами и графиками, телефонами горячих линий, бодрыми голосами дикторов, призывающих к спокойствию и порядку.

Когда экранное время возвращается телеведущему, Герда уже не слышит, что он говорит. Его взгляд, всегда скользящий по невидимым суфлерам, медленно сдвигается вправо — смотрит ей в глаза. Уголки его губ неестественно дергаются, а лицо странно искажается. По экрану телевизора ползут разноцветные полосы. Стены комнаты задрожали. Пиксели на экране поплыли, растеклись темными потеками и побежали по стенам её комнаты, заливая обои черной рябью. Голос ведущего превратился в низкочастотный гул.

— Масштаб будет беспрецедентным, будет беспрецедентным, — зациклилось на экране, превратившись в бессмысленный заговор.

Стены осыпались вниз тяжелой пылью, открывая небо — беззвездную тьму. Холод, обжигающий легкие, хлынул из тьмы, смешиваясь с пеплом стен. Телевизора не было, но голос не прекращался, он звучал со всех сторон:

— МЫ РАБОТАЕМ НАД НЕМЕДЛЕННЫМИ ПРОТОКОЛАМИ ПО СМЯГЧЕНИЮ ПОСЛЕДСТВИЙ ЦУНАМИ, ЦУНАМИ, ЦУНАМИ…

Нарастающий гул, давящий на виски, слился с воющим ветром в щелях оконного проема, со скрипом половицы в доме Марии. Тьма сна схлопнулась, пепел превратился в сухость во рту.

Глава 2 Пепел

Глаза рывком распахнулись, тело вынырнуло из густой смолы. Перед глазами — низкие, закопченные балки чердака. Грудь тяжело вздымалась. Она лежала, ощущая, как последние вибрации кошмара уходят из тела.

Встав около десяти, Герда застелила ещё теплую постель, умылась холодной водой и заплела длинные темные волосы в косу. Последнее время они всё больше оставались на расческе от недостатка витаминов. Рабочие лежали замертво, отсыпаясь после сложной недели. Власа и Серёжи не оказалось на месте. Женщины всё шуршали в противоположной части дома. Наводили уют, поддерживали тепло в доме, иногда подкидывая дрова. Герда шепотом позвала подругу. Безрезультатно. Пришлось потрясти за плечи, вынудив ту накрыться одеялом с головой.

— Скоро тебе будет где плавать…я обещаю, большая черепаха…

Герда начала порядком раздражаться и перехватила её одеяло за длинные концы.

Мира съежилась калачиком на тюфяке, её рука провела из стороны в сторону, в поиске утерянного.

— Ну же вставай! Мира! Парней нет на месте. Видимо, уже умотали туда без нас. Как всегда.

Подруга нехотя потянулась и приподнялась на локтях. В ту же минуту в дом вошли Влас и Серёжа — их глаза оживленно блестели.

— Собирайтесь скорее, мы там такое увидели! Быстрее, быстрее!  — быстро проговорил Серёжа, нетерпеливо стуча сапогом по полу.

Влас жестом указал на спящих рабочих, и приложил указательный палец к губам, шепотом добавив:

— Возьмите банки и контейнеры, на обратном пути зайдём в ПВ7.

Мария оторвалась от дел строго отчитала парней за то, что те выпускают тепло наружу, скрестив руки на груди:

— Хватит ходить туда-сюда, только улицу отапливаете. Давайте недолго, чтобы к ужину дома.

Герда застегнула пуговицы на пуховике. Дождавшись, пока подруга наконец найдет подходящие носки, мы вышли быстрым шагом двинулись через улицы.

Первым, что бросилось в глаза — красная полоса на снегу у крыльца.

Серёжа коснулся пальцами цветного снега и вдохнул его запах. Мира, подумав, что он хочет попробовать неизвестное на вкус, сморщилась.

— Металлический амбре. Редкостная дрянь.

Ритуальный круг из крови, нарисованный поверх копоти, выделялся ярким пятном.

Герда обошла знак и внимательно оглядела то, что осталось от дома. Стены обуглены равномерно, но нижние венцы сруба или фундамент выгорели сильнее, чем середина. Крыша частично уцелела, провалившись внутрь.

« Поджог… пламя значительно поразило наружную часть»

Девушка заглянула в отверстие, где раньше было окно.

Дверь отброшена внутрь, её петли вырваны, как от ударной вспышки.

Влас заметил на снегу перед домом тёмные, жирные, расходящиеся потёки зажигательной смеси, которую плескали на стены. Они въелись в снег, оставив химические следы.

Исследуя окрестности, Герда заметила на снегу нетронутый огнём клочок бумаги. На нём виднелся фрагмент схемы, похожей на карту: часть круга с буквами «АПОРН» и стрелка. Остальная часть слова, запачкана кровью. Она спрятала бумагу в карман и вышла к остальным.

— Жуткое место, давайте обратно, — шепнула Мира, съёжившись от нехорошего предчувствия.

— Мы только пришли. Нельзя так рано. — парировал Серёжа, с любопытством заглядывая внутрь. Он не брезговал подольше пошарить в чужом хозяйстве.

— Но это ведь не наше дело. Оставим это полиции или военным…

Несгоревшая до конца мебель, со стороны обращённой к окнам, оплавлена. С другой — тронута копотью.  Серая зола сохранила форму человеческих тел, вжатых в кирпич в последней, нечеловеческой попытке слиться с камнем, спрятаться от жара, что настигал их со всех сторон. В воздухе всё ещё витал запах горелого мяса и сладковатый душок бензина.

«Ну и мерзость»

Крик Миры, донёсся из соседней комнаты. Мы, спотыкаясь, поспешили к ней. Рядом с подругой стоял Серёжа, держа в руках настенную железную маску и весело заливаясь смехом.

Мира покраснела от злости, пытаясь выхватить бывший атрибут интерьера.

«Как в детском саду.»

Закончив осмотр дома, мы прогуливались по пустынным улицам.

Проходя мимо жилых домов и каменных заброшенных построек, каждый думал о чём-то своём, пытаясь предположить версии.

— Вчера, та группа была в интересной одежде — вроде тёплых мантий. Они не были похожи ни на мародёров, солдат или патрульных. Почему Ядро закрывает глаза на то, что происходит тут?  — начал Влас.

— Ядру нет дела, особенно патрульным. Подумаешь, всего восемь возгораний. — заключила Мира, вспоминая недавний визит ИКР.

— Я не вижу взаимосвязи между расположением, кроме того, что они все с одного района. 

Мира закрыла замерзшие щеки и добавила:

— Есть шанс, что наш может быть следующим? Что теперь, дежурить?

— Ага, хорошо придумано. Только нам с Власом вставать, ни свет ни заря и работать до вечера.  

Влас подхватил:

— Завтра мы с Серегой ближе к Ядру. Там можно будет поспрашивать людей, пустить корни.

Приняв решение, мы быстро выбросили беспокойные мысли.

— А сколько время? Может, уже выдают? — начала Мира.

— Можно и сейчас занять очередь. Талоны же все взяли? — торопливо проговорил Серёжа, проверяя карманы.

Группа с большим энтузиазмом направилась в сторону пункта выдачи. Он выглядел как переоборудованный капитальный магазин с забитыми досками окнами. Над дверью висела самодельная вывеска «ПВ №7». Всего пунктов выдачи еды было девять, они располагались на границах между Периферией, Экватором и Ядром. Мы вошли в тусклое помещение, освещением служили лампы, работающие от свинцово-кислотного аккумулятора. В глаза сразу бросались пустые стеллажи, а за прилавком — несколько больших ящиков и бочек. Очередь уже выстраивалась в коридоре.

Персонал состоял из трёх человек в телогрейках и шапках-ушанках. Сама процедура несложная: сдаёшь талон с печатью и номером дома, тебя сверяют со списком и наливают еду в посуду, принесённую из дома. Всё происходит быстро и механично.

Редко, по праздникам или как поощрение, давали тушёнку, которую Герда на дух не переносила. Сгущённое молоко стало ценным обменным эквивалентом на Периферии. Стандартными же пайками были: хлеб или кирпичик прессованных пищевых отходов — смесь муки низшего сорта, жмыха, отрубей, слепленная с водой и запечённая до состояния древесины. Его откалывали кусками и размачивали в кипятке, получая похлёбку. Также гранулированный комбикорм для животных, который нашли на сельхозскладах, — безвкусная, но богатая клетчаткой масса, дающая иллюзию сытости.

В меню также входила витаминная паста — тёмная, кислая масса из квашеной свеклы, моркови, капусты, которую удавалось найти на овощебазах. Детские пайки могли включать кубики сахара или сухофрукты.

 Очередь, из людей разного возраста, с каждым месяцем выглядели только хуже.

Получив обещанное, мы поспешили домой, чтобы не нервировать соседей. Придя, скинули обувь, верхнюю одежду и рюкзаки, рассредоточились помогать по дому.

Герда и Мира добавляли в закипающую воду дроблёную крупу, жмых и куски хлебных кирпичиков. Всё варилось в общей массе. В последний момент придали вкус щепоткой соли и кусочком жира. Мария наливала похлёбку в личные миски выстроившихся в ряд. Сам котёл после остатков дочиста вылизывали остатками хлебных кирпичиков.

Привычно образовав полукруг вокруг печи, каждый сидел на чём попало. Когда желудок полон, тело в ответ, разливает приятную теплоту. Каждый старался есть неторопливо, растягивая процесс. Самый болтливый из соседей, разделавшись со своей порцией, непринужденно завел разговор:

— Слышали? Сегодня на площади казнили поджигателя. Представляете, на Периферии ходил. Повезло, что поймали. Вдруг бы и нас поджег.

Ребята переглянулись и навострили уши.

— Да, закон посуровел. Ну это хорошо, что казнь вернули, а то эти наглые морды пришлось бы кормить, сидя на шее Ядра. Ну поделом. — подхватил второй.

— Не кормили бы их — оставили так умирать.

— Всего один? — недоверчиво переспросила Герда.

— Ну да. А что, больше должно быть? — спросил мужчина, недоумевая.

Девушка не ответила, помыла за собой тарелку и кивнула компании, чтобы следовали за ней. Поднявшись на второй этаж, ребята сели на пол, она же принялась ходить из угла в угол.

— Не сходится. Почему всего одного? А эти кровавые линии никого не смутили? Зажигательная смесь, вокруг дома. Не мог один все это устроить. Да и зачем ему?

— Значит фанатики. А кровавый круг — часть ритуала.  —добавил Влас.

— С такими условиями крыша начнёт капать у любого.

— Мало оснований. Найти бы больше сведений, всё звучит как дешёвый детектив.

— Тот мужчина на площади, может, просто под руку попался. Таких Ядру сделать козлами отпущения проще простого. Найти такого, не составит особого труда, — мигом добавил Влас. — власти лишь делают вид, что заняты. Если дело касается целого культа, то казнили бы сразу нескольких.

— Тогда зачем устраивать этот спектакль с казнью? — добавила Мира, накручивая прядь каштановых волос на палец.

— Не знаю… чтобы убедить людей в том, что злодей пойман? Успокоить их. Иллюзия безопасности. — ответил Влас, поглядывая на окно.

— Но ведь если поджигатель ложный, то пожары продолжатся. И что, они каждый раз будут находить этого лжезлодея и казнить, пока вся Периферия не сгорит? — воскликнула Мира.

— Народ, не стало баранов. Нельзя так сразу обвинять верхушку. Нужно дать Ядру чуть больше времени на дело с поиском фанатиков. Казнь — временное решение.  — задумчиво прошептала я.

— Или чтобы напугать культ, чтобы не расслаблялись. — предположил Сережа.

Герда покачала головой:

— Мы снова бьем по воробьям из пушки.

— Как вы можете быть так спокойны? Происходит непонятно что. Нужно рассказать взрослым — сказала Мира и встала с места.

Я остановила её, заставляя сесть.

— И что это даст? Если они думают, что Ядро способно решить все их проблемы. И серьёзно верят в то, что поджигателем и правда был тот мужчина, — тихо сказала Герда, сжимая руку подруги. —  Для них всё выглядит логично: есть преступление — вот и наказание. Переубедить старших — гиблое дело.

Девушка отдёрнула руку, в её глазах читался страх, порождённый беспомощностью.

Я тяжело вздохнула и попыталась успокоить её.

— Мира, последователи после этого представления на площади ближайшее время точно не станут ничего предпринимать.

Влас заметил, что я что-то сжимаю в кармане, и молча указал на это взглядом.

«Точно, вот ворона, забыла рассказать»

Герда достала из кармана находку и развернула.

— Нашла возле сгоревшего дома.

Все собрались вокруг рисунка, Мира поднесла керосинку, освещая карту образовавшегося малого города. Чёрными толстыми линиями на ней были очерчены ровные круги — кольцевые дороги, ставшие границами между основными зонами города.

Ядро — малый внутренний круг, в котором проживают главы служб, правящая администрация, партийные функционеры и их семьи, а также учёные и стратегические специалисты: геологи, агрономы, терапевты и хирурги, инженеры-энергетики. Их жизнь в контрасте с остальными является наиболее спокойной и стабильной. Они не обделены электричеством в жилых блоках и дежурным отоплением.  Самый страшный сон — скатиться до уровня жизни на Периферии

Средний круг, или Экватор, — руки города. Кузнецы, сварщики, металлурги, печники, строители, электрики и механики тяжёлой техники, фельдшеры, медсёстры, санитары, ледорубы и лесорубы, младшие составы МЧС и Росгвардии, учителя и воспитатели, а также их семьи. Постоянный труд за нормированный паёк. Они живут в больших квартирах-коммуналках по десять человек.

И наконец, Периферия — городской балласт и резерв. Туда вошли: студенты творческих профессий, артисты, музыканты, работники сферы услуг, дизайнеры и журналисты, маркетологи и офисные работники. И остальные группы населения: пенсионеры, инвалиды, многодетные матери, хронически больные, мелкие спекулянты и мародёры. Фактически это резервуар, откуда берут самых крепких на черновые работы.

Формы зданий сверху позволяли отличить дома от торговых центров и церквей. На вид обычная карта, если не брать в расчёт кровавые пятна и красную стрелку, указывающую на одно из зданий круглой формы с неполной надписью: «..АПОРН..»

Глаза Власа озарились догадкой, и, разобравшись с этим, он прошептал:

— Водонапорная башня. Кажется, единственное сооружение, что имеет круглую форму — Он забрал из моих рук ручку и дописал недостающие буквы, так что получилось:

«ВОДОНАПОРНАЯ БАШНЯ»

Мы понимающе переглянулись и пододвинулись ближе, ловя каждое слово

— Оценил её ещё когда прилетал сюда на самолёте. Нужно сходить.

— Повезло, завтра как раз выходные, — Сережа мягко потянулся.

Прислушиваясь к тишине дома, я поняла, что мы засиделись.

— Ладно, укладываемся. Только на этот раз не уходите без нас, ладно? — проворчала Мира, выделив последнее слово.

Серёжа лениво похлопал её по плечу — знак молчаливого обещания.

Спустившись на первый этаж, мы обнаружили, что все спят. Переодевшись в домашнее, Герда залезла под одеяло и достала находку. Внимательно просмотрела карту ещё раз и вложила её в записную книжку. В голове всё ещё крутились мысли о завтрашней вылазке. От этого сон никак не шёл. Поворочавшись на месте, она сдалась и встала, решив пройтись по дому. Половицы на первом этаже скрипели, поэтому ей пришлось подняться на второй, чтобы никого не разбудить. Она прошла вглубь комнаты и, неожиданно, различила, в темноте силуэт Власа, сидящего на старом диване. Он освещал керосинкой текст незнакомой для неё, книги. Читал медленно, иногда возвращаясь взглядом к предыдущему абзацу. Услышав скрип половиц, парень отвлёкся от книги.  Мы скрестились взглядами.

Герда села рядом, разворачивая обложку в его руке.

— Откуда ты её взял?

— Одолжил в библиотеке. Оказывается, там не всё пустили на разжег, — он повертел книгу в руках— а ты почему не спишь?

— К тебе тот же вопрос.

— Ну…днем все мешают читать. Крики, споры, ещё Сережа достает. А сейчас чем не идеальное время?

Я понимающе промычала и поджала ноги на диване.

—Вся ситуация, странная и страшная. В голову ничего не лезет, кроме этого, а ты спокойно отдыхаешь.

Он сначала не понял, почему она так резко поменяла тему, но быстро встроился:

—Не думай об этом, мы на правильном пути.

Его слова подействовали как снотворное. Мозг отпустил тревогу. Глаза сомкнулись, сама того не заметив, она провалилась в сон. Сквозь дымку она почувствовала, как над ней кто-то навис, укутывая её тело в одеяло.

Глава 3. Башня

Герда проснулась от касания к плечу горячей ладони. Рука ощущалась не женской — мужской. Она нервно дёрнулась и увидела возвышающегося Власа. На его лице застыло удивлённое выражение.

— Прости. Наверное, нужно было разбудить тебя голосом, не подумал, что напугаешься.

Стало неловко, вместо ответа она разгладила помятую одежду, после сна.

Парень достал из сумки импровизированное оружие и вложил его в руку. Она осмотрела новый предмет: заточенное шило, обмотанное изолентой и тряпьём у рукояти.

— Оно легко прячется. Для одного точного удара при самозащите сойдёт.

Герда сжала оружие в руке, ощущая его вес.

— Спасибо. Только никто не отобрал бы.

Посидев ещё немного, мы спустились к остальным. Ребята были уже готовы к выходу. У стены стояли, незнакомые, металлические трубы с обмотанной для сцепления рукоятью.

Девушка оглядела изобретение.

— У вас пальцы не замёрзнут их тащить?

Сережа красовался у зеркала, поправляя маску и ответил, не отрываясь:

— Мы их на спине закрепим. Неприлично ходить в гости с пустыми руками.

Выйдя из дома, они молча направились к башне. Глядя на компанию, в голове возникала ассоциация с ниндзя. Вязаный снуд и шарф закрывали лицо до самых глаз, чтобы не обморозить щёки и нос. Торчащие волосы покрывались инеем.

Башня на горизонте всё приближалась, её детали становились видны всё отчётливее. Сооружение можно описать как: облезлый бетонный цилиндр, где ветер выл в дырах, в которых когда-то стояли окна-бойницы. Снег намёл у основания, но ближе к железной двери было вытоптано множество следов, образующих аккуратную тропу — путь паломников.

Серёжа сдвинул дверь. Скрип железа по бетону оглушил мёртвую тишину. Следом зашли девушки, замыкал цепь Влас. Воздух в помещении был спёртым, пахло ржавчиной и протухшим мясом. Сверху, через разрушенный купол, падал призрачный столб белого света. Ребята разбрелись по углам, их шаги отдавались глухим эхом.

В середине помещения стояло каменное корыто из старого бетонного жёлоба, заполненное смесью пепла и костей среднего животного. Мира зажала нос и отошла подальше от ритуального алтаря. На стене красовалась надпись на латыни.

Герда достала записную книжку и быстро переписала: De cinere sol oritur.

— Я думаю, ни у кого не осталось сомнений? — начал Серёжа.

— Нужно поскорее делать ноги, — сказала Мира и взяла меня за локоть.

Снаружи послышались нарастающие звуки многочисленных шагов. Влас и Серёжа сжали в руках трубы, а Мира осторожно выключила фонарь. Герда похлопала ребят по плечам, призывая следовать за собой и резко шагнула вглубь башни. Компания укрылась за массивным бетонным коллектором у задней стены, где когда-то крепились трубы. Щель была достаточно глубока, чтобы скрыть силуэты, если не светить прямо в неё.

Скрип двери, луч фонаря бьёт внутрь, подсвечивая столбы пепла и пыли в центре. Стоя с краю, Серёжа заметил, как в здание вошло четыре силуэта в тёплых мантиях. Жрец не отличался внешними атрибутами, но по его вальяжной стойке и отношению к своим можно было догадаться, какую роль он занимает. Серёжа выругался про себя, заметив оставленные следы ботинок на небольших участках, где лежал снег. Он медленно повернул лицо к стене, подставляя под свет только затылок, накрытый капюшоном.

Жрец заметил следы и кивнул одному из исполнителей. Тот начал методичный обход по периметру, светя фонарём в каждый выступ. Свет полз по бетону, как щуп. Герда задержала дыхание, сердце колотилось как бешеное. Луч пробежался по краю их укрытия.

В этот момент раздался новый звук снаружи. Жрец бросил последний взгляд на следы и подал сигнал рукой о прекращении. Он выдвинул кирпич в стене и достал какие-то конверты с сургучными печатями. Это не ускользнуло от внимания ребят. Исполнители прекратили поиск и направились к выходу. Дверь с глухим звуком прикрылась, заставляя комнату погрузиться в темноту.

Компания резко выдохнула и обессиленно осела на пол. Тело Герды дрожало больше от страха, чем от холода.

— Я всё ещё придерживаюсь своей мысли. — добавила Мира вслух.

На этот раз никто из ребят не был против поскорее убраться из башни. Оглядываясь по сторонам, компания вышла. Белый от снега свет ослепил на мгновение глаза до боли в голове.

— Ещё бы чуть-чуть… — начал Серёжа взволнованно.

— Не здесь. Много ушей, дома обсудим, — перебил его Влас, оглядываясь вокруг.

Некоторое время все шли молча, забрав по пути еду. После произошедшего герои поскорее хотели вернуться домой, отдохнуть и поделиться мыслями.

После ужина все мигом поднялись наверх, и каждый начал что-то судорожно, эмоционально щебетать, превращая спокойный диалог в гул из множества голосов. Еда придала сил, в голове шустрее закрутились шестерёнки. Каждый делился впечатлениями.

— И зачем мы только сунулись туда? Я же говорила, это не наше дело, — пожаловалась Мира.

Одновременно с этим Серёжа щебетал:

— Я только в фильмах видел такие алтари. Ну и жуть! А конверты с печатями? Как всё официально.

— Такие печати только верхушка ставит. Что общего может быть у культа с властью? — продолжил Влас, останавливаясь у зеркала.

 Герда неосознанно наворачивала круги по комнате в поисках ответа.

— Наверняка больше, чем мы думаем.

— Церковь и Ядро…? — задумчиво добавил Влас, тормоша свои тёмные волосы, придавая им форму.

— При чём тут культ и церковь? — добавила Мира, глядя в потолок.

— Они все одинаково сумасшедшие. Одного поля ягода. Вспомните, нашего Ерофея, — сказал Серёжа, вспоминая причитания старика. Он опустил голову и посмотрел исподлобья, изобразив бормотание.

— Хватит дразниться. Он просто больной человек.— с защитой в голосе сказала Мира.

— Да нет, он всегда был слишком религиозен. Мне Мария рассказывала, что он хранит в половицах какие-то записи и священные книги ещё с молодости. Вот чудик. А ещё, то что его дочь зовут «Мария»? Ну вы поняли, как дева Мария.

— Мы отвлеклись от темы, — проворчал Влас, потирая переносицу.

— Как раз наоборот. Может, у него попробуем спросить про культ? Только понять бы, кому или чему они поклоняются. Я так понял, они очень любят круги. Круг сгоревшего дома, башня…тоже круглая — начал перечислять Серёжа.

Я достала дневник и провела пальцами по надписи на латыни, которую успела переписать со стен.

— Наверняка она как-то поможет. Сначала разобраться бы с ней.

«Как же я скучаю по телефону. Придётся в библиотеку тащиться и надеяться на какой-нибудь переводной словарь, если их все не сожгли».

— Вы отдохните, я сама разберусь. Это не займёт, много времени, — сказала я, вставая с места и направляясь к лестнице.

Влас сделал два шага и схватил меня за плечо, останавливая:

—  Постарайся вернуться до темноты. Хорошо?

Она кивнула и собрала в бордовый рюкзак: записную книжку с ручками, шило, кипяток в термосе и керосинку.

От дома до библиотеки пятнадцать минут пешком, если идти напрямую, через обгорелые бараки. Пепелища уже припорошило снегом, но запах горелой древесины и пятна на стенах оставили след.

Герда остановилась напротив библиотеки, заворожённо глядя на здание. Оно стояло как огромный, обмороженный мавзолей. Окна на первом этаже были забиты фанерой, на верхних зияли чёрные дыры, откуда свисали сосульки.

Войдя, она остановилась, позволяя глазам привыкнуть к сумраку. Холод ощущался густым и неподвижным. Вдалеке она разглядела сгорбленную фигуру старика, плотно кутавшегося в куртку, с толстыми линзами на очках, почти неотделимого от этого места.

«Наверное, он был привязан к этому месту ещё до катастрофы.».

Герда решила не беспокоить старика, и сама прошлась по зданию. Большой читальный зал не отдавал уютом. Бесконечные стеллажи, уходящие в темноту, стояли полупустые. Книги ушли на растопку ещё в первые месяцы. Остатки лежали неровно, жалко. Мокрые бесформенные комки бумаги валялись на полу.

«Удивительно. Как оставшиеся книги не разобрали…Найти тут что-то будет непросто, придётся повозиться.», — подумала Герда, подавив комок разочарования. Но другого выхода не было.

Она подошла к секции, где когда-то была справочная литература. Стеллажи здесь пострадали меньше. Герда стала водить пальцем по корешкам, стирая иней.

«Англо-русский… Немецко-русский… Французско-русский…»

Книги были тяжёлые, некоторые от влаги слиплись в большой кирпич.

«Вот он, латинско-русский словарь. Повезло»

Она попыталась взять потрёпанный синий корешок, но книга будто вмерзла в соседей. Пришлось взяться двумя руками и дёрнуть с силой, но ничего не вышло. Тогда девушка достала своё шило, приставила его по бокам и аккуратно отколола. Раздался приятный звук, похожий на хруст льда, и книга, потеряв несколько листов, отсоединилась. Словарь был холодным на ощупь и тяжёлым, как плита.

Герда повернулась, чтобы подойти к столу, но замерла. В трёх шагах от неё, в проходе меж стеллажами, стоял человек. Высокий, в серой плотной куртке силовика — форменной одежде внутренней стражи Ядра. Мужчина наблюдал за ней уже некоторое время.

— Тут мало кто бывает, — сказал он спокойным, низким голосом. — Особенно с Периферии. И ищут далеко не словари.

Герда опасливо прижала фолиант к груди. Её мозг лихорадочно соображал:

«Легавые, черт! Бежать? Нет, догонит. Может, воспользоваться мной и неизвестно, что дальше.»

— Я тут не одна, меня ждут снаружи, — лихорадочно выпалила она, ожидая его реакции.

Люди, лишённые привычных развлечений, сходят с ума от скуки, и развлечься с простой девушкой для них — плёвое дело, особенно людям, имеющим поддержку и связи от власти.

«Силовик… сильнее меня и здоровее почти на полторы головы. Завалит, не успею опомниться. Кажется тут кроме нас никого. Даже если библиотекарь проснется, не факт, что вмешается. Боги. Думай!»

Силовик сделал шаг вперёд, и свет из окна упал на его лицо, осветив светлые блондинистые волосы. По виду он был ненамного старше её — лет на пять. Усталое, жёсткое лицо с внимательными, изучающими глазами.

— На таком морозе? Снаружи? Тебе нужно поработать над враньём. Не бойся, я не из патруля Ядра.

Девушка попыталась перевести тему:

— Тогда что тут обычно ищут люди?

— Разное. Женщины могут брать сказки для детей или любовные романы. Мужчины же… — не договорив, он улыбнулся, скрещивая руки на груди, — скажем, более взрослую литературу.

Я отвела глаза, представляя, как мужчины разыскивают среди кип книг яркие журналы из летнего сезона с моделями на обложках. Разглядывают их, обмениваются, передают…используют…

Он посмотрел на словарь в её руках и указал в угол зала, где стояла самодельная буржуйка. Из трубы, выведенной в окно, шёл едва заметный дым. Рядом стояли два кресла и стол.

— Садись к печке, если хочешь. Там чуть теплее.

Герда медленно подошла к месту. Силовик не стал ей мешать, сел напротив, достал свою книгу и погрузился в неё, демонстративно показывая, что не представляет угрозы.

Она села, разложила на столе свои заметки, словарь и зажгла керосинку. Дрожащими от прохлады пальцами открыла обложку. Бумага хрустела, угрожая рассыпаться. Пройдясь глазами по переписанной надписи, Герда стала искать значение каждого слова в фолианте. Начался поиск, прерываемый необходимостью отогревать пальцы о стекло керосинки.

De cinere — пепел, sol — солнце, oritur — восходит.

«Солнце восходит из пепла».

Она сидела, вперившись в эту фразу, пытаясь осмыслить её значение.

«Культисты поджигают дома, чтобы взошло солнце? Во имя своего бога, как подношение. Солнце — это всё, оно даёт жизнь, тепло и питание. И укрылись они в башне, чтобы быть ближе к нему. Серёжа упоминал про их любовь к кругам — может ли это быть их символом? Но ведь глава города, помимо веры, сделал солнце символом Радиана. Какая тут связь?». — Мысли проносились в голове, озаряя лицо.

— Нашла, что искала?

Она вздрогнула, покосившись на силовика, молчаливо сжимая записи в руке. Погрузившись в процесс, Герда не заметила, как мужчина сделал им горячие напитки. Он поставил металлическую кружку с дымящимся содержимым, источающим запах хвои.

— Чай из хвои, с сахаром, — сказал он и сел напротив в кресло.

Она бросила безразличный взгляд на кружку, уж точно, не собираясь принимать её от незнакомца. От него, это не ушло.

— Меня зовут Лев, — сказал он, глядя на неё. —Ты с Периферии ведь? Правильно делаете, что опасаетесь. Народные байки, во многом правдивы. Но здесь не все слепые псы Ядра.

«Это он что, на себя так намекает?»

Минут пять она молчала от недоверия. Мужчина неловко продолжил:

— Может…хотя-бы представишься?

— Герда, — односложно ответила она и выглянула в окно, пытаясь разглядеть детали пейзажа из тёмного сумрака.

«Как быстро стемнело. Обещала ведь вернуться. Теперь еще и с потемках добираться».

— Мне пора. Спасибо за компанию, — механически протараторила она, поскорее собирая бумаги в кучу.

Она аккуратно сложила их в рюкзак и погасила керосинку.

— Могу проводить тебя. Опасно одной.

Она ещё раз вгляделась в темноту, оценивая риски, и, устало вздохнув, согласилась.

«Ладно, не так плохо. Может, что интересного узнаю, вроде болтливый.»

— Разве у вас на Экваторе нет своей библиотеки?

— В самом Экваторе нет, только в Ядре. Однако она частная.

Подходя к выходу, дверь вдруг резко распахнулась, и из темноты ко мне быстро потянулась рука, заставляя встать за чужую спину. Испугавшись, я не сразу узнала Власа.

Лев недоумённо посмотрел на нас и подошёл ближе.

— Твой знакомый? — спросил Лев, глядя на меня сквозь Власа.

Ответили вместо неё.

— Да. А ты зачем идёшь за ней? Что-то сделала?

— Нет, не мог даму оставить добираться по сумеркам. Тебе не стоит отпускать её без сопровождения, — посоветовал он, закрывая входную дверь библиотеки.

— Мы уходим, — поспешно добавил Влас и двинулся меж бараков. Я почувствовала напряжение в его голосе.

— Увидимся, Ге-р-да, — проговорил Лев, по слогам произнося моё имя, как будто пробуя на вкус. Он улыбнулся и ушел в темноту, пока полностью не скрылся.

Догнав Власа, я зашагала рядом. Всю дорогу мы молчали. Герда всё думала, как начать разговор, но он избавил её от этого.

— Ничего тебе не сделал?

— Нет, просто хотел проводить.

— Просто проводить… и ты согласилась?

Я помолчала с минуту и продолжила:

— Он не был похож на плохого человека.

— Герда, я тебя не узнаю. Мы ведь не знаем, что у людей в голове. Они могут улыбаться нам, говорить приятные вещи, а сами подливать яд в стакан или пользоваться, когда наше внимание ослаблено. К тому же военный, только с виду правильный.

«Он снова это делает. Принимает меня за дуру. Я что для него маленькая, чтобы отчитывать? Почему я вообще слушаю его…», — мысли покатились лавиной, раздражение всегда зарождалось автоматически, если кто-то пытался ограничивать свободу или относился с недоверием.

Единственное, что заставило её успокоиться, мысль о том, какого было Власу:

«Ему пришлось идти за мной, едва разбирая дорогу. И все из-за того, что я засиделась до сумерек.»

—  Ладно, прости. Мне и правда стоит быть осторожнее. Я не подумала.

Его лицо озарилось удивлением и привычной теплотой. Я не видела его улыбку сквозь маску, но чувствовала её.

— Тебе удалось расшифровать запись?

— Да. Расскажу всё, как придём.

Зайдя и не обращая внимания на других, мы поднялись на второй этаж к остальным, чтобы поскорее всё рассказать. Герда не стала упоминать Льва и, показав записи, кратко изложила свои мысли по этому поводу.

— Поджигание — это одно из подношений Богу. Но тут не складывается самый главный кусок: как власть связана с ними?

Ребята замолчали, переваривая информацию, все что-то обдумывали у себя в голове.

Внезапно тишину нарушил громкий, отчаянный крик Марии. Мы переглянулись и быстро поспешили вниз. Спустились и остановились возле столпившихся. Все смотрели в одну сторону — за занавеску, где спал старик. Оттуда доносился сдавленный звук. Не плач, а скорее прерывистый, хриплый стон, будто у кого-то вырывают внутренности.

Маленькие силуэты осторожно заглядывали за штору. Двойняшки прижались друг к другу, глядя широко открытыми, непонимающими глазами на мать, которая пыталась проглотить своё горе, чтобы не напугать их. Жёны рабочих перешёптывались у печки — их мужья ещё не вернулись с поручений из Ядра.

Герда медленно прошла вперёд. Влажный холод пробирал до костей. Она взяла под руку двойняшек и отвела их подальше от ужасного зрелища, закрыла занавеску от посторонних глаз, оставив Марию для прощания с отцом. Герда отправила их ближе к буржуйке и уложила спать, но никто из них долго не сомкнул глаз.

— Почему дедушка не встаёт? Он теперь на небе? — спросила Ника.

Герда поправила на них одеяло, касаясь маленьких, острых плечиков.

— Там ему будет лучше. Это место, где тепло и светло.

— Тогда почему он не взял нас с собой? — пробормотал Ник. — Там же хорошо, а тут холодно и мама плачет.

— Он не мог этого сделать. Туда ходят по одному, это очень длинная дорога.

— Это мы виноваты, что мало дров принесли. — Ника приподнялась на локте, в детских глазах плеснулся ужас. —А он всё кашлял…он же старенький, ему тепло нужно.

Герда погладила её по макушке.

— Нет… он ушёл, потому что его тело устало жить.

Они замолчали, но не засыпали, неровно дыша.

— Тётя Герда, а когда умрём мы, нас тоже завернут и…того? Закопают…там же одиноко, под землей.  — прошептал Ник.

Герда ощутила иглистые мурашки.

— Вы будете жить долго-долго и вырастете большими и сильными.

Веки двойняшек начали слипаться. Девушка сидела неподвижно, пока их дыхание не стало глубоким и ровным, а маленькие ручки не разжали хватку на её рукаве. Она осторожно высвободилась, накрыв их одеялом повыше. В тусклом свете их лица казались фарфоровыми.

Мария вышла из-за занавески и села у печи. Герда села рядом и положила руку на её сведённое судорогой плечо. Никто не проронил ни слова.

Когда настало время ложиться спать, Герда долго ворочалась в кровати — мысль о том, чтобы спать в одном доме с трупом, её не утешала. Омовение тела и похороны — только завтра, и нужно было помочь с этим. Мира, лежащая рядом, тоже долго ворочалась. Но усталость взяла своё, и Герда провалилась в сон.

Она очнулась не в доме, а в том же читальном зале библиотеки. Но книги на полках горели. Пламя съедало переплёты бесшумно, черня страницы и превращая их в угольные свитки. В центре, за столом, сидел Ерофей с ужасающим, пронзительным взглядом.

— DE CINERE SOL ORITUR.

 Пламя книг потянулось к нему, обвивая его сухие руки, как послушные змеи.

— Ядро даёт приказ. Координаты следующего на очереди дома — полного лишних ртов. Они называют нас обезумевшими, чтобы вы не увидели в нас инструменты. Я сам поджёг три дома. Видел, как истерят люди, цепляются за жалкую жизнь и жмутся к заколоченным окнам, как матери кричали, умоляя спасти детей. Это было нашей жертвой ради утерянного Солнца.

Старик подошёл к ней вплотную. От него воняло дымом и кровью.

— Ты слишком много знаешь, так отчаянно ищешь ответы… для чего?!— его рука, обвитая пламенем, потянулась, чтобы коснуться её волос.

Герда рванулась, задыхаясь. Распахнула глаза — уже в доме. Она лежала на своём месте, сердце хотело вырваться через горло. Сон был настолько ярок, так врезался в сознание, что граница между явью и кошмаром стёрлась. Девушка огляделась, вокруг все спали. Она покосилась за занавеску, где лежало тело старика.

Обмывать тело Ерофея никто не предлагал. Мужчины занимались ямой — не так просто было пробить мёрзлую землю на два метра вглубь. Жёны рабочих не считали его близким и сторонились, переложив ответственность на хозяйку дома.

— Ты же его дочь. — все твердили они.

 Мария с опустошённым взглядом сама пошла заниматься телом, но, уговорив Миру, девчонки решили помочь ей.

Они принесли таз с талой водой и поставили возле старика. Тело лежало на тряпках — маленькое, ссохшееся, внешне напоминающее пергамент, натянутый на решётку костей. Мира побледнела, стиснула зубы и, сдерживая тошноту, принялась за работу вместе с подругой. Герде было страшно мыть труп — по большей части из-за страха, что он может схватить её и продолжить сюжет кошмара. Девушка всматривалась в его белые, покрытые пеленой глаза, неосознанно оценивая наличие жизни.

Они перевернули холодное, негнущееся тело на бок, чтобы отереть спину. И тогда она увидела — высоко на лопатке — татуировку: схематичный, чёткий символ солнца. Такой же символ, что на башне. Знак культа и предателя, что жёг дома своих же соседей по приказам Ядра.

У Герды похолодели пальцы. Тряпки упали. Девушки переглянулись, читая мысли друг друга, но закончили дело, обещая обсудить это позже.

Похороны были быстрыми и безликими. Тело завернули в ту же простыню, на которой он умер, и понесли на кладбище за окраиной — поле, усеянное безымянными холмиками, где могилы копали в мёрзлой земле. Народ отпевал себя сам — бормотанием и слезами, без священника. Глыбы мёрзлой земли с глухим стуком начали падать на простыню. Мария плакала громко, безутешно — похороны разрешали слабость. Дети, почувствовав настроение матери, тоже разревелись, их испуганный плач смешался с завыванием ветра.

Герда смотрела на яму, но перед глазами у неё стояло не лицо старика, а татуировка. Когда они шли обратно, она больше не чувствовала страха. Он сменился леденящей, чёткой яростью к Ядру.

Глава 4 Новая вера

После церемоний меня не могли покинуть мысли о старике. Тихий дед был одним из поджигателей. И умер он, унеся эту тайну. Взгляд останавливался на его комнате, где лежали жалкие пожитки. Он жил с ними под одной крышей. Спал, ел, молился своим бредовым идеям. Всё это не укладывалось в голове.

Мужчины и парни после случившегося ушли на работы — подальше от тоски и давящей тишины. Сегодня было очередное черновое дело на окраине Ядра — расчистка завалов.

Вчера на пункте выдавали картошку, и, поужинав вкусной её частью, от неё остались лишь очистки. Картофельные очистки Герда чистила для вечерней баланды. Сидя на низком табурете у слабо теплящейся печи, ножом снимала тончайший слой кожуры и грязи. Каждую очистку нужно было использовать максимально. Руки двигались сами, а мысли складывались в мозаику.

«Они хотят убить нас всех. Для них мы балласт, лишние рты. Периферия — гнойник, который надо выжечь. И культ — их калёное железо».

Она посмотрела на Нику и Ника, играющих во что-то незамысловатое. На Марию, которая штопала дырявые носки, оценивая свою работу сухими, красными глазами. Нож в руке Герды на миг замер. Чистая, яростная ненависть охватила её, глаза опасно заблестели красным в пламени огня. План, сырой, безумный, начал обретать контуры в образах, как вспышки в темноте. В голове заиграли образы о захвате власти Ядра и его подчинении. Но где-то в глубине души что-то сопротивлялось. Он был отчаянным и вёл лишь к резне, где взбунтовавшаяся, плохо вооружённая и истощённая Периферия будет просто перемолота под натиском силы.

«Но даже если выйдет — что потом? Установление новой, идентичной диктатуры? Замкнутый круг. Нет, нам не нужна власть, только справедливость. Чтобы нормированная еда зависела не от сектора, а от вклада и нужды. Как там было? От каждого по способностям, каждому по потребностям», — подумала она, пытаясь вспомнить, откуда выцепила цитату.

Мысли унесли её на страницы школьных учебников про историю коммунизма. И перед глазами всплывали знакомые образы и характеры. Как сияли глаза старого преподавателя истории, разглагольствующего о любимой теме. Кабинет истории, скучающие лица одноклассников. Ей нравилось сидеть на его уроках. Было странно думать, отчего глаза мужчины так горели. Почему в учителе, живущем на небольшой оклад, жизни больше, чем у вечно раздражённого директора школы. Если человек горит чем-то, его даже слушать интересно — будто он может заразить голову своими домыслами и оставить свое зернышко в почве чужого сознания. Счастье отчасти исходит из богатства души, отдачи своему делу и честной любви к нему.

Рассуждения прекратились с острой болью в пальцах. Задумавшись, вместо очистков она срезала слой кожи на пальце.

Тяжело вздохнув, я встала с табурета, подошла к ведру, промыла рану холодной водой и поднялась на второй этаж в поисках бинтов или пластыря. Глаза задержались на комнате старика. Пока все были заняты делом, она юркнула туда, закрыв за собой дверь.

Герда опустилась на колени, пробуя выдвинуть потемневшие доски.

Одна из них, рядом с местом, где стояло кресло, шаталась едва заметно. Ногтями она подцепила край доски и приподняла. Под ней лежала аккуратная, завёрнутая в тряпицу записная книжка, серебряный крестик и Библия. Дрожащими руками она развернула первый лист побуревшей бумаги. Почерк был тонким и порывистым. В записях указан Орден Солнца и наброски символа. Пролистав записи, она внимательнее вчитывалась в текст, написанный от лица Ерофея:

«Холод пришёл не сразу. Сначала был огонь — слепящая полоса на небе, осветившая ночь. Потом — удар. Мир содрогнулся в конвульсиях. Океан вздыбился, а небо затянуло пеленой пепла, которая не пропускала свет, но несла смертельный холод. Наступала ударная зима.

Выживали мы кучками. В бункерах и обгоревших заводах. Возвращаясь в прошлое, я вспоминаю свои учения. Будучи учёным-библеистом и историком религий с кафедры университета, последние годы я глубоко изучал символизм света в гностицизме и труды отцов церкви. Мой сын, Аркадий, часто был подле меня. Внимательно слушал мои размышления, взятые из старинных фолиантов.

Но в нём с детства была заложена увлечённость политикой и властью. Всё свободное время сын изучал политологию, менеджмент, историю и экономику. В хаосе, где другие видели конец, он разглядел возможность внедрить новые правила. Чудом мы с ним попали на собрание выживших среди бывшей власти разрушенного города. Встреча была похожа на сходку зверей, загнанных в клетку. И тогда сын сделал уверенный шаг и предложил свой вариант построения системы.

Все доступные ресурсы сосредоточить в одних руках для планового распределения. Те, кто может добывать, защищать, строить и лечить, — в приоритете. Остальные получат столько, сколько останется, чтобы поддерживать в них жизнь для будущего воспроизводства. Многие из присутствующих задумались над его словами. Он долгие месяцы, благодаря знаниям, помогал им построить существующую систему и скоро заручился доверием и поддержкой. Так родился образ Ядра. Цитадель основалась в самом крепком здании — бывшем торговом центре с подземными складами. Вокруг структурировались поселения. Происходило масштабное распределение семей. Таким образом, образовались существующие районы: Ядро, Экватор и Периферия. Сам город переименовал себя в Радиан. Круги стали кастовой системой, и переход между ними был почти невозможен. Я видел, как сына поглощала власть и насколько он отдалился от меня. Но однажды он пришёл ко мне с проблемой. Всё дело в том, что каркас стоял, механизм работал, но в нём не было души.

Люди на Экваторе трудились из страха, а на Периферии умирали от отчаяния. Система грозилась рухнуть от массовой апатии. Аркадий планировал скрепить людей самым надёжным клеем человечества — верой. Вспомнил об отце, моих рассказах о Солнце, что так подходило под контекст реалий мира. Эта идея показалась мне абсурдной, но я не мог потерять сына. Мне нужно было ненавязчиво натолкнуть его, попытаться вразумить, предупредить о том, что власть погубит его. Так я думал, принимая решение.

— Отец, — сказал Аркадий, глядя на меня. — Мне нужна твоя помощь. Людям нужна надежда на будущее. Прошу, помоги мне донести её до них через твои учения.

С моей помощью создался культ Солнца. Они проповедовали в массы идею о новой религии. Идеалы многих о существовавших ранее религиях пошатнулись. Вера в доброго и всемогущего Творца плохо сочеталась с реальностью ледяного ада, где люди умирали от голода. Я вводил новую религию постепенно, приводя популярные примеры из истории.

— Вспомните истории про Фимбулвинтер, великую зиму из скандинавских мифов. Три года без лета, снег со всех сторон — это было предвестие Рагнарёка, гибели богов и возрождения мира. Или египетскую ночь, когда бог Ра покидал небосклон и чудовище Апоп пыталось поглотить свет. Каждое утро жрецы молились о его возвращении.

— Помните зиму после падения Фаэтона в греческих мифах? Юноша, который не справился с колесницей Солнца и упал на землю, неся огонь и потоп. И мир погрузился во тьму, пока боги не восстановили порядок.

Я брал мифы со всех уголков планеты и показывал в них единый архетип, где наступала тьма и только с верой люди возвращали свет. И говорил о том, что легенды были не выдумкой, что история циклична, поэтому нам стоило бы поучиться у предков.

— Солнце всегда возвращалось. Из жертвы Бальдра рождалось новое солнце! Ра каждый день побеждал Апопа, а новый Фаэтон снова поднимал колесницу! — громко и чётко произносил я, стоя у кафедры в церкви.

— Мы те, от кого зависит его возвращение. Наша вера и способность сохранить в себе человечность — это и есть топливо для возрождения.

Эти идеи, как капли тёплой воды на снег, стали растапливать отчаяние масс. Аркадий видел в них гениальный инструмент социальной инженерии. Люди собирались и пели простые гимны о свете и стойкости — это создавало ощущение общности и смысла. Они поверили в новую религию, так как та давала ясность в суматохе.

Церковь стала выделять сумеречников — тех, кто воровал у своих, демонстративно пропагандировал и призывал людей не верить в новые заветы, мародёрствовал и нарушал порядок. В моей голове всё звучало хорошо и логично. Их объявили носителями тьмы. С ними боролись, презирали и боялись.

Но очень скоро моя доктрина столкнулась с суровой реальностью. Создался тайный Орден Солнечного Пламени. Те, кто выполнял миссию по ликвидации сумеречников, которые обустраивались в отдельных домах. Для ордена поджечь дом сумеречников было не убийством, а актом милосердия и очищения общества. Время шло, запасы заканчивались, а в городе по-прежнему было огромное количество людей

Я начал замечать, что поджоги стали проводиться намного чаще и концентрировались только на Периферии. Задав вопрос сыну, он отмахнулся от моих слов. И тогда я догадался: орден превратился в карательную организацию по сокращению населения.

Люди на Экваторе и в Ядре почти не бунтовали, потому что поджоги сосредоточивались только на Периферии и их не касались. А Периферия была беспомощна, но верила в сказки Ядра про борьбу с ложными поджигателями. Власть могла публично осуждать эти акты, проводя показательные суды, сохраняя видимость справедливости. Культ из религии спасения всех превратился в религию спасения избранных за счёт уничтожения остальных.

Светлая идея, попав в руки циничного прагматика, стала эффективным оружием. И самое страшное, что этим прагматиком стал мой сын».

Текст обрывался. В голове Герды сложился пазл, который так долго витал в сознании.

«Ерофей не виноват… Он не поджигал дома, его просто обманул собственный сын и, видимо… сослал на Периферию. От потрясения старик сошёл с ума и поэтому стал бормотать чушь».

Услышав закрывающийся звук уличной двери, Герда забрала записную книжку старика, поставила половицу на место и вышла из его комнаты. Потом перебралась в место, где они обычно собирались с ребятами, и быстро спрятала его дневник под диван.

Мужчины вернулись рано, и, спустившись на первый этаж, она заприметила, что на столе стояли принесённые ими корнеплоды — точнее, средние редисы и немного моркови, а также странная на вид кудрявая капуста. Собрав очистки в кучу, Герда передала их одной из женщин для приготовления.

Герда и Мира молчаливо поздоровались с Власом и Серёжей. Девушка решила с ходу не загружать ребят рассказом про записи старика, позволив им пообедать в спокойной обстановке и отдохнуть от работы.

Пошёл процесс слаженной работы. Нормальных ножей в доме всего несколько, поэтому было лучше не вмешиваться в готовку женщин. Умелые руки очищали корнеплоды, шинковали и добавляли в кипячёную воду. Следом в ход шли картофельные очистки и кудрявая капуста. Параллельно с готовкой они обсуждали очередную бессмысленность и смеялись, кажется, над всем на свете. Когда исчезла всемирная паутина социальных сетей, всё равно как-то находились ежедневные темы для обсуждения. После распределения Герды в дом Марии неумолкающие беседы и смех утомляли, но после полугода жизни стали привычными.

Ко мне подошла Мира и наклонилась ближе к уху, чтобы слышала только я:

— Постыдились бы. Второй день с похорон, а они щебечут как дрозды на черешне.

— Ага, зато на Марии лица нет.

Я снова перевела взгляд на женщин. Те уже созывали всех на ужин. Подумала:

«Может, и правильно делают — не унывают. Все уже смирились. Интересно, какие отношения были у Марии с братом. Попробовать бы аккуратно расспросить её об их семье, разговорить».

Получив свою порцию, я поудобнее устроилась возле компании и молчаливо делила с ними трапезу. Задержав взгляд на девочке, я улыбнулась. Ника с испугом смотрела на свой первый упавший молочный зуб в тарелке. Она потрогала место, где он крепился, и с детским ужасом посмотрела на Марию.

— Мама, посмотри! Я скоро буду без зубов, как дедушка, — сказала она, протягивая молочный резец.

— Нет, Ника, ты просто растёшь. Это временный зуб, скоро на его месте вырастет другой.

— А я смогу свистеть, как дядя Серёжа? Он пытался научить, но у меня не получилось, — спросила она, ковыряя образовавшуюся ямку во рту.

— Сможешь — сказала Мария, вынимая её руку ото рта.

Мы одновременно перевели взгляд на Серёжу, а Влас легко толкнул его в плечо:

— Когда ты успеваешь детей чему попало учить? Мы же вместе всегда ходим.

—  А вдруг ей нужно будет подать сигнал бедствия? — парировал он, допивая бульон.

— А что, громкий крик не подойдёт?

— Вы не понимаете, свист слышен в десятки раз дальше. Че пристали? Уже доели?

Ника ходила по дому и горделиво показывала каждому свой резец, неся его в маленьких ручках, как ценный артефакт. Она, издеваясь, показала брату язык, ознаменовав себя как более взрослую, нежели мальчик. У того все зубы были на месте. Его это повеселило. Ник подождал, пока сестра отвернётся, и залез ложкой в её недоеденную порцию, подъедая с тарелки, пока та была занята. Я смотрела на всё это, и в душе разрасталось что-то тёплое.

После трапезы, подгадав момент, когда Мария осталась одна, я осторожно подошла к ней и предложила помощь. После согласия я встала рядом, помогая ей с посудой. Гул голосов, споры у печки, сдавленный кашель создавали фоновый шум, идеальные условия для разговора.

— Двойняшки растут, но всё такие же непоседы, — начала я, поглядывая на Марию.

— Что поделать, энергии у них на десятерых.

— Наверняка в тебя пошли? Или в отца? Ты редко о муже упоминаешь.

— Не о чем говорить, — Мария махнула тряпкой.

Герде стало неловко. Стал слышен только звук трения тряпки о посуду.

— А характер — в деда скорее. Упрямый был. До последнего даже от лекарств отказывался.

Герда повернула голову, краем глаза наблюдая за профилем женщины.

— А Ерофей всегда таким был?

— Таким безумным? Нет, отец до всего этого был другим человеком. Сидел всегда с книгами и мог рассказывать разные истории за обедом, — в её голосе впервые прорвалась нота ностальгии, но она продолжила. — Мы с братом у ног его сидели, слушали про древних царей, звёзды, про солнце. Ты не представляешь, как он любил истории.

«Да уж, могу представить».

— Ты не говорила, что у тебя есть брат. Ему тоже были интересны все эти… истории?

Тень прошла по лицу Марии. Она стала тереть ту же самую, уже чистую миску, до скрипа.

— Аркаша тоже любил рассказы отца. Он всегда задавал много вопросов, отец смеялся, но никогда не обделял его ответами.

— Я тоже часто вспоминаю прошлое. Одной сложно, как ни крути. Не хочешь взять двойняшек и навестить его? Уверена, он соскучился по своим племянникам.

— Ему сейчас точно не до скуки. Дел в Ядре всегда много, — проговорилась она, сдерживая эмоции. Голос её стал тише.

Герда промолчала, дав Марии собраться с мыслями и рассказать больше.

— Он не поддержит. Брат всегда был практичным. Только его одарённость работает не в нашу сторону.

Она отложила миску, уставилась в ледяную воду.

— Самое обидное, что отец с пеленок обожал его. Они могли часами сидеть над картами или старыми книгами, спорить о чём-то из истории, о том, как устроены империи. А я… была девочкой. Милой и послушной. Мама всегда учила меня шить, готовить и быть послушной. Я так завидовала, хотела, чтобы отец и на меня так же посмотрел, как на сына. Не с умилением, а с уважением. Чтобы спросил моё мнение.

Мария с силой протёрла ложку, пытаясь стереть воспоминания.

— А после катастрофы это стало ещё заметнее. Аркадий организовывал людей, строил связи. Отец смотрел на него как на продолжение себя. Был так горд за сына. Они воплощали свои книжные идеи в жизнь, пока я ухаживала за мамой, умиравшей от воспаления лёгких, и растила детей.

Женщина горько усмехнулась и смахнула скатившуюся слезу. Мария говорила долго и безудержно, почувствовав, что должна выговориться.

— Хах…а потом, когда образовался Радиан, и брат вошёл в совет, отец был на седьмом небе. «Видишь, Маша? Какого я сына вырастил? Он спасёт нас всех!»

— Я часто приходила к Аркаше, разговаривала с ним, и его мысли меня пугали. Он сильно изменился, я же чувствую! Как можно так жестоко разделять людей по категориям?

— Потом они повздорили?

— Слабо сказано. Отец наконец-то прозрел и увидел, что выросло из его золотого мальчика, что тот сделал из его светлых мыслей. Никогда не слышала, чтобы он так громко кричал.

Мария замолчала, перевела дух и произнесла следующую фразу как констатацию факта.

— А на следующий день объявил, что отец, ввиду его сумасшествия, будет переопределен на Периферию.

Мария резко выплеснула воду из таза в помойную бочку и ушла. Разговор был окончен. Всё сказанное висело в воздухе тяжёлым туманом.

«Почему ты пошла за отцом? Да еще и с детьми. Наверное, как и в детстве пыталась получить расположение отца своим послушанием и верностью. Как же это знакомо.»

Ей было впервые так неловко слушать Марию, появлялось мерзкое чувство, что она вмешивается в личную семейную хронику.

Позднее, поднявшись в свой уголок, я достала записи Ерофея и передала их ребятам. По мере погружения в текст у каждого по-своему менялось выражение лица. Дочитав запись, Влас потёр глаза. Чтение в полутьме, стало причиной головной боли. Мира вглядывалась в листы, а Серёжа о чём-то задумался, почёсывая рыжую макушку.

— Мы что, снова в гости идём?

— Погоди ты, Рэмбо, дай подумать, — сказал Влас, нервно постукивая пальцем по дивану.

— Что тут думать? К этому Аркадию нужно идти, пока он нас тут всех не порешал, — сказала Мира, заново бегая глазами по записям.

— Как у вас всё просто. Злой дядя подобреет, распустит культ, поцелует в лоб и даст по пачке конфет, — Сережа хлопнул в ладоши.

—Нужно собрать доказательства того, что именно он орудует Орденом, и доверить дело народу, — сказала я, встав на сторону Миры.

— Да вы помешались? Это чертово Ядро. Шансы выполнить это и не попасться равны… дайте как подумать… примерно, нулю! — выплеснул Серёжа и покрутил у виска.

— Если не мы, то кто? Я не хочу проснуться посреди ночи, задыхаясь от дыма, в горящем доме! — сказала Мира с требованием в голосе. — Или жить с чувством, что скоро придёт твоя очередь.

Она запустила холодные пальцы в волосы, массируя виски.

— Заберём мы эти доказательства, и что дальше? Думаете, люди поверят нам? Влас, скажи же! — взволнованно бросил Серёжа, переводя взгляд на друга.

— Если удастся получить записи с его печатями и списками о проделанной работе культа, то можно будет предоставить доказательства и хотя бы посеять у всех сомнения, как сказала Герда. Только к чему это в итоге приведёт? Тут два варианта. В лучшем случае его свергнут и орден распадётся. А в худшем восставшие будут в основном из Периферии, и тогда с помощью военных всех просто перебьют, как и планировалось Аркадием. В итоге мы выполним его план, только быстрее, — начал делиться мыслями Влас.

— Экватору не выгодно поднимать восстание. Они живут лучше, и им нет дела до событий на Периферии. Им же будет лучше, если нас перебьют, — сказал Серёжа, ударяя кулаком в стену, так что с неё посыпалась пыль.

— Раз Аркадий отдаёт приказы культу о поджогах на Периферии, станет ли он трогать дом, в котором живёт его сестра и племянники? Он ведь не монстр?

«Понять бы, о чём сейчас думает Аркадий. Чего он добивается этим? Какие чувства он испытывает к Марии? Если подумать, он отправил на Периферию только старика, потому что тот говорил много лишнего. Но ведь Мария сама проявила желание переехать вместе с отцом. Фактически Аркадий не выгонял её из Ядра».

Мы молчали, думая о своём. Глаза слипались, и текст превращался в мазню. Было видно, как измотаны ребята, поэтому не придумали ничего лучше, как лечь спать. Спустившись вниз, я умылась и легла на своё место, откладывая проблему на завтра. Сама не заметив, я быстро заснула.

Глава 5. Оскал.

Новый день порадовал тем, что у всех был выходной, поэтому Герда предложила развеяться. В моменты неопределённости она часто прогуливалась вне дома. Самим ребятам тоже не хотелось оставаться в четырёх стенах.

Выйдя из жилья, компания направилась в сторону границы, ближе к центру. Дом Марии находился между Экватором и Периферией. Бесцельно бродя, они сами не заметили, как заблудились в лабиринте заснеженных проходов между высокими кирпичными корпусами бывших цехов.

— Кажется, мы проходим эту трубу уже два раза, — проворчала Мира, потирая замёрзшие щёки.

Подходя к подворотне, на нас выбежал мужчина, едва не столкнувшись. Выронил консервную банку с тушёнкой и выругался, поднимая её. Наклонившись, стало отчётливее видно ещё пару таких. Незнакомец почти бегом направился вглубь заброшенной промышленной зоны, к громадине холодильных цехов.

— Куда это он? — проговорила Мира, провожая его взглядом.

— Не знаю. Может, просто чокнутый? — скучающе ответил Серёжа.

— Проверим?

— Нам проблем мало? Помнится, мы развеяться вышли, а не новые… — начал Влас, но его уже никто не слышал. Ребят охватило любопытство, и они двинулись следом за мужчиной, шагая на расстоянии и прячась за углами ржавых цистерн. Влас закатил глаза и поспешил догнать их.

Мужчина скрылся в огромном проёме разбитых ворот. Войдя внутрь, до них донёсся человеческий гул — приглушённый рокот голосов. Компания прижалась к стене, скользя вдоль неё, пока не нашла точку обзора за грудой старых конвейерных лент. Зрелище заставило кровь застыть в жилах быстрее любого мороза.

В центре зала, на бетонном пятаке, была огорожена территория — старыми автомобильными шинами, ящиками, натянутыми тросами. Вокруг импровизированной арены теснились люди. Лица, освещённые дрожащим огнём, искажены азартом, жадностью и жаждой зрелища. В этом месте можно было разглядеть мужчин в прошитых утеплителем куртках рабочих Экватора, несколько человек в форменных поддёвках младших офицеров стражи и даже женщин в относительно целых шубах. Масса что-то кричала и спорила, передавая из рук в руки продовольственные пайки.

На арене стояло двое. Первый — огромный бородатый мужчина, чем-то похожий на медведя. В стёганке, перетянутой ремнями, и с ломом в руках. Его противник — тщедушный парень лет двадцати, с лихорадочным блеском в глазах и зажатым в кулаке обломком арматуры.

— Давай, лапуля! Покажи этому увальню, где раки зимуют! — орал кто-то из толпы, заставляя других рокотать.

— Мишаня, дави его! На тебя два пайка ставлю! — неслось с другой стороны.

Мужик двинулся вперёд, издавая рёв. Его удар ломом был силён, но парень отпрыгнул, и арматура со скрежетом чиркнула по полу. Медведь гнал его по кругу, нанося размашистые удары, от которых тот уворачивался на последнем издыхании. Когда силы покинули парня, лом угодил ему в бок. Раздался глухой, влажный хруст, после которого парень обхватил себя и затих, судорожно дёргаясь. Он откашлялся кровью, марая бетон.

Толпа взревела. Одни — в восторге, другие — в ярости от проигрыша ставок. Герда смотрела, и к горлу подступала тошнота. Они попали на подпольный рынок, где ставкой были люди, а плата за победу — еда, лекарства или доступ к теплу.

— Надо уходить, — прошептал Влас, хватая ребят за рукава. — Если нас найдут…

Но было поздно. Свет пролился, ослепив глаза, и люди перевели на них оценивающие взгляды. Ребята стушевались, поспешив уйти, но им помешал амбал, загораживая выход.

— Новенькие? — сипло спросил один из мужчин. — Вас не учили, что за любое представление нужно платить? Или вы пришли поработать? — надавил он, подойдя к компании.

Парни инстинктивно шагнули вперёд, прикрывая девчонок.

— Хо-хо, так вы боевые? Отлично, у нас таких любят, — усмехнулся громила, подзывая своих.

Через толпу их грубо поволокли к закутку за ареной. Серёжа попытался вырваться, но получил кулаком по почкам и, скрючившись, рухнул. Мира впала в истерику. Попыталась двинуться к Серёже, но её оттащили. А Влас с Гердой лихорадочно соображали, оглядываясь по сторонам в поисках решения.

— Отправим девчонку в бой. Ты выглядишь покрепче. Красотка, — присвистнул громила, оглядывая Герду и кивая своим товарищам, чтобы те забрали её. — Такого зрелища у них ещё не было.

— НЕТ! — крик Власа был полон ярости. Он высвободился и с силой ударил державших его мужчин, заставляя их упасть. К нему сзади подбежали другие и ударили его по спине, так что он повалился на колени, и следом — ногой по животу, заставив Власа согнуться пополам.

Придя в себя, Серёжа попытался вмешаться, но получил короткий удар локтем в челюсть и рухнул без сознания. Миру захватили сзади и заломили руку так, что кость хрустнула, и она вскрикнула от боли. Герда потянулась к Власу, оценивая, как он, но её больно оттащили назад.

Друзей, как мешки, затолкали в тёмную вонючую боковушку — каморку без окон. Дверь — тяжёлый железный лист — захлопнулась с оглушительным лязгом. Влас в темноте нащупал потрёпанного Серёжу и проверил его пульс. Мира, стиснув зубы, держалась за вывихнутое плечо. Сквозь толстые стены доносился рёв толпы. Они кричали имя — «Барс!». Влас бился в дверь кулаками, пока они не превратились в кровавое месиво. Он кричал, угрожал, требовал выпустить их. Но ответа не было. Парень чувствовал, как что-то внутри него рвётся на части, — ужас абсолютной беспомощности. Ничего не мочь — невыносимо. Ужасные сцены проносились в голове, Влас был готов ломать свои кости, лишь бы выбраться, но Мира вовремя остановила его, чтобы он не покалечился сильнее.

Герду волокли к ограждению арены не церемонясь. Руки охранников больно впивались в плечи. Силы были ничтожны по сравнению с хваткой мужчин.

— Раздевайся до пояса и быстро! — рявкнул один из них, толкая её в закуток, где катмен готовил очередного бойца.

Охранник рванул её застёжки на куртке. Холод ударил по коже, заставив вздрогнуть. Рёв толпы нарастал, сливаясь в сплошной гул. Противника уже выводили на арену.

— Следующий бой! — прогремел голос распорядителя. — Барс против новенькой! Уважаемая публика, ставьте ставки!

Её толкнули в спину. Свет факелов на миг ослепил. Десятки глаз впились, когда она встала на арену. В воздухе витала вонь крови, пота и возбуждённой толпы.

— Баба!? — пронеслось по толпе. Раздался смех, свист и одобрительные выкрики, от которых нарастала злость.

Барс осклабился, пощёлкал кастетом по ладони. Его взгляд скользнул по тонкой фигуре, и он состроил гримасу победы от лёгкой добычи. Она отступила к самому краю, спиной ощущая обледенелые шины. Мысли метались, дрожь не прекращалась.

«Силой его не победить. Сейчас бы моё шило. Почему ему дали оружие, а мне нет?».

Барс двинулся не спеша, сделал ложный выпад, я отпрыгнула и поскользнулась. Толпа взревела. Противник атаковал по-настоящему — размашистым ударом сбоку. Я успела пригнуться, и кастет со свистом пронёсся над головой. Тело заныло. Левая рука вцепилась в мои волосы, дёрнув на себя. Боль оцепенила, по виску побежала кровь. Я инстинктивно сжала его запястье, пытаясь выкрутить, но сила была подавляющей. Дыхание, пахнущее гнилью, обожгло ноздри.

— Сломаю тебя, сука, и выброшу, — прошипел он прямо в ухо.

К глазам подкатывали слёзы — от вони и боли.

Оглядывая толпу, взгляд задержался на знакомом силуэте, вошедшем в помещение.

«Лев?» — почудилось в сознании, когда в глазах начало темнеть. Наши взгляды пересеклись. Надежда придала сил. Я попробовала подать знак.

— Герда, — различила я своё имя на его губах. Тот не стал медлить, достал из куртки пистолет ТТ и выстрелил в потолок, заставляя толпу замолчать, а противника вздрогнуть и замереть. Головы обернулись к источнику звука.

Он стоял на небольшом возвышении у разваленной лестницы. Дымок медленно вился от ствола старого оружия в его руке. Лев медленно пробирался к арене, пока толпа, как подкошенная, расступалась перед ним. Шёпот прокатился волной.

Мужчина шагнул через ограждение шин, заставив Барса отойти на несколько шагов. Затем повернулся к распорядителю.

— Заканчивай этот цирк. Немедленно, — голос Льва разрезал тишину, как лезвие.

— Ты кто такой, чтобы… — начал распорядитель, но голос дрожал.

Лев, не опуская пистолета, достал из внутреннего кармана потрёпанную книжку — удостоверение в кожаной обложке с вытесненной печатью: стилизованным солнцем и аббревиатурой СБР — Служба Безопасности Радиана.

— Представитель правоохранительных органов, — сказал Лев с интонацией неоспоримой власти. — Этот объект, — он повёл рукой с пистолетом, описывая круг, — и присутствующие будут занесены в протокол как участники несанкционированного сборища, признанного экстремистской организацией и подрывающего трудовую дисциплину.

Он шагнул к распорядителю, заставляя того отступить.

— Эту девушку я забираю. И вернусь сюда завтра не один. Мы не будем разбираться, кто организатор, а кто зритель. Оцепим этот цех и проведём тотальную проверку. С конфискацией имущества и отправкой на исправительные работы в шахты.

Распорядитель смотрел на него, и собственная власть, построенная на жадности, рассыпалась в прах, сменившись лицом страха перед системой, частью которой был этот человек. Он махнул рукой, призывая громил отпустить Герду и её компанию. Охранники засуетились и бросились отпирать каморку, из которой вышли Влас, Мира и опомнившийся Серёжа. Другие прессовали толпу, заставляя людей расступаться, очищая путь к выходу. Я задержалась глазами на ребятах и увидела облегчение на их лицах, когда наши взгляды пересеклись.

Лев подошёл ближе ко мне. Его лицо было напряжённым и обеспокоенным.

— Идти можешь? — спросил он, опустившись до её уровня.

Я опустила лицо, не в силах ничего сказать. Он взял меня под локоть, поддерживая, и повёл к выходу. По залу прошлась волна шёпота, нас провожали дикими взглядами. Серёжа немного задержался, но вскоре тоже вышел. Кто-то из громил даже любезно вернул мою куртку. Только когда все оказались в переулке, за пределами цеха, мы позволили себе выдохнуть. Я подошла к ребятам и обняла их. Лев спрятал пистолет, тактично подождав, пока мы закончим.

Серёжа, потер ушибленную челюсть:

— Развеялись, называется. Герда, за тобой больше не идем.

— Я думала, тебе конец, — сказала Мира, держа её за руки.

— Не поверишь, я тоже.

Влас выглядел задумчивым и обеспокоенным, волнуясь о том, что не смог ничего сделать. Он никак не мог оторваться от Льва, что все еще придерживал её.

— Может, объясните, почему вы решили участвовать? Особенно ты, Герда. В библиотеке я решил, что ты умная девчонка. Выясняется — ещё и боевая, — продолжил силовик, разряжая обстановку.

«Спасибо не отбитая»

— По случайности. Эти, звери решили на нас отыграться, — сказала она, кутаясь в одежду.

— Люди на Экваторе такие же злюки, как на Периферии. А я, наивный дурачок, подумал, что тут люди радушнее, — добавил Серёжа, вытирая окровавленную щёку.

— Давайте поскорее зайдём в тепло, — добавил Влас, заметив мою дрожь.

— Мария нас сама убьёт, если мы придём в таком виде, — сказала Мира, оглядывая помятых друзей.

— У меня есть место, где можно подлатать раны. Недалеко отсюда, — предложил Лев, доставая из кармана ключ.

Мы не стали долго думать, изрядно вымотанные, быстро приняли помощь от нового знакомого. Прошли при тусклом свете редких фонарей. Лев шёл впереди, его фигура в серой куртке казалась неприступной, но он оглядывался, проверяя состояние ребят, и подстраивался, регулируя собственный темп. Компания двигалась как во сне. Адреналин сменился оцепенением после чудесного спасения и болью от побоев.

Герда обратила внимание на его одежду: он шёл не в рабочем. И поторопилась догнать, встав с ним в одну линию.

«Он что пришёл туда как посетитель?» — подумалось ей, вспоминая жестокость арены.

— А как ты там оказался? — поинтересовалась она у него.

Лев осекся, но честно признался:

— Пару дней назад вышел на неё и решил зайти. Подпольная арена — это не только чёрный рынок, но и место потока слухов и информации. Скажем, я выслеживаю одного человека по личному делу.

Герда не стала допрашивать подробнее и тактично промолчала.

Путь пролегал мимо одного из рабочих общежитий Экватора. Дверь приоткрылась, выбросив в морозный воздух клубы пара и обрывки чужого разговора:

— А я тебе говорю, у них там, в Ядре, бани из мрамора! И горячая вода льётся просто так, из крана! — его голос был полон зависти.

— Тебе-то откуда знать? Брешешь, — бросил ему второй.

— Зуб даю, я работал у них, своими руками сантехнику менял! — упорно доказывал первый.

Голоса ушли дальше, пока не стали едва различимы. Компания поплелась в узкий проход между двумя длинными, казарменного вида зданиями. Мужчина остановился у неприметной железной двери с облезлой краской. Ключ со звуком провернулся в замке.

Внутри пахло старыми книгами и лекарствами. Это было не жильё, а каморка при архиве. Герда внимательно оглядела помещение. Взгляд задержался на походной койке в углу, буржуйке у стены и на столе с керосиновой лампой, бумагами и металлической аптечкой с красным крестом. Невероятный предмет роскоши.

— Садитесь, где можете, — сказал Лев, снимая куртку и направляясь к столу.

Он зажёг лампу. Серёжа опустился на ящик, держась за бок. Мира, стиснув зубы, пыталась пошевелить вывихнутым плечом. Осматривая себя в зеркале, я тронула место на виске, где запеклась кровь, а голова ныла там, где выдрали клок волос. Влас держался крепко, но было видно, как он стискивал зубы, отгоняя боль.

Открыв аптечку, мужчина протянул Серёже две таблетки и жестяную кружку с водой

— Обезболивающее. Скажи, если пойдёт кровь, — коротко сказал он Серёже и направился к Мире.

Мира попятилась, когда Лев подошёл к ней.

— Нужно вправить, иначе срастётся криво. Я делал это много раз, — предупредил он, пытаясь успокоить.

Мира поджала губы и кивнула, закрыв глаза. Влас и Герда встали рядом, чтобы держать. Процедура была быстрой и точной. Хруст, сдавленный писк Миры — и её плечо обрело нормальные очертания. Лев обратился к Серёже и кинул бинт, чтобы тот наложил ей тугую повязку.

В это время он подошел ко мне. Его пальцы прикоснулись к виску с неожиданной осторожностью. Он протёр рану спиртом и нанёс какую-то мазь. Я обеспокоенно коснулась места, где у меня вырвали клок, и больно скривилась.

— Не вешай нос, отрастут ещё. Хорошо, зубы не тронули, — сказал Лев, поднимая настроение, и перевёл внимание, на Власа.

Тот демонстративной позой отказывался от помощи, изобразив, что его это не касается.

— Спина, живот? — спросил силовик, обращаясь к нему.

— Ничего, отлежусь, — буркнул Влас, придав себе спокойный вид.

Лев вздохнул и всунул мне в руки обезболивающие и мазь для ушибов, молча указывая глазами на парня. Герда подошла к Власу и, наклонившись, шепнула:

— Ты чего упрямишься, где не нужно? Тут помощь предлагают, безвозмездно, — сказала она, помогая ему снять куртку.

— Так уж безвозмездно? Да, он вообще герой, — прошептал он, чтобы слышала только она. — Только зачем ему любезничать с нами? Сначала вызвался проводить тебя, а теперь рисковал своим положением, раскрывая свою личину на всю арену.

— Пользуйся, пока предлагают. Твоё упрямство к хорошему не приведёт.

Заставив снять верх, я ужаснулась. Спина была покрыта огромным, потемневшим кровоподтёком от пояса до лопатки. Рёбра, с одной стороны, выглядели неестественно, кожа была горячей и отёчной на ощупь. На животе красовался ещё один синяк, поменьше, но зловещего жёлто-багрового цвета.

— Попробуй глубоко вдохнуть.

Она задержала руки над его спиной, боясь коснуться и сделать больнее. Влас сделал вдох, закашлялся и согнулся, схватившись за бок. Его пронзила боль, заставив скривить лицо.

— Ничего, пройдёт, не смотри туда.

Девушка взяла пузырёк со спиртом и чистую тряпку. Прикоснулась к краю огромного синяка на спине. Парень вздрогнул всем телом, мышцы на спине напряглись, как трос. Но он не издал ни звука. Лишь сжал кулаки.

«Эх Влас… В отличие от Льва, тут только ты пытаешься геройствовать»

Герда протирала ссадины и очищала кожу вокруг. Под её пальцами чувствовался жар. Закончив с этим, она взяла тюбик с густой, пахучей мазью. На упаковке было написано: «Противовоспалительная мазь для наружного применения». Зачерпнула пальцем добрую часть и осторожно втирала в повреждённые места, налегая, чтобы разогнать застой.

— Прости, что так всё вышло, — тихо начал парень.

— Мелочи, — отрывисто ответила она, подумав, что он извиняется за неудобство с ним.

— Видеть, как тебя тащат туда, было невыносимо. Я больше этого не допущу. Обещаю.

Пальцы на миг замерли, осознав его признание. Он всегда любил брать ответственность на себя. Герда продолжила водить рукой по спине, с каждым движением снимая напряжение. Закончив с мазью, она потянулась к бинту.

— Помоги мне. Буду наматывать, — сказала она и протянула конец бинта.

Пальцы ненадолго соприкоснулись. Герда встала и начала обматывать торс, протягивая бинт то перед ним, то прося его повернуться.

— Спасибо, — хрипло сказал он, когда она закрепила последнюю скобу.

— Ложись на бок.

Подложив под бок свёрнутую куртку, тело расслабилось, и боль отступила. Влас быстро заснул.

Я подошла к другим, ворвавшись в их разговор. Взгляд зацепился за импровизированный бандаж на плече Миры.

— Нужно сходить за едой на ПВ7 и предупредить Марию, что мы придём только вечером. Как у вас?  — спросила Герда, обратившись к ребятам.

— Рука как новая, боли нет, — сказала Мира, проверяя функциональность плеча.

— Тоже лучше. Обезболивающее действует. Только голова гудит — громила сил не пожалел, — ответил серый, всё ещё держась за живот.

— Мне меньше всего досталось. Так что схожу к Марии, забегу на пункт и мигом к вам. Приглядите пока друг за другом.

Герда начала собирать с каждого по талону.

Взгляд зацепился за силовика, что доставал из металлического шкафчика рабочую куртку. Он остановился передо неё, скрестив руки на груди.

— С тобой. Отказа не приму, — вызвался Лев, накидывая верх и оставляя ключи на столе

«Для приличия отказаться бы от его компании и настоять на своём, а то у ребят вопросы потом будут. С другой стороны, еду нести одной тяжело, да и заблудиться легко — район незнакомый. Одинокая девушка с толстым рюкзаком, да… настоящий подарок»

Мысли и претензии так и не были озвучены, поэтому я лишь указала головой на выход. Мы вышли из дома и двинулись в сторону Периферии. Долго молчали, не зная, как подступиться друг к другу. Для Герды шагать с мужчиной, который был старше и, о боже, входящий в государственные структуры, было неловко. Оценивая свои действия в ретроспективе, она покрутила бы у виска. Но относиться к нему с подозрением становилось крайне трудно.

«Обычно люди делают благо другим, если желают получить что-то взамен. На набожного не похож. Тогда что ему нужно? Попросит о мелкой услуге? Говорила Власу, что помощь бывает бескорыстной, осталось самой поверить.»

Лёд под ногами хрустел плотным, утоптанным настом пограничных улиц.

— Ты такая тихая, тепло бережёшь? — нарушил тишину Лев, не глядя на неё. Он шёл с глубоко посаженными в карманы руками, что были изрядно потёртыми.

Мы свернули в переулок, где ветер гулял свободнее, снося с крыш вихри колючего снега. Из-за угла вывалилась пьяная ватага парней. Когда ветер коснулся лица, она почувствовала запах чистого спирта. Ходячие антисептики задержали притупленный взгляд на нас, а точнее — на рабочей форме Льва. Мужики притихли и скрючились, в глазах вспыхнула глухая злоба.

— О, смотри-ка, пёс из этих, — сипло процедил один, обращаясь к товарищу. Его взгляд перемещался по нам, оставляя липкие следы.

— Из силовых. А с ним девка — шлюха периферийная, — подхватил второй, рассматривая Герду. — Продалась, как и другие. За банку компота ебаться до пота. — прошипел второй, после чего они оба залились смехом, но подходить ближе не стали.

Что-то буркнули себе под нос и, пятясь, растворились в темноте соседнего прохода. Я перевела взгляд на Льва, оценивая его реакцию. Но тот был спокоен и лишь продолжил идти дальше, точно переживая сюжет в тысячный раз.

— Много тут таких… озлобленных?

Заметив недоумение на моём лице, он ответил серьёзнее:

— Больше, чем в других районах. Работать на Периферии было намного спокойнее, там люди смиренные. — подав мне руку на скользкой дороге, он продолжил: — Почти все с Экватора ненавидят остальных. Жителей Периферии — потому что уверены, что вы сидите на шее государства, пока они работают за всех. Что, если бы не вы, им жилось бы в разы лучше.

Он помолчал, давая словам осесть.

— А ещё каждый в Ядре живёт со всеми удобствами, — проговорил он как факт. — Как же не ненавидеть тогда?

Я шла, переваривая слова. Мы выходили на пустынную площадь перед полуразрушенным клубом.

«В боях могли участвовать и люди Периферии. Должно быть, приятное зрелище — увидеть, как нахлебник Радиана будет избит до смерти. Пока угнетённые грызутся между собой, получая удовольствие от мук друг друга, они не опасны для власти. Как выгодно, Аркадий.»

Герда смотрела на силовика иначе, чем в их первую встречу. Он казался не таким враждебным, и даже те жёсткие черты, что вызывали страх, смягчились. В душе зарождалось чувство доверия, которое раньше она пыталась подавить.

На горизонте различался дом Марии.

«Какая-то часть меня завидует Экватору за их сытость, а они недолюбливают нас за то, что им этой сытости мало. И мы оба правы по-своему, только оба проигрываем Ядру».

Я перевела взгляд на тёмные окна в доме Марии, морально готовясь к расспросам. Перед тем как разойтись, я пообещала Льву встретиться на пункте. Потянула дверь, что оказалась заперта изнутри. Я сняла варежку и отбила по дереву согласованный ритм — три быстрых и два медленных стука. Изнутри послышался шорох, щёлкнул засов. Дверь приоткрылась, и в щели блеснул насторожённый взгляд Марии. Женщина прошлась взглядом по моему внешнему виду и ужаснулась — в её голове крутились сценарии наихудших раскладов.

— Боже, Герда, что с тобой? И где остальные?

— Я одна, дай поскорее зайти.

Проскользнув внутрь и окунувшись в привычную атмосферу, тело интуитивно расслабилось.

— Что случилось? — Мария протянула руки и взяла меня за руки. Пальцы были ледяными и цепкими.

— Всё нормально. Сейчас расскажу. Дай мне минуту.

Герда прошла к старому ртутному зеркалу, висевшему у входа. Сделала вид, что поправляет шапку, но глазами впилась в отражение. Картина была безрадостной. Лицо бледное, под глазами синяки от недосыпа и стресса, на виске перевязанный порез. Губы потрескались. В уголке рта запеклась кровь, которую она в спешке не оттёрла. Одежда была в грязи и подпалинах от факелов арены.

«Разбить бы его, чтобы не видеть.».

Медленно повернувшись, она попыталась натянуть на лицо подобие успокаивающей улыбки. Получилось плохо.

— Знаешь, Серёжа встретил старого знакомого на Экваторе, слесаря, который может научить новым приёмам по работе с металлом. Мы ему помочь решили, за компанию. Не жди нас к обеду, мы там перекусим. Я пришла тебя предупредить и посуду забрать.

Мария смотрела пронзительно. Выражение её лица поменялось со страха на недоверие, а потом сменилось усталым пониманием. Герда бегала глазами, избегая прямого взгляда. Женщина быстро смекнула её настроение.

Как правило, если Герда врала, то утвердительные предложения неосознанно ставила в вопросительный тон. Будто спрашивая собеседника: достаточно ли хороша моя ложь, чтобы ты поверил в неё?  И Мария прекрасно об этом знала.

— Герда, — тихо, но твёрдо сказала Мария. — Что с вами произошло?

— Прошу, поверь, всё нормально. Просто сложилось так, что нам нужно быть там. Пожалуйста. Обещаю, мы вернёмся вечером.

Хозяйка замерла, взвешивая и прокручивая вопросы, терзающие её.

— Ладно, — лаконично ответила она и добавила: — Если до двенадцати вас не будет, больше не пущу вас гулять. Это ясно?

Герда кивнула и улыбнулась.

Собрав посуду в рюкзак, девушка шагнула к двери, выскользнув на улицу. Прислонилась к холодным доскам стены и прикрыла глаза.

«Когда-нибудь я перестану быть ограничена взрослыми? Раньше родители, теперь Мария.»

Взяв себя в руки, она направилась на пункт. Там Лев забрал еду и, распределив вес так, чтобы большую часть нёс он, они продолжили путь до каморки. Силовик и сам мог справиться с тяжестью, но, догадываясь о бескомпромиссном характере Герды, выделил ей небольшую часть.

Из-за угла они столкнулись с парнишкой лет пятнадцати, в стёганке на вырост и в шапке-ушанке, съехавшей на затылок. Лицо бледное и осунувшееся, но глаза горели странным, лихорадочным энтузиазмом. В руках он сжимал пачку грубых, серых листов, скреплённых скобами из проволоки. На вид — продукты подпольной типографии, похожие на обёрточную бумагу.

— Граждане! — его голос, ещё не огрубевший, гулко разнёсся по улице, отражаясь от глухих стен. — В честь годовщины Основания в Главном театре Экватора состоится грандиозное представление «Рождение». Вход свободный для всех тружеников Экватора и… — он чуть запнулся, — для ответственных жителей других секторов! Возрождение души мира!

Он ловко, привычным движением, сунул один листок в руку старухе, которая лишь безразлично покосилась на бумагу и, смяв, убрала в карман — вероятно, для растопки. Мальчик метался от одного редкого прохожего к другому, вкладывая листовки в окоченевшие пальцы рваных рукавиц.

— Спектакль о нашей силе! Участвуют лучшие артисты Экватора! Музыка, свет, живое слово! Не упускайте шанс!

Он сунул листовки в руки Льву и Герде, не глядя им в лицо, и рванул дальше, к другим. Она оглядела грубую бумагу, на которой топорно отпечатанным солнцем с лучами был текст:

«Всех приглашаем! На мистерию „Рождение“ в театре „Энергия“ (сектор Экватора, бывший ДК). О великих жертвах, принесённых во имя будущего, и о луче надежды, который зажигается в сердце каждого труженика! Вера порождает смысл, смысл рождает труд, а труд рождает жизнь!»

Мелким шрифтом подписано: Совет Радиана. Орден Солнечного Пламени. Департамент духовного воспитания.

Лев молча наблюдал за этой сценой. Его лицо было каменным, но в уголках глаз залегли глубокие морщины усталости.

Крики мальчика постепенно затихали в лабиринте улиц.

Перед глазами вставали образы. Пышное действо на сцене. Актеры в чистых костюмах, изображающие героических рабочих и мудрых учёных. Танцы с факелами. Громкие, патетические монологи о возрождении. И фигура самого Аркадия, возвышающегося над всеми, как земное воплощение возвращающегося светила, благословляющего трудящихся на благо системы. Гости театра, наполненные гордостью за свою причастность и правильную веру. Идеальная стратегия — уничтожать одних физически, а других духовно, подменив реальность ядовитым фантомом.

— Пойдём, — тихо сказал Лев, касаясь её локтя. — Холодно.

По возвращении Влас уже проснулся и сидел на ящике, осторожно разминая спину. Серёжа, заметно оживлённый, что-то рассказывал Мире. Та, кутаясь в верхнюю одежду, слушала его с особым вниманием. Буржуйка раскочегарилась и потрескивала, отбрасывая на стены пляшущие тени. Обратив внимание на вошедших, лица ребят просияли.

— А вот и наша спасительница с провиантом! — воскликнул Серёжа.

— Кто может, помогите донести до насоса за углом. Воду нужно натаять и посуду сполоснуть, — попросил Лев, встав возле таза.

Влас осторожно привстал. Герда хотела вмешаться, но тот выставил ладонь в предупреждающем жесте. Они со Львом взялись за ручки. Вышли в коридор, к ручной колонке. Силовик ловко качнул рычаг, и в таз с плеском хлынула прозрачная вода. Аварийный ручной насос качал воду из подземной скважины, что ещё полностью не промёрзла.

— Ты тут один живёшь? — спросил Влас, поднимая полный таз.

— Практически. Эта комната считается нежилым помещением. Соседи есть, но далеко, — отозвался Лев, придерживая дверь.

Вернувшись, они обнаружили, что Серёжа, раскладывал на столе незнакомое, но богатое содержимое: две банки тушёнки, плитку прессованного сухаря, заветренный, но целый кусок сала и небольшой мешочек соли.

— Когда успел? — ахнула Мира.

 Парень самодовольно щёлкнул пальцами.

— Пока герой нас спасал, а арена пялилась на него, как сом на жерлицу. Я сзади шёл и приметил открытый ящик с призовым фондом. Суматоха, шум… ну, вы понимаете. Ловкость рук.

Мы с притворной строгостью сложили руки на груди.

— Да вы че. Ради вас и старался. Они и сами в карманы просились! — он замахал руками, оправдываясь. — С сухарём пришлось повозиться, еле успел вытянуть. Я же знаю, что вы рады. — произнёс последнюю фразу наигранно, тряхнув рыжей копной волос.

Мы с Мирой засмеялись, а Влас опустил голову и зажал переносицу пальцами. Лев снял с буржуйки чайник и поставил на плоскую верхнюю часть широкую, поцарапанную кастрюлю. Его движения отличались точностью и скоростью.

— Сало на сковороде растопим, потом тушёнку. Сухарь размельчим в кружках, зальём бульоном. Будет похоже на похлёбку. Всех устраивает?

Мира пыталась ножом вскрыть банку. Лев забрал её, открывая лёгким движением с помощью специального крючка.

В каморке поплыл невероятный, дурманящий запах жареного сала, а затем — густой, мясной аромат тушёнки, смешанный с паром кипящей воды. Запах сытости и временного мира. Напряжение покидало тело, оседая тяжёлой усталостью в костях.

— Значится, так, — серьёзно начал Серёжа, — Едим, отдыхаем, а завтра идём и рассказываем всем на Экваторе, что Лев готовит восхитительную похлёбку. Народ потянется, и мы устроим бунт на кулинарной почве.

— Да… — наигранно вздохнула Мира, — хорошо тебе по голове стукнули.

Лев разлил похлёбку по жестяным кружкам. Густая, жирная, с кусочками мяса и крошками сухаря.

После сытного ужина силовик ушёл мыть посуду, оставив нашу четвёрку наедине. Треск углей и отдалённый вой ветра в трубе создавали уют.

— Как считаете, ему можно доверять? — начала Герда шёпотом, нарушив тишину.

— Он сделал нам одолжение. Думаю, он неплохой человек, — предположил Серёжа. — А сидеть тут, как мыши в сыре, не вариант. Что будет завтра? — он перевёл взгляд в коридор. Из другой комнаты был слышен шум воды. Лев домывал чашки и вытирал их сухим полотенцем. — К тому же он должен шарить за систему изнутри. Да что говорить, у него есть пушка! Чёрт побери. Мы что, скажем «спасибо» и уйдём?

Мира толкнула его в бок так, что тот скривился. Но поддержала его мысль:

— Он рискнул ради нас. Нам нужны такие союзники. Первый шаг с чего-то начать — это завести знакомства.

Влас, сидевший спиной к буржуйке, поднял голову. Его лицо, освещённое пламенем снизу, выглядело неодобрительно.

— С нами? Не забывайте, кто он. И помог нам из жалости, как детям в беде. У него своя жизнь, привилегии от власти, что всех массово убивает. Может, он вытащил нас, потому что совесть заела, или были свои счёты с теми ублюдками? Не будет он нам помогать. Вы бы восстали против системы, что даёт стабильность? Нас сдадут в ту же секунду, как он поймёт, чем это пахнет.

— Не сдаст, — ответила Герда.

Влас непонимающе ещё раз окинул взглядом девушку. Она сидела, обхватив колени, глядя на пламя в буржуйке. Сомнения клокотали, как бульон в кастрюле.

— Но Влас прав в одном. Мы не можем просто просить его помочь в восстании. Это глупо.

— Так что ты предлагаешь? — спросил Серёжа, раздражённо потирая ушибленный бок.

— Нужно расспросить его о Ядре, Аркадии, как он относится ко всей этой ситуации с поджогами.

В это время в комнату зашёл сам силовик, поставив чистую посуду на письменный стол, сел рядом.

— Тайные агенты, — обратился он к нам с усмешкой. — Я вообще не против, что вы болтаете, но только стены тут тонкие, все прекрасно слышно.

Ребятам стало не по себе.

— И ты прав, Влас. У меня были счёты с теми парнями на арене, но не только это. К нашему новому градоначальнику я также питаю неприязнь, — начал мужчина.

Никто не проронил слов, заставляя силовика продолжить.

— В общем…в один день мы вместе с Марком поступали на службу. Мой друг-идеалист до невозможности. Мечтал спасать людей. — Лев встал, подошел к заваленному бумагами столу и отодвинул верхние папки, словно ища что-то под ними.

— Я сам не заметил, как мы стали братьями по службе. — он развернул потрёпанную карту — схему окрестностей Радиана с пометками, большинство из которых были перечёркнуты красной ручкой.

— Некоторое время назад, — продолжил он, водя пальцем по карте к северо-востоку от города, где линии рельефа сходились в зловещий клубок, — с дальнего поста пришёл сигнал. Группа разведки наткнулась на станцию. Довоенный геологический комплекс с подземными хранилищами. В первых донесениях говорилось о возможных запасах медицинских радиоизотопов для диагностики и даже о неповреждённом генераторе на геотермальных скважинах.

Серёжа присвистнул.

— Достоверных данных не было. Власти собирали добровольцев для разведки и расчистки. Энтузиазм Марка заразил ещё пятерых, и команду отправили с указанием поддерживать связь раз в сутки. Первые два сеанса связи прошли успешно. На третьем они пропали. — он оторвал взгляд от карты, взгляд стал отсутствующим.

— Прошло несколько дней с их исчезновения. Я был в штабе связи. Потребовал отправить группу спасения. У нас был один исправный вездеход и топливо на два выезда. Но справедливая логика в понимании Аркадия победила. Вероятность найти живых, была крайне низка. А шансы потерять второй экипаж и передовой вездеход — выше. Недолго думая, Аркадий принял решение отозвать приказ о спасении.

— Позже я погрузился в бумаги. Месяцы работы с архивами не прошли даром. Наткнулся на старый довоенный отчёт по этой же станции. В нём нашлась информация об аварийных убежищах с автономной подачей воздуха и пищи на продолжительное время. Они были рассчитаны именно на случай долгосрочного обрушения. С бумагами я пришёл к Аркадию и предложил варианты, хотел показать ему, что эта вылазка будет не бесполезной. Но все тщетно.

— Я всё ещё собираюсь отправиться туда, но для этого мне нужны союзники. — он помолчал, вспоминая события прошлого.

— В тот день я перестал быть офицером Ядра. Подал рапорт о переводе. Использовал связи, чтобы меня отправили на Экватор.

«Любопытно, что такого в этой базе. Если разрушена, зря потратим силы, украдём машину — и найдём лишь трупы под завалами. Сплошное самоубийство.».

— Можешь подробнее рассказать про базу? Всё что знаешь.

Лев помассировал виски, прогоняя, накрывшую его, мигрень. Он начал рыться в папке из потёртого картона и достал несколько листов бумаги, испещрённых чётким почерком. Конспекты с выписками и вопросами на полях привлекли наше внимание.

— База «Вектор» напоминает бункер и находится в паре дней езды от города. Позднесоветская постройка, модернизированная в нулевые. Официально — лаборатория по мониторингу недр. По факту — один из пунктов большой сети «Гарант». Слышали о такой?

Я покачала головой. Ребята непонимающе переглянулись.

— Сеть «Гарант», — продолжил Лев, водя пальцем по записям, — создавалась не для ударной зимы, а на случай пандемии с летальностью в девяносто процентов. Для долгосрочной изоляции. Ну, в общем, именно для того, что в итоге и произошло, только для астероида.

Он положил перед нами листок с наброском плана, сделанный от руки. Также там были его пометки:

«Как устроены фильтры и генератор? «Вектор» рассчитан на полную изоляцию экипажа до двадцати человек на срок от четырёх до пяти лет. Запасы продовольствия, системы регенерации воды и медикаменты широкого профиля. В отчёте также фигурируют слова «геотермальный контур» — значит, у них есть свет и тепло.»

— Тогда почему Аркадий не отправил туда своих? — начала Мира.

— Я его процитирую: «Ваша информация представляет академический интерес. Но отправка экспедиции в неконтролируемую зону с риском потерь не входит в текущие приоритеты Совета. Мы работаем над стабильностью здесь, а не гонимся за призраками в тундре», — объяснил силовик.

— Ты сам уверен? — недоверчиво покосился на него Влас.

Радостным воплем Серёжа перебил друга.

— То есть ты хочешь сказать, что в паре дней езды, возможно, есть база с теплом и едой? Чёрт, поехали сегодня? — зацепившись за наши осуждающие взгляды, он вовремя осекся: — Ради Марка, конечно же.

В голове формировался план.

«Уйти на север, найти базу».

Всплыл образ Марии, когда утром она обнаружит наши пустые спальники. Недоумение, холодный ужас. Она будет обегать дом, шепча наши имена в пустоты углов.

«Она подумает, что ушли навсегда. От отчаяния пойдёт в комендатуру. Спросит, не видели, не слышали ли. А ей ответят, что группа молодых людей с Периферии подозревается в угоне государственного транспортного средства. Увидит наши лица в розыскных листах. Предателей общественного порядка. А брать её опасно. База может оказаться саркофагом, да и не поедет она. Тогда, если вернёмся в Радиан, нас будет ждать не дом, небо в клетку и рубашка в полоску.».

Под слоем сомнений, вязким как дёготь, тлели другие мысли.

«А если он прав? И база жива? Чтобы действовать против Аркадия, для начала отвязаться бы от его влияния. Это будет отличным шансом начать».

Решившись, я резко прервала молчание.

— Если мы пойдём с тобой, то перестанем быть гражданами своих секторов. Там, в тундре, не будет ни Ядра, ни Периферии. Обещай, что не предашь нас и сделаешь всё возможное, чтобы поездка была безопасной. Поклянись, что будешь с нами честен до конца. Сомневаешься в маршруте — говоришь. Если есть шанс умереть — тоже говоришь. В лицо и без намёков.

До этого всё было шутками, и только когда я предложила серьёзно, компания оторопела. Влас сжал мою руку под столом и посмотрел в глаза, пытаясь понять, но увидел лишь упорство. Я старалась не смотреть на него, чтобы не растеряться, и ждала реакции Льва.

— Обещаю. Это и в моих интересах тоже.

— И взамен, — продолжила я, переведя взгляд на ребят, — мы обязуемся доверять тебе до той черты, где кончаются наши подозрения. Мы будем делать то, что скажешь ты, когда дело дойдёт до того, в чём ты разбираешься лучше. Аналогично, ты прислушиваешься к нам.

Я обвела взглядом друзей. Повисло тяжёлое молчание. Серёжа смотрел на меня широко раскрыв глаза, будто я только что предложила станцевать на столе. Он всегда ценил прямоту и ясные правила. То, что предлагала я, было безумным, но ясным. Мира ногтем обводила ямку на столе, решаясь. А Влас молча сжимал мою руку. Я искала в них поддержку, не хотела безвольно заставлять идти.

— Ладно, чёрт, если уж на то пошло… — Серёжа хмыкнул. — На арене не кинул, значит, не сволочь. Договор, так договор. Только, — он ткнул пальцем в сторону Льва, — если будешь врать и мы выживем — я лично разделаюсь с тобой.

Тут вмешался Влас. Его лицо было искажено холодной, рациональной яростью.

— Лев, спасибо, что помог. Боюсь, пора домой. Нам нужно обсудить всё наедине, — он постарался придать себе вид вежливости, скрывая напряжение.

Одевшись и забрав посуду, компания попрощалась и направилась домой. Мы шли медленно. Адреналин арены давно выгорел, оставив боль в мышцах. Оголённое место на виске продолжало ныть. Серёжа прихрамывал, поддерживая ушибленные рёбра, и дышал через зубы, пуская клубы пара. Мира инстинктивно прижимала локоть к боку, где бинтовали плечо. А Влас шёл чуть скованнее — его плавная походка была нарушена глубоким синяком. Разбитая компания отступала после проигрыша к новому, ещё более неясному рубежу.

Серёжа продолжил развивать тему:

— Влас, ну правда. Мы сидим тут, в этой промёрзшей консервной банке. Каждый день один и тот же маршрут: дом — работа — пункт выдачи — дом. Самому не надоело? А тут… приключение. Настоящее. Какая-то цель в бессмыслице.

— Приключение? — Влас резко обернулся, на его лице вспыхнуло раздражение, что он сдерживал весь день. — Ты правда называешь это так? Голодный поход по радиационной тундре с одним пистолетом на всех и проводником, в честность которого мы должны верить на слово? Больше похоже на самоубийство с элементами квеста.

Мы свернули в узкий проход между двумя казармами. Ветер, гулявший здесь свободно, выл как голодный зверь и сорвал с моих губ слова.

— Я верю в его ненависть к Аркадию. Это реальнее, чем клятва. Он поведёт нас, потому что наши цели схожи.

— Прекрасная основа для доверия, — язвительно заметил Влас. — Мы — инструмент мести в чужой войне. И как только перестанем быть полезными…

— А здесь мы полезные? — неожиданно вклинилась Мира. Она зашагала посередине. — Там, по крайней мере, мы будем нужными в своём деле, а тут что?

Мы вышли на пустынную площадь перед старым клубом. Ветер выл сильнее и нёс с собой снежную пыль, которая била в лицо тысячами иголок. Одежда липла к бинтам, пот смешивался с остатками мази.

— А если базы нет? — вдруг спросил Влас, уже без вызова, с обречённой прямотой. Он шёл, отвернувшись от ветра, и его профиль казался вырезанным из льда. — Может, всё это лишь красивая сказка для отчаявшихся? Или хуже — ловушка, чтобы избавиться от неудобных свидетелей, что знают слишком много.

Я посмотрела на тёмный силуэт нашего дома на другом конце площади. Жёлтый, дрожащий огонёк танцевал по стенам в окне. Единственное место стабильности и безопасности.

— Тогда мы умрём, — просто сказала я, поворачиваясь к нему.

«Как же я изрядно устала во всём сомневаться».

Ветер вырвал шарф, и холод обжёг горло. Глаза заслезились, но я продолжила:

— Не хочу сгинуть, как старик. Лучше рискну и ошибусь.

Взгляд Власа стал ещё беспокойнее, но в лице помимо этого появилось уважение и страх за меня.

Серёжа похлопал друга по плечу.

— Брось, дружище. Сидеть и ждать, когда крыша начнёт капать, — такой себе вариант. А так хоть посмотрим, что за городом. Правда, Герда?

Девушка не ответила, пошла через площадь, проваливаясь по колено в наметённый снег. Каждый шаг требовал усилия.

Хозяйка открыла не сразу. Привычный ритуал стука, щелчок засова. Я встала, чуть сгорбившись, стараясь не выдать скованность движений. Серёжа, войдя, тут же прислонился к стенке, делая вид, что просто устал, а не держится за бок. Мира быстро сняла варежки и сунула руки под мышки, пряча неестественный угол плеча. Но Мария всё понимала и принимала. Спрашивать нас прямо было бесполезно. В мире слишком много вещей, которые лучше не знать, чтобы не сойти с ума от беспомощности.

— Одна беда, — пробормотала она, отворачиваясь и идя к буржуйке. — Вечно вот надо где-то лазить. Раздевайтесь, остатки похлёбки в котле.

Сели у печки, поодаль друг от друга, как чужие, и ели не глядя. Сомнения, высказанные на ветру, теперь клубились в тепле.

Когда в доме воцарился сонный шёпот, я легла на своё место рядом с Мирой — спиной к спине. Серёжа ворочался, неровно дыша. Влас не спал, смотрел в потолок, взвешивая риски. Неприятная ночь, где каждый был одинок со своей правдой. Но мы двигались вперёд из-за страха остановиться.

Глава 6 План

Непроглядная чернота под потолком наблюдала в ответ. Затишье обнажало собственные мысли, делая их кричащими. Они кружились сухими листьями в водовороте ветра.

Мерные шаги доносились сверху. Осторожно выскользнув из-под одеяла, по половицам я двинулась к лестнице. Влас расположился на диване лицом к чёрному квадрату окна. Он ничего не делал, просто сидел, упираясь локтями в колени. Спина, неизменно прямая, стала измождённой. Я села рядом с ним, посмотрела украдкой. Свет выхватывал резкую линию скулы, захотелось коснуться.

Без мыслей моя рука дрогнула и приподнялась. Пальцы замерли в паре сантиметров от лица. Он заметил нерешительность. Жестом усталой беспомощности опустил голову, упершись лбом в мои пальцы. В груди накатила волна жара и трепета. Я глубже запустила руки в его чёрные пряди, ощущая жёсткую структуру. Заботливый жест ощущался непривычно. Влас покачнулся вперёд, лёг на мои колени и уткнулся лицом в живот. Тело дрогнуло от тотальной уязвимости. Руки опустились. Одна легла на затылок, другая на висок, где пульсировала жила. Осторожно провела ладонью по коже, очерчивая форму головы. Он дышал глубоко и ровно. Ресницы коснулись щёк. Парень позволил себе перестать слушать доводы разума.

— Останься ещё ненадолго, — прошептал он, обвивая рукой спину, чтобы быть ближе.

Мои глаза расширились от крепости живых объятий. В солнечном сплетении заныло от неизведанной тоски.

— Я не ухожу, — прошептала я, гладя его волосы.

— Иногда я думаю, что ты исчезнешь. Будто тебя никогда не существовало, — тихо признался он, поглаживая оголённую кожу на моей спине. — Ты всегда кажешься далёкой, холодной, будто до тебя не дотянуться даже при всём желании. — Помолчав немного, он спросил: — Скажешь почему?

Вопрос завис в воздухе, время замедлилось. Герда сама не знала ответа. Ей всегда думалось, что близкие отношения — не для неё. Она возводила вокруг себя стены всякий раз, когда к ней кто-то тянулся. Не в её природе было пустить всё на самотёк и позволить себе чувствовать, а не думать. Стало больно.

«Абсурд. Что я тут делаю?» — привычно закралось в мыслях. Я убрала ладони от его тела. Внутри всё кричало: беги, отстранись, возведи стену так высоко, чтобы больше не слышать голос, не видеть его.

Она была не готова к этому, не знала, что с этим делать. Любовь, привязанность — всё это дикое, незнакомое.

— Если ты серьёзно настроена идти, я пойду с тобой, — не дождавшись ответа, он перевёл тему и приподнялся на один уровень со мной. — Буду прикрывать тебя, остальных и даже эту львиную морду, если понадобится.

Мир поплыл, но не от романтики, а от накатившей ответственности. В памяти всплыли его слова. Ноздри наполнились ароматом пахучей мази, а кожу под пальцами обожгло. Она вспомнила, что он раньше вскользь обещал: «Видеть, как тебя тащат туда, было невыносимо. Больше этого не допущу».

— Что? — выдала она. — Перестань, это смешно.

— Я обещал защищать тебя. — прошептал он с улыбкой.

Герда отшатнулась, будто от удара. Слишком прямо. Она не хотела властвовать над чьим-то решением, быть причиной. Слова связывали по рукам и ногам, делая её будущие ошибки его смертным приговором.

«Стоп. Не надумывай лишнего. Это просто дешёвая манипуляция. Попытка заставить меня остаться»

Девушка глубоко вдохнула, собирая осколки защитной скорлупы.

— Я не передумаю, — прозвучало твёрдым тоном. — Оставь свои мотивы при себе, Влас. Мне нужен соратник, а не последователь.

Герда видела, как слова ранят его. Взгляд потускнел, а челюсть сжалась. Но ей необходимо было отгородиться, вернуть дистанцию. Ради неё самой.

— Как скажешь.

Он поднялся и пошёл к своему спальному месту. Посидев ещё немного, я тоже спустилась.

Наступил другой день, настало время действовать. Отпроситься у Марии девушкам не составило труда, но парням пришлось отыгрывать больных, чтобы им выделили достаточно времени на восстановление, временно отстранив от работы.

В каморке силовика мы распределили обязанности для подготовки к экспедиции. Снаряжение добывалось в «серой зоне» — на стыке Экватора и Периферии, где царил стихийный бартер. Серёжа благодаря своей болтливости получил две старых автомобильных покрышки у рабочего с Экватора, отдав взамен полбанки самодельного спирта «шалашика», что чудом достала Мира. Спирт-шалашик представлял из себя мутную, желтоватую жидкость с удушающим химическим запахом, напоминающим смесь ацетона, горелого пластика с нотками сладковатой гнилости. Пить это чревато слепотой или тяжёлым отравлением, но он по-прежнему пользовался спросом.

Покрышки мы порезали на длинные, прочные ленты и сделали из них импровизированные уплотнители. Влас занялся обходом всех заброшенных гаражей в секторе и достал трос от ручного тормоза, несколько метров резинового шланга для возможного ремонта топливной системы и с десяток огромных, ржавых саморезов — на случай, если нужно будет что-то намертво прикрепить ко льду или дереву.

Но главной задачей по-прежнему оставались топливо и транспорт. Лев ушёл на разведку к автобазе ещё утром. Сидя на старом диване, я перебирала содержимое рюкзаков. Пальцы наткнулись на твёрдый край записной книжки, спрятанной в боковом кармане.

Машинально пролистнув, из страниц выпал сложенный вчетверо листок грубой серой бумаги. Флаер, что вручил мальчишка на улице. Я развернула его и снова вчиталась в пафосный текст.

Мира заметила, что я отлыниваю от работы, и перехватила листок.

— Что это? — она внимательно вчиталась в текст. — «О великих жертвах, принесённых во имя будущего»? Что за бред.

— Театр. Может, сходим туда перед уходом? Представление сегодня.

— Герда, у нас каждая минута на счету. Лев вот-вот вернётся, а мы гулять собираемся? — сказал Влас, возясь с самодельными снегоступами.

— Почему нет? Раз всё равно сжигаем мосты, — я встала, переводя взгляд на флаер. — Вероятность низкая, но может, там будет и Аркадий.

— Да, этот не упустит возможности пропиариться, — поделился Серёжа, борясь с тем, чтобы вставить нитку в ушко иглы.

Мира лёгким движением помогла ему с иглой и пробормотала:

— Тебе он так важен? Герда ещё немного, и я подумаю, что ты на него запала.

— Я хочу увидеть его своими глазами, — прошептала она, уговаривая ребят.

Влас выдохнул и отложил снегоступы, подошёл ближе. Но я не унималась.

— От кого именно мы бежим? — сказала я, протянув ему флаер. — Это не просто спектакль, скорее манифест, проповедь. Назови как хочешь. Мне нужно увидеть его.

— Пан или пропал. Хоть напоследок посмотрим комедию.

Глаза Власа метались. Он смотрел на флаер, потом на меня, снова на флаер.

— Нас могут запомнить?

Я перебила его:

— Мы будем в толпе. Там будет полно народу, смешаемся.

— И вмешаемся, — весело добавил Серёжа.

Влас помолчал с минуту, глубоко вздохнул и кивнул.

— Только если что-то пойдёт не так — уходим сразу. Всем ясно? Я не хочу, чтобы получилось, как в прошлый раз.

Я почувствовала, как внутри разливается странное горячее чувство ожидания.

Все перевели взгляд на Миру. Лицо у неё было измождённое, под глазами залегли тени, которых раньше не было. Девушка помотала головой.

— Я не пойду.

Серёжа обхватил её плечи, отбрасывая штопаную варежку, над которой возился минуту назад.

— В смысле? Мы же вместе всегда.

— Я не могу. Все эти дни подготовки выбили из колеи. Я не хочу снова бежать куда-то. — Её голос дрогнул, но она продолжила: — Вы идите. Дайте просто время на восстановление. Если придёт Лев, скажу, что вы пошли развеяться.

Серёжа посмотрел на неё, потом на флаер, снова на Миру. В его глазах мелькнула лёгкая грусть.

— Знаешь, я тоже останусь, — сказал он неожиданно серьёзно.

Мы с Власом переглянулись и одновременно произнесли:

— Что?

— А что я там не видел? — Серёжа пожал плечами. — Этого Аркадия? Да плевал я на него.

Мира подняла голову и нежно улыбнулась.

— И потом, — добавил Серёжа, снова надевая маску беззаботности, — кто-то должен охранять добытое. А то сопрут ещё.

Влас перевел взгляд на меня и посмотрел странно.

Его лицо говорило: «С тобой хоть к чёрту в зубы, а уж на спектакль — сам Бог велел».

Он протянул руку, помогая встать с дивана. Герда постаралась не зацикливаться на мыслях и накинула куртку. Обернувшись в коридоре, она заметила, как Серёжа сел рядом с Мирой, что-то тихо ей рассказывая, а та слушала его, едва сдерживая хохот.

Влас остановился и улыбнулся, направляя её корпус в сторону лестницы, чтобы не нарушала их интимность. Впереди был театр.

Путь на границу между Экватором и Ядром предстоял неблизкий. Огромное здание с колоннами, которое чудом уцелело, нельзя было ни с чем спутать. Театр «Энергия» сиял огнями, как новогодняя ёлка. Прожектора, работавшие от генераторов Ядра, заливали фасад мертвенно-белым светом, отбрасывая хищные тени на площадь.

Герда и Влас подошли к главному входу, смешавшись с другими. Людей было около тысячи. Они стекались к театру со всех сторон, наряженные в лучшее, что было. Женщины в старых пальто и шубках, которые берегли как зеницу ока. Мужчины в поношенных, но тщательно отутюженных костюмах, с жёнами под руку. Дети с глазами, полными предвкушения праздника. Даже рабочие с Экватора, что сутками вкалывают в цехах.

Группа мужчин в тяжёлых, промасленных куртках неуверенно топталась у входа, чувствуя себя не в своей тарелке среди этой принаряженной толпы.

Внутри театр поражал ещё сильнее. Герда никогда не была здесь раньше, поэтому её глаза выхватывали каждую деталь. Высоченные потолки, с которых свисали тяжёлые хрустальные люстры, зажжённые электричеством. Стены обиты тёмно-бордовым бархатом.

— Как в другой мир попали.

Мы нашли места в глубине зала, в тени одной из колонн. Отсюда хорошо было видно сцену, но сами мы оставались в полумраке. Публика постепенно заполнила зал. И все чего-то ждали, на что-то надеялись.

— Вон там, — Влас указал на правую сторону зала, где стояла охрана.

У отдельного роскошного входа, отгороженного бархатным канатом, стояли четырёх мужчин в форменной одежде внутренней стражи Ядра.

Представление началось в семь. Свет в зале погас, оставляя подсветку сцены. На неё вышли актёры в чистых, ярких костюмах и с запоминающимися голосами.

Действо «Рождение» представляло из себя мистерию о том, как после мороза люди объединились для выживания. Как построили свой мир, трудясь не покладая рук. Верили в лучшее и как солнце взошло над городом. Спектакль набирал обороты. Движения актёров были отточены до совершенства, музыка лилась мощным, торжественным потоком. Зал затаил дыхание, заворожённый спектаклем

Герда вцепилась в подлокотники кресла, воздух в зале становился тяжелее. Всё началось незаметно. Свет прожекторов на секунду мигнул, и вместо сцены перед глазами встало другое.

Морозный туман над заснеженным пустырём. Серые, неестественно скрюченные фигуры у стены полуразрушенного, горелого дома. Множество трупов, лежащих вповалку от стычек. Их лица — восковые маски с открытыми ртами, застывшими в беззвучном крике. Иней на ресницах, губах и волосах.

Она моргнула. Наваждение пропало. На сцене актёры синхронно поднимали руки к механическому солнцу. Музыка усилилась. Солнце на сцене начало медленно подниматься, освещая зал золотистым светом. Кто-то в первых рядах всхлипнул от радости. Снова видение.

Лицо Марии, искажённое в немом ужасе, глаза, полные слёз. Губы, что беззвучно шептали. Огонь. Языки пламени, лижущие стены дома. В окнах истерично мечутся тени. К уцелевшей стене прижались люди. Вдавились в кирпич и застыли в отчаянном жесте защиты. Крик двойни, жалобный стон хозяйки, безумный клич остальных.

Мария подняла детей, прижимая к груди, защищая от подбирающегося пламени. Ника плакала, сжимая заштопанную куклу.

Герда зажмурилась, сильно сжав веки. Открыла глаза. На сцене хор запел гимн Солнцу. Голоса взмывали под своды, чистые и ангельские. Люди в зале подпевали.

Гул в ушах перешёл в шёпот. Возник образ. Множество голосов, сливающихся в одно монотонное песнопение. Культ, склонившись над алтарём в башне. Пепел, кровь, кости. Глаза, лишённые разума, полные только слепой веры. Она коснулась пальцами носа, из которого пошла кровь, пачкая всё вокруг.

Голоса людей в зале звучали как похоронный звон. Пришлось закрыть уши и глаза. В темноте, под веками, возникла татуировка старика. Выжженное солнце светилось багровым светом. Оно росло, расползаясь по его телу, захватывая плечи, грудь, шею и лицо. Ерофей исчезал под ней, превращаясь в сплошной символ. Распахнув глаза, я в ту же секунду поняла, что смотрю прямо в центр сцены, где золотой диск солнца, подсвеченный изнутри, медленно вращался, разбрасывая по залу ласковые лучи.

— С тобой всё в порядке? — шепнул Влас, почувствовав моё напряжение.

Она коротко кивнула, чтобы не выдать волнение в голосе.

Зал взорвался аплодисментами. Люди хлопали и кричали «браво!».

Вставая с места, Герда задержала взгляд на роскошной ложе, отделанной позолотой. Откинувшись в кресле, сидел человек. Свет со сцены падал на его лицо, высвечивая точеные черты. Чёрные как смоль волосы, зачёсанные назад, высокий лоб. Острые скулы и тонкие губы. Подтянутый, статный, в идеально сидящем тёмном костюме.

Аркадий.

Он смотрел на людей. Глаза скользили по рядам, впитывая реакцию зала. Словно пастух, наблюдающий за стадом. Наши взгляды на секунду встретились.

Я не отвела глаз, думая, что он не видит нас в темноте колонны.

— Уходим, — голос Власа прорвался в мои мысли. Он уже потащил ее за руку на выход.

Двери театра захлопнулись, отрезая свет и музыку. Морозный воздух впервые ощущался приятнее, чем сладковатая вонь лжи.

— Да что с тобой было?

— Не знаю. Усталость, наверное.

Они быстро ушли в темноту, обратно к ребятам.

Глава 7 Воспоминания

Почти все царапины затянулись, покрывшись коркой, а синяки стали меньше.

Компания совершила ночной визит на бывший крытый рынок на границе Экватора и Ядра. А именно в охраняемый ангар, где под замком ржавели несколько вездеходов ГАЗ и запасы солярки в бочках. Опасность представляли лишь два сонных вахтера и патруль, проходящие раз в четыре часа. Сердце колотилось бешенным ритмом.

В день разведки, Лев и Сережа, затаившись в сумерках, отметили слабое место в заднем заборе, где одну из деталей крепежа заменили простой фанерой.

— Нужно отвлечь и занять патруль. – прошептал силовик, оглядывая ребят.

Герда, с её прямотой и резкостью не подходила, зато подруга была идеальным кандидатом. Мира, придала себе невинный вид. Достала потрепанный, но чистый платок, слегка растрепала волосы. Сделав глубокий вдох, вышла из укрытия, направляясь к сторожевым.

Молодые мужчины в подбитых ватой куртках, с автоматами за спиной, перебрасывались редкими словами, пуская кольца дыма в морозный воздух. Услышав шаги, они насторожились, положив руки на оружие.

—  Товарищи… ой простите, ребята…— голос дрожал, но это выдавалось за волнение, звучал тонко, почти детски. —  Вы тут не видели…моего мужа?

— Какого мужа? Дамочка, предоставьте документы, это частная территория. –  сказал коренастый мужчина с обветренным лицом, переглядываясь с товарищем.

Мира сделала вид, что судорожно шарит по карманам, нижняя губа задрожала.

—  Мы с ним…с Периферии. Его на Экватор перевели, Витя зовут, не знаете такого? Я пришла повидаться, сказал тут у склада, после смены подождать. Который час нет!

Патруль застопорился на драгоценное время. Воспользовавшись моментом Влас, Лев, Сережа и Герда в темноте пробрались к фанерной заплате. Влас, обмотав руки тряпками, выдавил фанеру внутрь, чтобы мы проскользнули в щель. Отчетливый звук нарушил тишину, скрежет металла по металлу, потом глухой удар и прерывистое шипение.

Патрульные повернулись в сторону звука, переглядываясь, но девушка заговорила волнительнее и прильнула к ним ближе. Голос мастерски сломался, возымев слезные ноты, как это бывает у напуганных, потерянных женщин. Прикрыв лицо краем платка, плечи подыгрывая, задрожали.

Лицо второго мужчины, помоложе, смягчилось. Скука патрульной службы проигрывала женской тревоге.

—  Девушка успокойтесь, какая фамилия?

—  Борщев Виктор – всхлипнула она – Жду его, жду…может задержали. Подскажите куда идти? - Мира не закончила предложение, по щекам в блестящем свете фонаря, потекли слезы.

Молодой боец толкнул другого, чтобы тот опустил автомат.

—  Да брось ты, не реви. Мужики, они…знаешь. Мог в казарме заиграться в карты. Иди домой лучше.

Она уже почти рыдала, закрывая лицо руками и беспомощно опускаясь на корточки, будто силы оставили её.

Внутри, в это время Лев открыл кран на полупустой бочке, подставлял под него пять двадцатилитровых пластиковых канистр, собранных ребятами со всего Радиана.

Они услышали шаги, одного из вахтеров, который откликнулся на шум. Герда, схватила с земли крупный кусок металла и с силой швырнула в противоположный конец склада. Врезавшись в груду металлолома, раздался грохот, заставляя вахтера двинуться в противоположную сторону.

В это время, Лев с Сережей, стиснув зубы, торопливо переставляли наполняющиеся канистры, передавая их Власу. От паров солярки кружилась голова. Через пару минут мук, силовик вытолкнул наружу последнюю канистру. Обжигая пальцы о холодный пластик, Герда помогла Власу перенести их в заранее приготовленную укрытую яму за соседним зданием. Выходя из ангара, ребята услышали, как старший сторож, продолжал расспрашивать Миру.

—  А как ты через КПП прошла?

Девушка не растерялась, всплакнула громче с оттенком истерики и обвинения.

—  Вы еще и расспрашиваете меня!? Может вы моего мужа уволокли? Наш малыш на вашей совести будет, если с отцом, что-то случиться!

— Уходи, по-хорошему – ответил старший, изрядно измотанный от женских воплей - Иди до главного КПП. Там скажи, от Дмитриенко, тебя пропустят.

Мира, не переставая шмыгать носом, засеменила в указанном направлении.

Позже, собравшись у силовика, они стали обмениваться мыслями и предложениями. Главной задачей по-прежнему оставался «ТРЕКОЛ». Лев настаивал на тепловой защите внедорожника. В условиях, где каждый запуск двигателя мог стать последним, это было важным вопросом.

 Сережа, вспомнил дедовский метод зимней ночевки грузовиков. В заброшенном автосервисе, они нашли несколько рулонов прошитого базальтового утеплителя- негорючего, легкого, некогда использовавшегося для изоляции труб. Редкая удача. Выкроили небольшой ковер по форме внедорожника, прошив по краям обрывками троса для прочности. Внутрь, между слоями базальта, для дополнительной теплоизоляции вшили слой разобранных и распрямленных алюминиевых термоодеял из аварийных комплектов, которые изъял Лев по служебной необходимости. Получилось многослойное покрытие, которое после остановки двигателя накидывалось на мотор и крепилось крючками из проволоки за элементы подкапотного пространства. Все это нужно для замедления остывания. Юбку для радиатора, соорудили из того же утеплителя и плотного брезента. Сшив щит, который крепился на радиаторную решетку изнутри на время движения. Он уменьшал поток ледяного воздуха, позволяя двигателю быстрее выходить на рабочую температуру.

В вопросе питания, нужны были не пайки, а что-то более качественное. То, что можно жевать всухомятку, что не сгниет и не разольется. Идея пришла Власу, когда в один из вечеров, мы вспоминали кошмар арены. Она состояла в том, чтобы силовик, связался с основателем подпольного рынка. Договориться, забрав небольшую часть от их запаса, взамен он мог гарантировать изменение плана обхода. Пообещав временный покой от рейдов на арене.

Лев встретился с основателем на нейтральной зоне. Тощий, жилистый мужчина с постоянно бегающими глазами, стоял позади двух громил.

—  Так это ты в гости к нам заглядывал, недавно. Красиво ушел, надо признать- сипло засмеялся глава.

—  К делу — Лев держал руку на оружии в кармане. — У тебя заметил за левой стеной ринга коробки с ИРП старого образца и сублимат. Мне нужна половина.

— С ума сошел? Это мой страховой фонд! – начал глава, но Лев перебил его.

—  Страховой фонд тебе не понадобится, если твою контору накроют и отправят всех на работы, включая тебя. Не думай, что бесплатно. Я могу сделать так, чтобы тебя не трогали ближайшие месяцы. С учетом того, что ты отбиваешь стоимость коробок за неделю, для тебя это выгодная сделка.

Основатель долго смотрел на него, оценивая что-то в голове.

— Что ты задумал? – с прищуром ответил тот.

Но Лев не ответил, только нагло повторил.

— Половина и… координаты того, у кого можно забрать брезент и спальники. Я думаю, ты в курсе.

Глава задумался, потом кивнул, все еще немного опасаясь Льва.

— Мне любопытна твоя наглость. – прошипел он, с хитрыми искрами в глазах. — Завтра ночью, будь готов в три часа, заберешь своё. – процедил глава, удаляясь.

На следующий день, проникнув на арену с другой стороны. Мы вытащили из оговоренного тайника пыльные коробки. Двадцать упаковок сублимированного картофеля и мяса, десять кирпичей пищевого концентрата, гречневая каша с тушенкой. Уходя, я увидела, как из-за темной колонны за нами внимательно наблюдал основатель.

Уже дома, я отвлекала Марию, пока ребята оперативно переносили еду на второй этаж. Поднимаясь, я всмотрелась в щель, между потертой занавеской, отделявшей детский уголок, и стеной. Взгляд пересекся с Никой. Девочка отвернулась, словно пойманная с поличным.

Поднявшись, принялась укладывать пачки галет в рюкзак, прокладывая их тканью, чтобы не крошились. Подруга, что старалась втиснуть огромный брикет концентрата, медленно остановилась.

— А если все оставить им? Марии и двойняшкам- тихо сказала она, не поднимая глаз – И самим остаться? Это же целое богатство. Сможем продержаться, обменять что-то на лекарства, если…станет хуже.

Привычно бойкий Сережа сидел, прижавшись спиной к стене, и смотрел на эту кучу добра со вселенской усталостью.

— Оставлять коробки тоже риск. А если придут с обыском, на следующий день, и не успеем обменять? Или кто-то из соседей увидит и сдаст?

Герда запустила пальцы в волосы массируя виски.  Все было почти готово к вылазке, но в голову все равно лезли противоречивые мысли.

«Бросаем их, ради призрака на карте, нарисованного человеком, которого знаем пару недель. Доверяем жизни, случаю. Что я делаю»

Она закрыла глаза, отгоняя внутренний голос. Спрятала полные сумки в диван. Ночь перед исходом ощущалась особенной. Воздух в доме, от невысказанных слов, тяготил совесть. Пока никто не видел, я положила в карман халата Марии шоколадные плитки.

Сон не шёл. Измученное адреналином и страхом тело, заставляло разум метался. Лежа в темноте, по ощущениям около часа, я услышала шорох. Маленькие босые ноги зашаркали по полу, к кровати подкралась тень.

— Тетя Герда? – едва слышно прошептала девочка.

—  Ника? Что не спишь?

Я чувствовала её взгляд в темноте, потом она осторожно, будто боясь обжечься, присела на краешек матраса.

— Вы…вы все уходите? – прошептала она, не из любопытства, а с уверенностью.

Захотелось соврать, сказать что-то утешительное, сладкое. Но слова застряли в горле комом.

—  Нам нужно уехать на некоторое время- ответила я и голос показался чужим. – По работе.

—  Как папа? – тут же выпалила Ника.

—  Мы постараемся вернуться.

В словах прозвучала фальшь. Слово «постараемся», было жалкой валютой для ребенка.

Ника молчала, маленькая рука нащупала мою и уцепилась с силой, неожиданной для такой хрупкости. Потом пододвинулась ближе и прижалась лбом к плечу. От нее пахло детским потом и нестиранной шерстью.

—  Я буду молиться за вас, каждый день. И за дедушку. Мама говорит, что бог забыл про нас, но я думаю, он просто очень далеко.

— Спасибо — она погладила ее спутанные волосы. – Только никому не говори, что мы уезжаем, это наш с тобой секрет.

—  Я не маленькая и умею хранить секреты.

Она поцеловала меня в щеку, сухими потрескавшимися губками, и словно сбросив груз, поплелась обратно к своему месту.

Трещины на потолке складывались в знакомые узоры. Чтобы заглушить внутренний гул, память утащила меня в прошлое.

 Сон нахлынул, погружением в ледяную воду. Я очнулась ребенком, в своей старой комнате стерильно-холодной, как страницы отчета. Привычный, дождливый вечер большого города, в котором огни реклам в окнах, казались далекими и ненужными. Голос отца доносился из кабинета, приглушенный дверью. Он договаривался с кем-то по телефону.

В голове всплыло его отрешенное лицо, хмурые брови и вздутые вены на шее.

Отец никогда не входил в мою комнату. Взгляд скользил, но не задерживался, как по предмету интерьера. Прикосновений я не помнила вовсе. Ни объятий, ни поцелуя в лоб. Но с возрастом воспринимать это стало легче. Отрешенность появилась и у меня.

Воспитание, наказывало обращаться к нему, ласково: «Папа». Оно не позволяло называть его по имени. Родителей преследовал страх, что кто-то решит будто наша семья в чем-то несчастна.

Я зацепила струны своей скрипки. Она расстроенно ответила, глухим звучанием. Неторопливо прошла в гостиную. Обстановка заставила события прошлого хлынуть с новой силой. Стало больно. Я отшатнулась и задела стеклянную вазу. Осколки зависли в воздухе и засияв разными цветами, составили силуэт матери.

Её мир состоял из гала-ужинов и спа-процедур. Сначала, в комнату захаживал дорогой парфюм, потом и она сама. Забота выражалась в покупке вещей и бесконечным записям к репетиторам. Крепко обнимала последний раз в младенчестве, последующие годы, только на день рождения, легко и быстро, чтобы не помять свою шелковую блузку.

Каждая попытка начать откровенный разговор, заканчивался провалом. Быть честной в своих чувствах, было неуместным в нашей семье.

Я спустилась кухню, провела рукой по столешнице. Разговоры за ужином велись только о фактах: что купить, куда поехать, какие оценки. Никто не спрашивал: «А что ты чувствуешь?», «А что тебе приснилось?». Любое проявление сильной эмоции — страха, восторга, горя — встречалось смущённым молчанием, словно я нарушала негласный договор. Взгляд зацепился на семейную фотографию, в серебряной рамке. Красивой, но мертвой, как манекены в витрине.

ШИПЕНИЕ

 Их лица на миг исказились, из глазниц потекла кровь, а рты открылись в истошном вопле. Стены задрожали. По инерции, я выбросила фото в окно. В этот же миг пространство стянуло, оставив только бескрайнее снежное поле.

«И что я только пыталась почувствовать к этим людям. Любовь? Тоску? Даже ненависть казалась слишком горячей для этой мерзлоты.»

Внутри была только пустота, большое, белое пространство.

Глава 8 Побег

Предрассветный час в Радиане — это время наибольшего холода. Воздух становился хрустально-колким, и каждый звук в нём расходился, как трещина на льду. Стражники на постах клевали носами, укутавшись в тулупы.

Кто-то потряс меня за плечо, вынуждая проснуться.

— Пора, — шепнула подруга.

В другом конце комнаты я различила силуэты парней, которые встали немного раньше. Мы старались не издавать звуков и не разговаривать.

Я оделась на ощупь, многослойно. Краденая форма Ядра как базовый слой, на неё — собственная потрёпанная одежда, и в завершение — верхняя куртка. Руки на автомате проверили крепление лямок. Сделав шаг к выходу, захотелось задержаться. Но я заставила себя не оглядываться на спящих.

Мы выскользнули из дома по одному. Сначала Влас, проверяя периметр, потом Серёжа, слегка покачиваясь от тяжести собранного. Следом — бледная как смерть, но с твёрдо сжатыми губами Мира, и я.

Город спал утробным, мёртвым сном. Казалось, что из каждого тёмного окна обгорелых домов кто-то наблюдает, пожирая жадным взглядом. Всё ощущалось коридором чужого сна, в котором мы были странниками, нарушившими чужой покой. Неосознанно мозг начал считать шаги

«Сто три, сто четыре, ещё два поворота, сто шесть, дыши ровно».

Лев ждал у условленного места, возле обвалившихся стен гаражей, примерно в двух кварталах от паркинга для спецтехники. Мы молча кивнули друг другу.

— Вахтёрская смена меняется в шесть, — Лев перевёл взгляд на механические часы на запястье. — Сейчас пять тридцать. У нас тридцать минут на проход через дыру, погрузку и запуск. Действуем быстро.

Путь был полосой препятствий в миниатюре. Дыра в заборе, о которой говорил Лев, оказалась лазом, проделанным для контрабанды. Пришлось ползти, волоча за собой рюкзаки и чувствуя, как ржавая проволока цепляется и впивается в одежду.

Внутри территории царила мёртвая тишина, помимо завывания ветра в рёбрах ангаров. На паркинге мы припрятали добытые канистры с топливом.

Влас и Серёжа принялись заправлять машину. Нервный процесс сопровождался звуком плескания солярки в горловину. Дело шло быстрее в четыре руки: пока один держал воронку, другой вливал. Девушки торопливо загружали в машину мешки с ИРП, канистры с водой, рюкзаки и свёрнутый брезент. Укладывали вещи, выжимая из пространства кузова каждый сантиметр. Самые нужные — ближе к люку, аптечка и еда — под сиденья. Лев стоял на шухере, прислушиваясь к окружению. Пистолет был на предохранителе, рука на кобуре. Когда мы закончили, мужчина махнул рукой, чтобы компания располагалась внутри

Мы забежали и устроились в кузове, пристегнув ремни. В нос ударил аромат старого железа, масла и пыли

Пальцы мужчины уверенно скользнули на приборную панель.

— Ну давай, не подведи, — прошептал Лев, проворачивая ключи.

Раздался глухой щелчок, но двигатель не заработал.

Только спустя пару минут внедорожник ровно и мощно заурчал, готовый к работе. Рёв двигателя отразился от стен, заставляя всё вибрировать

— Есть! Ожила, красавица, — сказал Серёжа, хлопая ладонью по сиденью.

В ту же секунду мир снаружи взорвался светом. Прожектора, укреплённые на столбах по периметру автобазы, озарили территорию. Сквозь щели и окна в стенах ангара свет ворвался острыми лучами.

Сирена завыла короткими очередями. Прозвучал голос, усиленный мегафоном:

Внимание, лица, находящиеся в ангаре номер два! Немедленно покиньте транспортное средство! Ангар оцеплен!

Сердце провалилось в пустоту. Подруга часто и коротко дышала, вцепившись так, что ногти впились в кожу.

Звук выстрела. Пуля ударила в металлическую створку ворот ангара, оставив рваное отверстие. Все вздрогнули, Мира вскрикнула и прижалась к моему плечу.

Последнее предупреждение! Выходите с поднятыми руками!

Лев резко обернулся к нам.

— Держитесь крепче. За всё, что можно.

— Ты что задумал? — спросил Влас, неуверенно вглядываясь в него. — Ворота заперты цепью толщиной в палец.

— Придётся на таран.

Лев поправил зеркало и перевёл взгляд на противоположную стену ангара, что выходила в сторону пустыря, где за забором начинались развалины промзоны.

Он включил первую передачу, попутно объясняя:

— Стена старая, думаю, сложена из шлакоблока.

— Ты с ума сошёл!? — крикнула Мира.

Серёжа, сидя рядом, протянул руки, заставляя нас с Мирой опустить головы.

Лев вдавил педаль газа в пол. Машина рванула с места. Шины взвизгнули по бетонному полу. Тело вжалось в сиденье. Девушки закрыли глаза, в отличие от Серёжи. Парень поднял голову с безумным восторгом, желая увидеть своими глазами, как приближается стена. Метры сокращались с чудовищной скоростью. Ребята вжались в спинки кресел. Мира закричала.

УДАР.

Звон в ушах синхронизировался со скрежетом металла и грохотом рушащихся блоков. Всех швырнуло вперёд, ремень безопасности больно впился в грудь. Мир закрутился в калейдоскопе искр и обломков.

Когда шипение в ушах улеглось, я открыла глаза. Вокруг клубилась пыль, сквозь которую пробивался тусклый свет. Внедорожник нёсся, оставляя за собой морозные клубы. Оглянувшись назад, я оценила зияющую, рваную дыру в стене, из которой выбегали люди с автоматами. Пули зацокали по броне, пытаясь пробить. Но мы набрали скорость, несясь в лабиринт развалин.

Влас активно потряс головой, отряхивая её от шума в ушах.

— Все живы? — сказал Лев, оглядывая остальных. Из его рассечённой брови по щеке стекала кровь.

Серёжа аккуратно растормошил подругу. Она подняла голову, бледная как мел, и кивнула, облокачиваясь на него.

— ГОНИ, ЛЁВА, ГОНИ! — весело ликовал парень.

Лев вёл машину, игнорируя кровь, заливающую глаза. Он выкрутил руль, направляясь в узкий проезд между развалинами. Не успел проскочить — сзади из-за угла вылетели два УАЗа с мигалками.

Влас, наклоняясь, вцепился в панель. В бок ударила автоматная очередь. Пули зацокали по бронированному борту, одна срикошетила от крыши.

Мы зажали уши, падая на пол кабины. Фары погони неумолимо приближались.

Лев как одержимый выискивал путь среди руин и узких улочек. — Давай налево! — крикнул Влас, заметив просвет между двумя пятиэтажками. — Там проезд к старой промзоне!

Преследователи не отставали, методично зажимая нас к длинной стене полуразрушенного цеха. Лев попытался выжать скорость, но ТРЭКОЛ не был создан для гонок. Колеса тяжело переваливались по ухабам, а УАЗ только наглел, подбираясь ближе.

— Он сейчас нас в стену вмажет! — крикнула Мира.

Серёжа высунулся в окно и, увидев что-то, придержал нас с Мирой и быстро прокричал:

— Лев, выворачивай влево! В ту дыру!

Визг колес. Мы рванули в рваный пролом, куда нормальная машина никогда бы не сунулась. Резкий поворот прижал нас к двери. ТРЭКОЛ задел зеркалом угол дома, высекая искры, и нырнул. Вездеход влетел в пролом. После удара брызнула крошка, металл заскрежетал по броне. Нас бросило вверх, потом вниз. Мы провалились внутрь здания, перемалывая груды битого кирпича, торчащей арматуры и обломков перекрытий. Колеса плющились об острые края, но вездеход пёр, не сбавляя хода. УАЗ поздно понял, куда мы целили. Вписался в переднюю стену, не успев затормозить. Капот смялся, из-под него валил пар.

Выехав из здания, мы увидели, что нас нагоняет второй УАЗ, скользя параллельным курсом по другой улице и планируя перехватить беглецов на выезде из промзоны

— Они нас отрезают, — выругался Лев, резко затормозил и развернул машину поперёк дороги. Всех бросило вперёд. Одной рукой он передал Власу пистолет.

Увесистый ТТ лёг в его ладонь. Парень на мгновение замер, не зная, что делать с оружием. Но, решившись, высунулся в боковое окно. Ветер и холод мгновенно обожгли лицо.

Лев выкрутил руль, уводя машину от очередного столба.

— По колесам! — крикнула я Власу.

УАЗ был в метрах тридцати сзади, его фары слепили.

БАХ!

Пуля взвизгнула, срикошетив от асфальта.

— Целься! — закричал Серёжа. — Сосредоточься!

Влас выругался сквозь зубы, прикусил губу и поймал в прицел переднее колесо преследователя.

БАМ!

Пуля пробила колесо. УАЗ резко клюнул носом, его повело в сторону, и преследователь потерял управление на обледенелой дороге. Машина закрутилась волчком, вылетела с трассы и с глухим ударом врезалась в сугроб, зарывшись фарами по самую крышу

— ЕСТЬ! — заорал Серёжа, чуть не выпав из сиденья от восторга. — Красава!

Влас, тяжело дыша, втянулся обратно в кабину. Дрожащими руками протянул оружие владельцу, но тот лишь мотнул головой:

— Оставь себе. У меня есть.

Позади из разбитой машины наружу выбирались люди. Целые на вид, но злые и униженные.

Улицы города кончились внезапно. В какой-то момент развалины расступились, и перед нами открылась белая, бескрайняя пустошь тундры. Сзади, в зеркалах, ещё маячили далёкие огни, быстро растворяясь в морозной дымке.

Лев сбросил газ, замедлил ход, переваливаясь через сугробы. Он остановился посреди белого безмолвия. Тяжёлая тишина была наполнена хриплым дыханием и стуком бешено колотящихся сердец.

Плотину прорвал нервный смех Серёжи, такой нелепый в этом напряжении. Уголки моих губ сами собой приподнялись

Влас спрятал пистолет за пазуху. К силовику всё больше зарождалось что-то помимо недоверия и вражды. Тяжёлое признание.

Лев перевёл дыхание, положил руки на руль и медленно выдохнул, прогоняя из лёгких остатки адреналина.

Внедорожник снова тронулся с места, увозя всё дальше. Радиан на горизонте таял грязным пятном. Мы неслись по белой пустоши, как жук по чистому полотну. За окнами редко мелькали чёрные скелеты деревьев и серое, низкое небо без прояснений. Двигатель устало урчал, а бензин таял на глазах.

Прошло несколько часов. Герда потеряла счёт времени. Подруга дремала, привалившись к её плечу. Серёжа тихо посапывал, развалившись на нескольких креслах напротив нас, укрытый брезентом. Влас думал о своём, изредка поглядывая на нас, но его глаза слипались. Парень не мог позволить себе заснуть — что-то внутри заставляло его контролировать маршрут. Лев вёл машину, то и дело бросая взгляд на приборную панель, где лежала потрёпанная исписанная карта, прижатая тяжёлым металлическим фонарём. Она полнилась испещрёнными пометками, стрелками, цифрами и координатами, написанными от руки мелким, убористым почерком.

Я прошла по салону и легко коснулась плеча Власа, призывая отдохнуть в кузове с остальными. На самом же деле питая желание остаться с силовиком для расспросов. Влас спокойно прикрыл глаза и, немного задержав мою руку на своём плече, переваливаясь, встал, собираясь немного поспать.

Я села рядом со Львом, на пригретое место.

— Лев, как ты вообще понимаешь, куда ехать? Тут же бездорожье без указателей.

Мужчина не ответил, аккуратно снял фонарик с карты и передал его мне.

— Посмотри сама.

Приблизившись к карте, глаза зацепились за незнакомую схему — не ту, что он показывал в каморке. Эта была старой, пожелтевшей, с обтрёпанными краями. Довоенная топографическая карта ещё с советских времён. Посветив ближе, я различила обозначения старых дорог, посёлков, рек и линий электропередач, поверх которых силовик нанёс свои пометки красной ручкой.

— Видишь эти отметки? Красным я обозначил координаты базы, а синим — ориентиры, которые можно использовать.

Внимательно изучив карту, я отметила, что синим отмечены старая железная дорога, русло замёрзшей реки и сопка с тремя вершинами. А между ними тянулась красная пунктирная линия, которая вела на северо-восток, к точке, обведённой жирным кругом.

— На севере есть одна сопка с тремя вершинами. Называется «Чёртовы пальцы». Если выйдем к ней, значит, идём правильно. От неё до базы — день пути.

Я положила фонарь на место.

— Сколько ещё?

— Без поломок и непогоды — дня три. Но это в теории. — он расправил плечи, слегка вращая ими.

Пару часов пути давали о себе знать. Герда по-прежнему сидела рядом со Львом в качестве штурмана и заполняла свою записную книжку, попутно перечитывая рукописи старика. Лев вёл машину около пяти часов. Он не признавался в усталости, однако догадаться по лицу было просто: сероватая бледность, запавшие глаза и его манера — тереть переносицу костяшками, отгоняя сон, — выдавали. Девушка не могла отделаться от странного тревожного чувства. Он был единственной нитью в этом лабиринте; сломается он — погибнут все.

— Лев, — прошептала она, когда он в очередной раз потёр глаза. — Может, устроим привал? Надо отдохнуть.

— Не могу, — ответил он, не отворачиваясь от дороги. — До темноты нужно доехать до того хребта, там устроим.

«Ну почему мужчины такие упрямые».

Его спина напряглась, а пальцы сильнее сжали руль. Он не хотел признавать свою усталость.

Влас открыл глаза и мгновенно оценил происходящее.

— Старый, тормози, — сказал он, и в его голосе не было просьбы. Только требование.

Лев хотел возразить, но его перебили.

— Не обсуждается. Ты нам нужен вменяемым.

Влас прошёл вперёд, быстро разобрался с картой и указал пальцем в одну из точек.

— Встанем на ночлег здесь. Не идеально, но в этой скале будет ветрозащита.

Пару секунд силовик боролся с собой, потом выдохнул и согласился. Спустя некоторое время вездеход послушно остановился.

Компания разбила лагерь у подножья невысокой, но достаточной, чтобы закрыть от ветра, скалы. Серёжа и Мира собрали плавник, которого здесь, в тундре, на удивление оказалось достаточно. В свете пламени лицо Льва казалось ещё более измождённым. Он привалился спиной к колесу ТРЭКОЛА, отсутствующе глядя в огонь. Герда протянула ему кружку с горячим отваром из хвои, присев рядом.

Он поблагодарил её, принимая заботу. Пальцы, коснувшиеся руки, оказались ледяными.

— Ты обещал говорить обо всём, помнишь?

— Знаю.

В это время Влас стоял у костра, делая вид, что поправляет дрова. Но поза была слишком напряжена. Он поглядывал на нас, поджимая губы.

Внутри кольнуло. Я узнала взгляд, искусственную занятость рук.

«Господи, он что, ревнует?»

Стоило мысли проскочить, как парень подошел и остановился, глядя на нас сверху вниз. Голос зазвучал с наигранной небрежностью.

— Слушай, — сказал он, намеренно окидывая взглядом только силовика, — научи меня водить.

Лев в удивлении приподнял рассечённую бровь.

— Зачем?

— На всякий случай. Если с тобой что-то случится, кто-то же должен вести.

Лев усмехнулся, смешок вышел естественным. Потом перевёл глаза на меня. Избегая неловкости, я сделала вид, что рассматриваю огонь. Щёки предательски горели.

— Ладно, — легко согласился мужчина. — Утром покажешь, на что способен.

Влас кивнул и отошёл, даже не взглянув. В его походке и резком отвороте чувствовалась затаённая обида.

Глава 9 Кровь

Утро встретило хмурым светом. Отдохнувший мужчина стоял у капота, терпеливо объяснял Власу азы управления. Парень напряжённо сидел за рулём. Его привыкшие к тяжёлым инструментам руки неуклюже лежали на руле. Желваки нетерпеливо ходили на скулах.

— Сцепление — газ, — повторял Лев. — Должны работать вместе. Представь, что у тебя в руках живое существо. Его нельзя дёргать и пугать.

Машина дёрнулась, зашумела и заглохла.

Влас сжал руль, выдавая раздражение.

— Расслабь руки. Ты не с врагом бьёшься, а с машиной разговариваешь

Парень бросил быстрый взгляд в сторону, где стояла Герда. Она была занята своим делом, но иногда любопытно поглядывала на них.

«Она смотрит на меня, — подумал Влас, выжимая сцепление. — И на Льва, на то, как терпеливо он возится со мной, пока я дёргаюсь как мальчишка».

Внедорожник снова дёрнулся, проехал пару метров и заглох. Влас раздражённо ударил по рулю. Лев не вздрогнул, ожидая, пока парень выдохнет.

— Ещё раз. Ты не на арене, тут нужна не сила, а…

— Да знаю я, — вырвалось нервнее, чем ожидалось.

Влас выдохнул, расслабил пальцы на руле, плавно выжал сцепление и добавил газ. ТРЭКОЛ медленно тронулся, уверенно и без рывков проехал метров тридцать, а потом ещё и ещё.

— Молодец, — сказал Лев, когда парень просиял и вылез из кабины.

Он подошёл к Герде, остановившись рядом.

— Видела?

В его голосе не было прежней надменности — только усталость и детская гордость.

Девушка сдержала усмешку и кивнула. Парень, переминаясь, хотел что-то добавить, но воздержался и отошёл обратно к костру.

После урока Лев доверил управление Власу и наконец, прикрыв глаза, позволил себе отдохнуть на пассажирском. ТРЭКОЛ скользил, оставляя за собой две ровные колеи. Влас вёл слишком сосредоточенно, волнуясь, что машина может резко взбрыкнуть.

Серёжа отвлёкся от разгадывания сканвордов и подал голос:

— Эй, штурманы! Долго нам ещё?

Лев потянулся к сложенной карте.

— Через пару часов должны выйти к руслу реки, а там видно будет.

Ребята соскользнули с мест, когда внедорожник резко дёрнулся и встал.

Колеса бешено вращались, выплёвывая снег, но машина не двигалась.

Влас выругался сквозь зубы, выкручивая руль.

— Застряли, — констатировал он. — Под снегом, кажется, яма или промоина.

— Выходим, надо посмотреть. Если всё серьёзно, придётся откапывать, — мгновенно собрался Лев, усталость сменилась решимостью.

Мороз ударил в лицо, перехватил дыхание. Герда закуталась плотнее, оставив только щель для глаз. Мира осталась в кабине, грея руки у печки, что работала с перебоями.

Лев и Серёжа прошлись вокруг и присели на корточки, осматривая колёса. Правое заднее ушло в снег по самую ступицу, под которым ясно была старая промоина, скрытая намётанным сугробом.

— Попробуем поднять, — сказал Лев, поднимаясь. — Серёжа, доставай трос.

Он не договорил. Но краем глаза я первой заметила. На пределе видимости, где равнина

сливалась с небом, что-то шевелилось. Тени. Несколько теней, отделившихся от горизонта

— Ребята.

Лев обернулся и посмотрел туда, куда указывала Герда. Его лицо окаменело.

Тени становились отчётливее. Люди — может, четверо или пятеро — двигались цепочкой, держась на расстоянии, но направляясь прямо к нам. У них за спинами угадывались винтовки.

— В машину, — скомандовал Лев со сталью в голосе. — Быстро. Все.

Но было поздно. Один из приближающихся, видимо заметив их движение, вскинул руку и выстрелил в воздух. Звук расколол тишину тундры, эхом прокатившись по равнине.

— Стоять на месте! — донёсся хриплый, усиленный ветром голос. — Не дёргаться, или следующая — в башку!

Все замерли. Сердце колотилось в горле. Влас инстинктивно шагнул вбок, заслоняя собой. Лев положил руку на кобуру, но не вытаскивал оружие — слишком далеко.

Мародёры подходили быстро. Теперь можно было разглядеть оборванные, заросшие фигуры с голодными глазами. Двое нацелили ружья, остальные достали ножи и арматуру.

— Ого, — протянул высокий со свалявшейся бородой, разглядывая внедорожник. — Какая машинка, неужели из Радиана?

Он сплюнул на снег и подошёл ближе. Остальные рассредоточились полукругом, отрезая путь к отступлению.

— Чего везёте, путники? — спросил он, поигрывая обрезом. — По-хорошему поделитесь или нам самим забрать?

Лев шагнул вперёд, стараясь оградить нас.

— У нас ничего сверхценного, — сказал он без страха. — Еда на пару дней, топлива в обрез. Машина старая, не вашего интереса.

— Уж это я сам решу, — осклабился бородатый и махнул своим. — Обыщите их и загляните в кузов.

Двое отделились и направились к ТРЭКОЛУ. Один заглянул в кабину, где сидела Мира, и присвистнул:

— А девчонка там, симпатичная!

Серёжа дёрнулся, но Влас перехватил его руку.

— Не сейчас, — прошипел он едва слышно. — Жди.

«Четверо. Двое с ружьями направлены на нас, двое роются в машине».

Один из мародёров, самый молодой, подошёл ко мне почти вплотную. Его мутные глаза с расширенными зрачками, от дряни, которую они курили, скользнули по фигуре. В них не было ничего человеческого — только тупое животное желание.

— И эта ничего. Может, позабавимся, а? — он протянул руку к её шарфу.

Боковым зрением Герда увидела, как Влас захотел вмешаться. И повернула голову, встретившись с ним взглядом.

«Не смей».

Молчаливый приказ, не терпящий возражений.

Молодой бандит, увлечённый Гердой, даже не заметил этой короткой сцены. Он разглядывал её лицо, которое она медленно открыла, отодвинув шарф.

Девушка плавно потянулась и коснулась его щеки. Пальцы заскользили по небритой коже, очерчивая скулу, будто согревая и успокаивая. Ладонь скользнула на его затылок, пальцы зарылись в сальные волосы. Парень задышал часто, юношески, возбуждённо. Глаза расширились от неожиданной ласки, а потом прикрылись от удовольствия. Он уже чувствовал себя победителем.

Его напарник, держа оружие, улыбался, предвкушая зрелище.

— Какая умница, — прохрипел первый, наклоняясь ближе.

Рука переместилась на шею, подтягивая его ближе. Она прижалась к нему, как к любовнику, спрятав лицо в плече. Мародер начал блуждать по её телу, довольно засопев в ухо.

В эту секунду её правая рука, скрытая складками куртки, сделала короткое, резкое движение. Глаза расширились и блеснули красным.

Шило податливо вошло ему под рёбра с мягким, чавкающим звуком. Металл пробил кожу, проскользнул между мышцами. Лёгкий хруст — кость или хрящ? Уже стало неважно. Мародер дёрнулся и захрипел, пытаясь вдохнуть, его руки вцепились в куртку, пытаясь удержаться, но хватка ослабела. Воздух быстро стремился покинуть пробитое лёгкое. Девушка увидела в его глазах то, что запомнит надолго: удивление, непонимание от того, что с ним происходит. Она не выпустила его, прижавшись ещё теснее, используя тело как щит.

Его тело сотрясли конвульсии, тёплая жидкость залила руку, протекая по пальцам. Тошнотворный запах ударил в ноздри.

Второй только начал понимать. Он проследил за товарищем и с яростью перевёл глаза на девушку, что вдруг перестала быть жертвой.

— Ах ты су…

БАМ!

Мародер нацелился в девушку и выстрелил, но, пригнувшись, пуля вошла в мёртвое тело товарища, которое я всё ещё держала в руках. Его кровь попала на мои губы. Я ощутила солёный привкус.

Лев и Влас резко рванули вперёд. Силовик выхватил свой пистолет и выстрелил в руку, чтобы обезоружить. Мародер с ружьём вскрикнул, выронил оружие и схватился за простреленную конечность.

Влас, не тратя времени, просто сбил его с ног ударом кулака в челюсть. Тот рухнул без сознания, как подкошенный. Но это было не всё. Двое других мародёров — те, что были только с ножами, — рванули внутрь внедорожника, где сидела Мира. Внутри раздался женский крик.

— А ну молчи, гнида, — угрожал один, подставив нож к горлу девушки.

Задняя дверь вездехода, та, что вела в кузов, была распахнута настежь.

Один, здоровяк, держал девушку за волосы. Второй, тощий с бегающими выпученными глазами, наставил нож на подбегающих ребят.

— Ни шагу, или бабе горло перережу! — заорал он.

Мира только всхлипывала, часто и мелко, по щекам текли слёзы.

Мы не двигались, тяжело дыша.

— Чего встали? — прорычал здоровый, дёргая Миру за волосы так, что она вскрикнула. — Машину нам и жратву! Быстро!

Лев медленно поднял руки, показывая, что не угрожает.

— Спокойно. Давай поговорим.

— Не будем мы с тобой языком чесать, ряженый! — рявкнул тощий, размахивая ножом. — Бросай оружие, или ей конец!

Кровь на руках уже начала замерзать, пальцы не слушались. Шило, мокрое и скользкое, валялось где-то в снегу. Герда не могла пошевелиться, не могла думать — только смотрела на бешеное лицо мародёров.

«Я убила человека, а сейчас убьют её? Думай, ну же!»

Волоча Миру за собой, мародеры вышли из кузова.

— Ладно, — сказал Серёжа, делая шаг вперёд. — Отпусти её. Пойду я. Я здоровее, дольше проживу.

Мародер с ножом перевёл взгляд с Серёжи на Миру. Тощий рядом затравленно озирался.

Лев быстро шагнул вперёд, поднимая пистолет, но целясь не в мародёров, а в сторону, в сугроб, и выстрелил.

БАХ!

Здоровяк с ножом дёрнулся, его рука на секунду ослабла. Этой секунды хватило Мире. Она рванулась в сторону, вырываясь из хватки, и упала на снег, зажав голову руками. Лев методично выстрелил в обоих, не церемонясь. Всё кончилось так же внезапно, как и началось. Через минуту мародёры лежали на снегу. Тишина нарушалась только хриплыми всхлипами Миры.

Герда стояла, не в силах пошевелиться. Влас подошёл ближе, взял за плечи и растряс.

— Эй, — сказал он тихо. — Ты слышишь меня? Всё кончено. Ты не ранена?

 Не обращая на него никакого внимания, её вырвало желчью на снег. Влас держал, гладил по спине, пока тело сотрясали спазмы.

Когда они стихли, а слёзы смешались с кровью на лице, она подняла голову, ощущая себя грязной.

— Я убила его, — прошептала девушка, но в голосе не было сожаления.

— Ты сделала то, что должна была.

Лев уже командовал:

— Уходим. Быстро. Пока не набежали другие.

Серёжа помог Мире подняться. Девушку трясло так сильно, что она не могла идти. Он подхватил её на спину и понёс. Влас, не отпуская меня, вёл за руку, как ребёнка

Лев выкрутил печку на максимум. Миру трясло так, что зубы выбивали дробь, а глаза стали остекленевшими. Девушка смотрела в одну точку на стекле и, кажется, не видела ничего. Герда достала тряпку и, протерев руки и шило, взялась за руль. Влас перед тем, как вылезти, коротко показал ей, что делать:

— Дави на газ, когда скажут. Плавно.

Руки на руле дрожали не меньше, чем у Миры. Кровь засохла чёрной каймой. Герда старалась не смотреть на свои пальцы.

Серёжа достал из кузова бухту стального троса с ржавыми крюками на концах.

— Цепляй его к передней балке. Вон туда, видишь ту проушину? — скомандовал Лев, забирая один конец.

Серёжа присел на корточки у бампера. Закоченевшие пальцы плохо слушались, но он справлялся, продев крюк в крепление и затянув скобу. Лев разматывал трос дальше, отходя от машины, высматривая, за что можно зацепиться.

— Тут не за что, — мрачно сказал Серёжа, озираясь по сторонам.

— Придётся живой силой, — вздохнул Лев. — Берёмся за трос и тянем. Влас, Серёжа по бокам, я в центре. На счёт три. Герда! — крикнул он в её сторону. — Как скажу «давай», жми газ. Не в пол, но чтобы колёса крутились.

Руки на руле сжались сильнее. Парни взялись за трос, обмотав его вокруг ладони, на предплечье. Трос натянулся, заскрипел, впиваясь в рукавицы.

— Раз, — скомандовал Лев, упираясь ногами в снег. — Два… ТРИ!

Они рванули. Все трое как одно целое. Жилы на шеях вздулись, лица налились кровью, пар изо рта вырывался клубами. Трос натянулся до звона, казалось, вот-вот лопнет.

— ДАВАЙ! — заорал Лев. — ЖМИ!

Герда вдавила педаль газа. ТРЭКОЛ взревел, колёса заскрежетали по промёрзшему снегу, выплёвывая ледяную крошку. Машина дёрнулась, но не сдвинулась с места — колесо по-прежнему висело в пустоте, не находя опоры

— НЕ БРОСАЙ! — закричал Влас, и его голос сорвался на хрип

Они тянули. Из последних сил, забыв про холод, про усталость. Трос врезался в плечи, в руки, казалось, сейчас перережет одежду и доберётся до мяса. Серёжа зарычал от напряжения, как зверь. Лев стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей.

Пришлось вжать газ в пол. Двигатель взвыл на пределе, ТРЭКОЛ затрясся, заходил ходуном — и вдруг, с мерзким, чавкающим звуком, колесо выскочило из промоины. Машина рванула вперёд, протащив за собой троих мужиков, вцепившихся в трос мёртвой хваткой. Лев, Влас и Серёжа попадали в снег, тяжело дыша, лёжа на спине и глядя в серое, низкое небо. Грудь ходила ходуном, пар вырывался частыми, рваными облачками.

Герда заглушила двигатель и вышла из кабины.

— Живы? — выдохнула она.

Влас приподнялся на локтях, посмотрел на неё мутным взглядом. Потом, через силу, улыбнулся — криво, устало, но улыбнулся.

Она смотрела на них — троих мужчин, валяющихся в снегу, мокрых от пота, с обмороженными щеками, с красными полосами на руках от троса.

Лев поднялся первым. Отцепил и собрал трос, закидывая на прежнее место. Остальные, пошатываясь, поплелись к машине.

Влас подошёл к Герде, сел рядом. Молча. Серёжа, кряхтя, поднялся, отряхивая снег с куртки.

— Ну и денёк, — выдохнул он, разворачивая наполовину решённый сканворд.

Через десять минут ТРЭКОЛ снова полз по тундре. Лев сидел за рулём. Влас читал что-то на пассажирском сиденье, положив голову на свёрнутую куртку. Серёжа устроился в кузове, закутавшись в брезент, ломая голову над кроссвордом. Мира наконец перестала дрожать и провалилась в тяжёлый, неспокойный сон, привалившись к Серёже.

— Человек, который должен отдавать деньги другому человеку, чтобы получить еду и одежду? Кто это? Три буквы, — спросил Серёжа, переводя взгляд на меня с Власом.

— Раб? — предположил Влас, не отрываясь от книги.

— Точно… — сказал Серёжа, судорожно что-то стирая на листе. — А я написал «Муж». Никто не ответил. В его голосе, даже через усталость, пробивалась та самая, неубиваемая бравада, которая держала их на плаву.

Глава 10 Старый друг

Аркадий проснулся ровно в шесть, как всегда. Тело, натренированное годами дисциплины, не нуждалось в будильнике — внутренние часы работали с точностью хронометра.

Он сел на краю постели, провёл рукой по идеально выбритому лицу. Вчерашний спектакль удался. Он видел это по лицам людей в зале, по их слезам, по их улыбкам. Они хотели верить.

За окном его личных апартаментов, бывшего номера-люкс в гостинице, переоборудованной под резиденцию главы совета, клубился серый, унылый рассвет. Где-то там, за стенами Ядра, мёрзли и голодали тысячи. Власть расположилась в тёплом, освещённом местечке.

Он надел свежую рубашку, застегнул серебряные запонки с гравировкой в виде солнечного диска и вышел в приёмную. Там уже ждал его личный секретарь Костров с неизменной папкой в руках.

— Доброе утро, Аркадий Ерофеевич, — Костров склонил голову. — Сводка за ночь. Есть инцидент.

Аркадий взял папку, пробежал глазами по строчкам. Лицо его не изменилось.

«Автобаза №2. Несанкционированное завладение вездеходом „Трэкол-392“. Группа из пяти человек. Перестрелка с охраной. Двое раненых среди персонала. Преступники скрылись в направлении северной промзоны».

— Подробности, — сказал он, садясь в кресло.

Костров заговорил быстро, чётко:

— Проникновение произошло около четырёх утра. Группа использовала лаз в заборе с восточной стороны — старую дыру, которую давно надо было заделать. Проникли на территорию, вскрыли кабинет начальника смены Кольцова, завладели ключами от ангара и от самого вездехода. Кольцов утверждает, что его… э-э… нейтрализовали глухим ударом.

Аркадий поднял бровь:

— Профессионально.

— Дальше, угнали машину. Первым их услышал часовой, поднял тревогу. Завязалась перестрелка. Преступники применили огнестрельное оружие, ранили двоих, вырвались через запасные ворота и скрылись в промзоне. Там следы теряются — началась метель.

Костров протянул ещё один лист, плотный, с чёрно-белыми распечатками.

— Но главное — на автобазе стоит система видеонаблюдения. Записи сохранились.

Аркадий взял листы. На них были распечатаны стоп-кадры: размытые, зернистые, но узнаваемые. Вот фигура пролезает в дыру в заборе. Несколько человек крадутся вдоль стены ангара. Вот они уже в кабине вездехода.

И отдельно — крупные планы, вырезанные из разных кадров. Лица.

Аркадий всмотрелся в них. Четверо молодых, двое парней и две девушки. Измождённые, худые, в потрёпанной одежде — типичные жители Периферии. Но в глазах — не та затравленная обречённость, к которой он привык. Что-то другое. Злое. Решительное.

— Кто они? — спросил он, не отрывая взгляда от снимков.

Костров уже держал наготове следующую бумагу:

— Установили по базе учёта: Влас Коренев, 21 год, разнорабочий, зарегистрирован на Периферии. Серёжа Трофимов, 21 год, грузчик, там же. Мирослава Ветрова, 20 лет, без определённых занятий, Периферия. И… — он сделал паузу, — Герда. Без фамилии. В документах значится просто как «Герда», 20 лет, приписана к Периферии год назад, после перераспределения.

Аркадий перевёл взгляд на четвёртый снимок. Девушка смотрела прямо в объектив — видимо, на секунду подняла голову, и камера поймала её лицо. Худое, острое, с тёмными глазами, в которых не было страха. Только холод. Такой же холод, как в тундре за окном.

— Герда, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Без фамилии. Как это?

— Приехала учиться за месяц до удара. Фамилия и родные неизвестны. При распределении попала в дом на Периферии.

Аркадий отложил снимок. Взял следующий и замер.

На пятом снимке был мужчина. Постарше, с жёсткими чертами лица, в тёмной куртке, которая явно не с Периферии. Он не прятался от камеры — наоборот, смотрел прямо в объектив, и в его взгляде читалась холодная, спокойная ненависть.

— Это… — начал Костров, но Аркадий уже сам прочитал в бумагах:

«Лев Соколов, 26 лет. Бывший офицер службы безопасности Радиана. Уволен шесть месяцев назад по собственному желанию. В личном деле отметка о конфликте с высшим руководством. Выезжал за периметр неоднократно. Имеет доступ к закрытой информации».

Аркадий медленно откинулся на спинку кресла. Лев. Тот самый, что приходил к нему с бумагами о базе «Вектор». Чей взгляд в кабинете был полон той же холодной ярости, что и сейчас на снимке.

— Любопытно, — проговорил он тихо. — Четверо с Периферии и один обиженный офицер. Как думаешь, Костров, куда они могли направиться?

Костров замялся, но ответил честно:

— Север. Это тундра. Там ничего нет. Только мёртвые посёлки и… — он запнулся, — и то, о чём вы говорили. База.

Аркадий кивнул.

— Именно. База. Тот самый «Вектор», о котором офицер так заботился. Значит, они едут туда.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом клубилась серая мгла.

— Что будем делать, Аркадий Ерофеевич? — спросил Костров. — Поднять вертолёты? Усилить посты на севере?

Аркадий покачал головой.

— Нет. Не сейчас. Пусть бегут. Тундра большая. Может, сами не дойдут. А если дойдут… — он усмехнулся, холодно, без тени веселья, — если дойдут, тогда и посмотрим.

Он помолчал, глядя в серое небо.

— Но на всякий случай… усиль посты на подходах к Ядру. И прикажи подготовить группу быстрого реагирования. Если эти пятеро выживут и вернутся, я хочу встретить их лично.

— И да, Кольцова отстраните.

Он взял снимок Герды. Всмотрелся в её глаза, подмечая, что уже где-то видел этот наглый взгляд. Ветер выл за окном, где-то далеко, в белой пустоши, где пятеро беглецов боролись за жизнь. Аркадий улыбнулся одними уголками губ.

Костров кивнул и вышел. Дверь за ним тяжело ахнула. Звук ударил в стены, прокатился по кабинету и затих.

Аркадий остался один. Он смотрел на снимки, разложенные на столе. Четыре молодых лица, полные отчаяния и решимости. И одно — знакомое, ненавидящее, опасное.

Когда внедорожник качнуло, Герда вздрогнула всем телом, рванувшись из сна. Она села, вцепившись руками в спальник, прикидывая, где она.

Внедорожник, тундра, ночь. Ребята спали рядом, свернувшись калачиком на сиденьях. Все на месте. Она закрыла глаза, пытаясь успокоиться, и провалилась обратно в сон.

Герда стояла посреди бескрайней белой равнины. Заточенная во льду. Толстым, древнем, уходящем в бесконечность во все стороны.

Смотрела сквозь прозрачную толщу и видела Власа. Он стоял снаружи, по ту сторону льда. Живой, тёплый, настоящий. Он бил кулаками по льду — раз за разом, оставляя на поверхности трещины, но лёд не поддавался.

Она не кричала. Голос не проходил сквозь толщу. Эхо где-то внутри, в груди, приказывало молчать.

Он бил и бил. Его руки покрылись кровью, но лёд оставался целым. И тогда он остановился. Посмотрел на неё сквозь прозрачную стену. В его глазах не было злости. Только усталость. Тяжёлая, бесконечная усталость. Он покачал головой. Медленно, едва заметно.

И пошёл прочь.

Влас не обернулся. Растворился в дымке.

А она осталась. Внутри льда, который сама же и создала. Свернулась калачиком и прижалась щекой к ледяной поверхности.

Девушка проснулась от того, что чьи-то руки сжимали её плечи. Влас, настоящий, живой, тряс её, вытаскивая из сна.

— Ты бормотала, — прошептал он, садясь рядом.

Она смотрела на него сквозь пелену, всё ещё чувствуя тот ледяной холод внутри. Герда боялась любви, презирала заботу и беспокойство.

За окнами ТРЭКОЛА поднимался серый рассвет. Где-то там, впереди, ждала база. Но сейчас было только здесь.

Последние часы пути были странными. Даже Серёжа молчал, глядя в окно на проплывающую мимо белую равнину. Висело то особое напряжение, которое бывает перед финишем, когда цель уже почти достигнута и каждый боится спугнуть удачу лишним словом.

Лев то и дело сверялся с картой, бормотал что-то под нос, сверял ориентиры.

— По расчётам, осталось километров пятнадцать, — сказал он наконец. — Если повезёт, к вечеру будем на месте.

Мира выдохнула — не то с облегчением, не то с новым страхом.

— Пятнадцать… Это же совсем близко.

Влас сидел рядом со Львом, напряжённый, как струна.

Герда смотрела в окно на бесконечную белую пустыню и пыталась представить, что там, за горизонтом, их ждёт. Тепло? Свет? Или просто ещё одна груда замёрзшего саркофага?

— Смотрите, — вдруг сказал Серёжа, выглядывая из кузова. — Вон там, кажется, какие-то скалы.

Действительно, на горизонте проступали смутные очертания — невысокие, но отчётливые. Преграда? Или просто ещё один участок каменистой гряды?

Лев прибавил газу. ТРЭКОЛ взревел, рванул вперёд, сметая снежные наносы.

Расстояние сокращалось быстро. Скалы росли, становились всё отчётливее, всё ближе. И вдруг, когда до них оставалось метров пятьсот, Лев ударил по тормозам так резко, что всех бросило вперёд.

— Какого… — начала Мира, но осеклась.

Прямо перед ними, метрах в тридцати, земля обрывалась.

Лев выключил двигатель. Тишина навалилась мгновенная, гулкая, страшная. Они вылезли наружу и подошли к краю.

Каньон был огромен. Настоящий разлом в земле, которого не было на карте. Он уходил вправо и влево насколько хватало глаз — километры, десятки километров. Противоположный берег терялся в серой мгле, и невозможно было понять, далеко ли он. Сотня метров? Километр? Вниз — бездна, синеватая, холодная, с едва угадываемым дном, теряющимся во тьме.

— Этого… этого не может быть. — Лев смотрел на карту, потом на каньон, потом снова на карту. Лицо его было белым. — По карте здесь равнина.

— Землетрясение? — предположил Влас. — После удара такое могло где угодно открыться.

Серёжа подошёл к самому краю. Остановился, сунул руку в карман, покопался и извлёк небольшой, гладкий камешек — обычный, каких полно в тундре, но этот прихватил просто так, на память о дороге.

— Серёжа, отойди, — напряжённо сказала Мира. — Край сыпется.

Он подкинул камешек на ладони, прищурился, глядя в бездну, и разжал пальцы.

Камень упал. Медленно исчез в синеватой мгле. Все замерли, прислушиваясь.

Секунда. Две. Три. Четыре. Пять.

…стук.

Глухой, едва слышный, но отчётливый — дна всё-таки коснулся.

Серёжа присвистнул, почесал затылок.

— Секунд пять, — пробормотал он, шевеля губами, что-то подсчитывая. — Это метров… восемьдесят? Сто? Вниз.

Он обернулся к остальным, и на лице его не было обычной бравады.

— Там реально глубоко. Лёв, вы случаем офицерскую практику по альпинизму не проходили?

Лев бросил короткий взгляд на Серёжу, проговорив:

— Кто бы мог знать.

Лев не думал ни секунды.

— Будем спускаться. Я пойду первым. Найду путь, закреплю верёвку. Потом вы.

Он снял с кузова бухту троса, достал крючья, молоток.

Мира осела прямо в снег, закрыла лицо руками.

Серёжа хмыкнул, но отошёл от края. Подошёл к Мире, тронул за плечо:

— Не бойся. Камень долетел, значит, и мы долетим. В смысле — спустимся вниз. — он почесал затылок.

Герда стояла на краю, смотрела в бездну, что наблюдала в ответ. Пятнадцать километров. Всего пятнадцать километров отделяло их от базы. И эта трещина в земле, чёрная, ледяная рана, была шире, чем все их силы.

Влас подошёл, встал рядом

— Объехать можно? — спросил он у Льва, хотя уже знал ответ.

Лев покачал головой:

— На десятки километров в обе стороны — стены. Если объезжать, уйдём на неделю. Топлива не хватит. И припасов тоже.

Тишина повисла тяжёлая, как свинец.

Мужчина шагнул к краю, обвязался тросом, проверил карабины. Оглянулся на них.

— Если через два часа не вернусь — уходите. Поняли? Не ищите. Не ждите. Просто уходите.

И исчез за кромкой.

Ребята остались стоять на краю, глядя в бездну, которая разделяла их и базу. Позади был весь путь.

Первые минуты было слышно только, как скрежещут крючья, как осыпается лёд под его ногами. Они стояли на краю, вглядываясь в темноту, и каждый звук отдавался в груди глухим ударом.

Влас не выдержал первым. Лёг на живот, свесился с края, пытаясь разглядеть хоть что-то.

— Вижу его! — крикнул он. — Метров двадцать вниз. Держится.

Ледяная крошка сыпалась с края, и Мира вскрикивала каждый раз, когда кусок покрупнее уходил в бездну.

Прошло полчаса. Или час — время здесь текло иначе. Трос то натягивался до звона, то провисал. Каждый раз, когда он натягивался, все замирали, боясь дышать.

А потом трос дёрнулся три раза. Коротко, ритмично. Сигнал.

— Жив! — выдохнула Герда.

— Он на дне, гад такой, — прокомментировал Влас.

Через несколько минут трос снова натянулся — Лев закрепил его внизу, готовый принимать следующих

— Кто следующий? — спросил Серёжа, глядя на остальных.

Герда шагнула вперёд. Она взялась за трос, обвязалась, как показывал Лев. Влас подошёл, проверил узлы, затянул покрепче.

— Не смотри вниз, — сказал он тихо. — Только на стену, на руки. И не отпускай.

Его слова не прозвучали по-новому для меня, а лишнее беспокойство душило.

Но она кивнула. И шагнула в пропасть.

Холод ударил в лицо, ветер рвал одежду, ноги скользили по обледенелой стене. Герда висела над бездной, и всё её существо кричало от ужаса. Но она не смотрела вниз. Сверху доносился голос Власа — он кричал ей, подсказывал, где лучше поставить ногу. Она слышала обрывки фраз сквозь ветер, и это было единственное, что держало её.

А потом, через вечность, её руки схватили чьи-то ладони. Лев. Он стоял на узком карнизе у самого дна, покрытый инеем, с разбитыми в кровь пальцами, но живой. Мужчина вытащил её на твёрдую поверхность, и она рухнула на колени, хватая ртом воздух.

— Молодец, — сказал он хрипло. — Отдохни. Теперь следующий.

Она подняла голову и посмотрела наверх, туда, откуда спустилась. Там, на краю, стояли трое. Ей стало страшно за них. Но все благополучно спустились.

Дно каньона было ровным, как стол — древнее русло реки, замёрзшее миллионы лет назад. Лёд под ногами был чёрным, почти прозрачным, и где-то в глубине, метрах в десяти, угадывались очертания камней, коряг, каких-то тёмных предметов, вмёрзших

навечно. Стены уходили вверх отвесно, смыкаясь где-то высоко-высоко в серую полоску неба. Здесь, внизу, царил вечный полумрак.

Серёжа уже бродил вдоль стены, освещая фонариком путь.

— Нормально! — крикнул он, и голос его гулко отразился от стен. — Можно попробовать подняться.

Все держались близко, не решаясь отойти ни на шаг. Влас и Лев осматривали стены, прикидывая маршрут.

— Зажгите все фонари, — скомандовал Лев. — Идём цепочкой, не растягиваться. Если кто провалится — вытащим, но лучше не проваливаться.

Они двинулись вдоль по дну. Ватная тишина давила на уши. Каждый шаг отдавался глухим эхом, множился, уходил в темноту и возвращался уже чужим, незнакомым звуком.

Герда шла второй, сразу за Львом. Фонарик выхватывал из темноты куски льда, трещины, странные узоры, вмороженные в толщу. В какой-то момент ей показалось, что она видит лицо — чьё-то, с открытыми глазами, смотрящее на неё из глубины. Она замерла, вгляделась — нет, просто коряга, причудливо изогнутая.

Они прошли, наверное, с полкилометра, когда Лев вдруг остановился. Поднял руку, призывая к тишине. Направил фонарь в сторону — туда, где у стены темнела груда камней и льда, наваленная хаотично, с чьим-то вмешательством.

— Смотрите…

Они подошли ближе. Среди обломков, вмёрзших в лёд, виднелось что-то тёмное, неестественное. Серёжа первым ткнул в это палкой, расчистил снег и увидели рюкзак.

Старый, армейского образца, выцветший, но целый. Он наполовину вмёрз в лёд, ремни примерзли к камням, но нашивка на клапане читалась отчётливо: «Вектор-7. Геол. Партия».

Лев замер. Медленно, очень медленно опустился на колени, провёл пальцами по нашивке. Его лицо, освещённое фонарём, было каменным, но Герда, стоявшая рядом, увидела, как дрогнули его руки

— Это… наших ребят. Я помню эту вышивку.

Влас присел рядом, посветил внутрь. Рюкзак был пуст — содержимое, видимо, вывалилось или кто-то забрал. Но в боковом кармане, оттопыривая ткань, что-то лежало.

Лев расстегнул карман замёрзшими, негнущимися пальцами. Достал предмет. Маленький, металлический, на цепочке. Солдатский жетон, старый, ещё с довоенных времён. На одной стороне — номер, на другой — выцарапанное ножом имя: «Марк».

Лев сжал его в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Он сидел на коленях и смотрел на эту маленькую железку

Серёжа отвернулся, закашлялся, делая вид, что в горле першит

Лев поднялся, спрятал жетон во внутренний карман куртки.

— База близко. Вход где-то рядом. Ищем.

Кое-как они выбрались наверх. Первым вышел Лев и, подав руку, помог остальным. Поднявшись, Герда опустилась на колени. Руки дрожали так, что она не могла даже опереться на них. Остальные следом. Влас выбрался последним. Он просто лёг на спину и смотрел в серое небо, тяжело дыша.

Лев встал.

Один. На краю. Смотрел куда-то вперёд, не оборачиваясь. Спина была напряжена, плечи подняты, руки сжаты в кулаки. Он стоял долго.

Герда с трудом поднялась. Подошла и увидела: в метрах в пятидесяти, у огромного металлического люка, наполовину вмёрзшего в скалу, стояли люди. В форменной одежде, с обветренными лицами. Они не двигались — тоже заметили их.

Один шагнул вперёд, глядя прямо на Льва.

Лев не двигался. Не дышал. Казалось, он превратился в одну из тех каменных глыб, что торчали вокруг.

— Лев…— голос человека прозвучал хрипло, надорванно. Как будто он не верил сам себе.

Лев молчал. Долго. Потом сделал шаг. Ещё один. Подошёл ближе. Остановился в двух метрах.

— Марк, — прошептал силовик, и его голос надломился.

Марк перевёл взгляд на меня, Власа, Миру и Серёжу, которые с трудом поднимались с колен.

— Заходите.

Он открыл тяжёлую дверь. Оттуда пахнуло сыростью, металлом и чем-то ещё — кислым, неуловимым. Запахом жизни.

Пустошь

Книга 2

Глава 1 Хозяйка

Люк захлопнулся за ними — стальной, тяжёлый, с противовесом на пружинах. Герда невольно обернулась: последний раз мелькнула полоска серого неба, и её поглотила тьма.

В ушах зазвенело. Такое бывает, когда из ветра и воя попадаешь в абсолютную тишину — организм не верит, что шум мог исчезнуть так быстро, и дорисовывает его сам. Герда моргнула несколько раз, привыкая к темноте, в которой только через несколько секунд начали проступать очертания: стены, покрытые пятнами солевых разводов, трубы под потолком, лестница, уходящая вниз.

Марк уже спускался. Не оглядывался. Шёл так, будто за ним никого не было. Лев рванул следом — слишком быстро, нетерпеливо. Герда видела, как его рука на мгновение дёрнулась, будто хотела схватить Марка за плечо, но остановилась в воздухе и упала. Он просто пошёл за ним, вцепившись взглядом в спину друга. Они спускались по винтовой лестнице, и каждый шаг отдавался гулким железным лязгом. Ступени были рифлёными, чтобы не скользить, но за годы здесь, под землёй, они покрылись тонкой коркой ржавчины, которая осыпалась под подошвами рыжим порошком. Перила были ледяными — металл не прогревался даже здесь.

Один пролёт. Второй. Третий.

На площадке третьего уровня Марк остановился. Герда разглядела массивную герметичную дверь с тяжелым маховиком посередине. Табличка гласила: «УРОВЕНЬ 3. ЖИЛОЙ БЛОК. ДОСТУП ПО КАРТАМ». Из-за двери не доносилось ни звука.

Марк прошёл мимо, даже не взглянув на неё. Снова вниз.

Четвёртый уровень встретил их запахом. Не тем, сырым и затхлым, что ожидалось от подземелья, — здесь пахло машинным маслом, горячим металлом и озоном, как после грозы. Гул, что она слышала ранее, здесь превратился в ровное, мощное дыхание живого механизма. Марк остановился перед дверью с электронным замком. Приложил ладонь к стеклянной панели — та засветилась тусклым зелёным, за дверью заскрежетало. Створки разъехались медленно, с натугой, сопротивляясь невидимой силе.

— Добро пожаловать в сердце «Вектора»

Марк повернулся к Льву лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки.

—Лев, — голос его стал тихим. Каждое слово приходилось вытаскивать из себя, как занозу, что засела глубоко под кожей. Чем дольше ты её терпишь, тем сильнее она врастает в мясо. А когда наконец решаешься вытащить — приходится рвать, ковырять, терпеть новую боль, чтобы устранить старую. Марк смотрел на друга и не мог понять, что чувствует. Радость? Злость? Обиду? Всё сразу и ничего.

— Почему вы не отправили людей на наши поиски?

Тишина упала на них, как бетонная плита. Ребята замерли, чтобы не нарушить момент признания. Лев долго вглядывался в бывшего товарища, пытаясь понять, не изменился ли он за месяцы разлуки. Потом его рука полезла во внутренний карман куртки. Металлический жетон на цепочке, звякнул и сверкнул в свете ламп. 

— Я хотел, —голос его сел, превратился в хрип. —Но Аркадий сказал, что возвращать некого. Что вы мертвецы и принял решение, не посылать вторую группу... 

Марк благодарно забрал цепочку. Долго смотрел на неё.

— Похоже на него, вообще, в чем-то он почти не ошибся. Мы и правда чуть не погибли. – в глазах проступила печаль.

— Ладно, — сказал он следом и хлопнул Льва по плечу. — Потом договорим. — он развернулся к нам, махнув рукой: — Пойдёмте, покажу комплекс. Тут есть на что посмотреть.

 Все внутри девушки опустилось.

Вот так? Сейчас? После месяцев разлуки, — они просто обменялись репликами?

Она почувствовала, как губы сами собой сжались в тонкую линию. Момент, что должен был что-то решить, рассыпался, так и не начавшись. Недосказанность смущала, но изрядно измотанные, после дороги, они просто смирились.

Герда переступила порог и застыла. Зал был огромен. Настолько, что дальняя стена тонула в темноте, и только ряды тусклых аварийных ламп под потолком обозначали её примерное местоположение. Высота метров десять — не меньше, и под самым потолком, в клубках кабелей и воздуховодов, что-то мерцало синим. Но главное расположилось в центре.

Три генератора. Огромные, ростом с небольшой дом, они стояли на бетонных постаментах, опутанные толстыми кабелями. Два из них молчали — их корпуса покрывала пыль, смотровые стёкла потускнели. Третий — работал. Его боковины вибрировали с ровной частотой, из вентиляционных решёток вырывался горячий воздух. Именно он наполнял зал, глубоким гулом, что вблизи, казался не звуком, а физической силой. Она отдавалась в груди, в костях и зубах.

Марк подошёл к пульту управления — массивной консоли, уставленной приборами, тумблерами, экранами с озорными зелёным линиями. Он нежно провёл ладонью по корпусу, успокаивая машину.

— Геотермальный генератор, — сказал он в пространство. — Три штуки. Два отключились на четвертой неделе, как мы прибыли сюда. Этот...  — он постучал костяшками по корпусу— держится на наших руках.

Лев шагнул к пульту. Вгляделся в показания приборов, в датчики температуры и уровни нагрузки. Его руки, в кровь битые о лёд, потянулись к тумблерам, но замерли — он не имел права трогать чужое хозяйство.

—Ресурс? — спросил он деловито, будто они были в штабе и обсуждали текущие задачи.

Марк оценил его заинтересованность:

—Если повезёт — года четыре. Скважина даёт перебои. Надо лезть вниз, чистить фильтры. А это...  — он развёл руками, — это такое развлечение, знаешь, надеваешь скафандр, спускаешься в кипяток и молишься, чтобы трубы не прорвало у тебя над головой.

Мужчина развернулся и пошёл в следующий отсек, проверив, следуем ли за ним. Второй зал ощутился иначе. Старыми бумагами и чем-то сладковатым — сухими травами, что ли? Мужчина распахнул дверь, и свет фонарей выхватил из темноты ряды стеллажей. Они уходили в глубину ровными линиями, как солдаты на параде.

— Уровень пять. Хранилище стратегических запасов, — голос Марка прозвучал взволнованно, с оттенком надежды и гордости за человечество. — Сублимированные продукты, витамины, медикаменты, антибиотики, обезболивающие. Одежда армейского образца, инструменты, запасные запчасти к генераторам. И...  — он прошёл в самый конец, к массивной двери с термоизоляцией.

Дверь открылась с шипением — внутри оказалось ещё холоднее, чем снаружи. Мороз ударил в лицо, сухой, колючий, безветренный. Вдоль стен тянулись ряды пробирок, запаянных ампул, маленьких контейнеров с этикетками.

— Криобанк. Семена. Пшеница, рожь, картофель, овощи. Морозоустойчивые сорта. Если это посадить — можно накормить небольшой город. Если, конечно, найдется, где сажать.

Сережа присвистнул. Свист разнёсся по помещению, отразился от стен, вернулся эхом.

—Ни хрена себе заначка... 

Мира прижалась лицом к стеклу одного из контейнеров. Внутри, в прозрачной капсуле, лежали зёрна — маленькие, коричневатые, похожие на обычную пшеницу.

Они прошли ещё два уровня. Шестой — архивный: бесконечные ряды папок, карт, инструкций, книг в твёрдых переплётах.

 «Библиотека. Агрономия, медицина, инженерия. Если цивилизация рухнет — здесь есть почти всё, чтобы начать сначала.

— Седьмой — техника. Насосы, фильтры, ёмкости с чистой водой, вентиляционные шахты, уходящие в темноту. Марк объяснял коротко, сухо, не глядя на Льва. Тот слушал, кивал, задавал вопросы, но не слышал. Нерешенные вопросы все еще гнили внутри.

Они вернулись на третий уровень. Перед дверью в жилой блок Марк остановился. За дверью слышались голоса.

Он зашагал в противоположную сторону, призывая нас следовать за ним.

— Идите в жилой блок. Там горячая вода, одежда, еда. – он оглядел наш потрепанный вид.

Дверь на доводчиках, беззвучно закрылась. Лев глядел на дверь, где скрылся бывший товарищ, все ещё не до конца осознавая произошедшее. Руки мелко дрожали. Герда видела, как он сжимает их в кулаки, стараясь остановить эту дрожь.

Влас тронул её за локоть.

—Пойдём.

 Они вошли в жилой блок. Лампы накаливания отдавались желтым светом от стен, что увешаны схемами, графиками дежурств, списками правил. Все составлено от руки на листах грубой бумаги. Герда стояла на пороге и оценивала обстановку. И вдруг осознала, что не знает, что делать дальше. В груди поселилось не облегчение и радость, а вопрос, что бился, птицей о стекло.

Жилой блок «Вектора» оказался целым этажом, разбитый на отсеки. Компания зашагала по узкому коридору. Влас шёл рядом, Сережа и Мира чуть позади. Разговаривать не хотелось.

Они завернули за угол и оказались в главном зале.

Сердце жилого уровня — просторное помещение, которое когда-то, задумывалось как столовая или комната отдыха для персонала. На стенах висели электрические фонари, питающиеся от аккумуляторов. Помещение было большим, с низким потолком, укреплённым металлическими балками. Вдоль стен тянулись самодельные нары, застеленные одеялами, посередине стояли несколько сколоченных из ящиков столов. За одним из них, дальним, сидели двое мужчин. Они ели молча, не глядя друг на друга. При нашем появлении никто не обернулся — только ложки на секунду замерли над мисками. Пары глаз скользнули по вошедшим и вернулись в тарелки.

В центре зала, у самой печки, стоял отдельный стол. Маленький, грубо сколоченный. За которым никого не было. Но мужчины за дальним столом то и дело бросали туда короткие взгляды. Дверь сзади скрипнула.

Мужчины за столом дёрнулись. Ложки звякнули о миски. Один, со шрамом через всю щёку, побелел так, что шрам стал багровым.

Герда обернулась.

В проёме появилась женщина. Высокая, сухая, жилистая, как корень старого дерева. Седые волосы стянуты в куцый хвост, открывающий— выдубленное, с глубокими морщинами, похожими на трещины в вечной мерзлоте лицо. Глаза — светлые, почти бесцветные, смотрели так, будто перед ней не люди, а старая мебель, которую вот-вот вынесут в коридор. Шрам на шее проходил белой полосой, пересекая горло от уха до уха. Кто-то пытался перерезать ей глотку.

Как только она вошли в зал, сидевшие за столом вжали головы в плечи. Тот, со шрамом, уткнулся в миску так, что лбом чуть не черпал кашу. Второй, лысый, затравленно скосил глаза в сторону. Они мелко затрясли ложкой, так что каша падала обратно в миску.

Женщина прошла мимо них и взглянула на вошедших. Даже не взглянула, направляясь к своему столу. Стул скрипнул, резанув по ушам. Достала из-под стола миску, налила немного из котелка, и начала трапезу. В её действиях различались четкие манеры, что не свойственные обычным людям.

В зале повисла тишина.

Сережа, не выдержал и открыл рот:

— Здравствуйте, мы это…

Она подняла голову.

Сережа заткнулся. Не договорил — просто замолчал, будто ему пережали горло. Она отложила ложку. Деликатно вытерла губы салфеткой и привстала.

Мужчины за столом захотели стать частью скамьи.

Она прошла к ним. Сапоги ровно и неспешно стучали по бетону. Каждый шаг отдавался в груди, как удар молота по рельсам. Остановилась в метре нас. Посмотрела на Герду, парней и Миру. Короткий осмотр, заключила констатацией:

— Ну добро пожаловать, чужаки.

Голос низкий, скрипучий, ржавые петли. Угроза была не в голосе, а в том, как она стояла, смотрела, держала руки вдоль тела, чуть согнутые в локтях.

Влас шагнул вперёд, чтобы объяснить. Она даже не посмотрела на него, уверенно выставив ладонь перед ним.

—Я не договорила.

Парень стиснул зубы. Действовать лучше осторожно. Она чуть наклонила голову. Впервые за всё время в глазах мелькнул кошачий интерес.

Как только она приблизилась, ноздри ощутили незнакомый аромат табака. Она ткнула пальцем в Миру.

— Сдохнешь первая. Слишком слабая.

Палец переместился на Сережу.

— У тебя язык без костей, трепло. Тоже проблема.

На Власа.

— Этот будет лезть вперёд, спасать всех. Станет вторым.

Уставилась на Герду и улыбнулась.

— А у тебя наглый взгляд. На рынке вырастили?

Герда еле сдержалась от закатывания глаз.

— Я дам вам шанс. Но просто сидеть сложа руки — не выйдет.

Дверь распахнулась.

В зал влетел Марк. Увидел женщину — и замер на пороге.

— Хозяйка. Это те, о ком я говорил, они со Львом.

Женщина медленно повернула голову к Марку. Тот сжался, как нашкодивший щенок.

— Я вижу, кто они.

— Марк, — бросила она, уже отворачиваясь. — На тебе. Несешь ответственность.

Она вернулась к своему столу и продолжила трапезу.

Мужчина выдохнул и махнул рукой, подозвав.

В коридоре Сережа выдохнул, будто его душили.

— Какая аура зловещая…Она вообще человек? Еще и женщина. Может её недотр…

— Сережа!

 — Недолюбили…

Марк покачал головой.

—Хозяйка. Не спрашивайте имя, никто не знает. Она тут главная с самого начала. Без неё мы бы умерли в том ледяной аду. Но лучше б сдохли, чем лишний раз попадаться ей на глаза.

Он посмотрел на них.

— Запомните: долго не смотрите ей в глаза, не разговаривайте первыми. Не появляйтесь там, где она есть, без дела. Если она спросит — отвечайте коротко или лучше сразу замолкнуть. Если промолчит — радуйтесь. И никогда не спрашивайте ни о чём, она ценит тишину и не терпит лишних слов и действий.

«Ну вот, сменила одну клетку на другую»

Марк вёл их по узкому коридору жилого уровня.

—Жилых отсеков тут двенадцать, — говорил Марк на ходу, не оборачиваясь. — Двое заняты моими людьми, что обедали в столовой. Шесть инженерами. Остальные пустуют. Расположу вас там.

«Инженерами? Да сколько же тут людей?»

Он остановился перед двумя дверьми, расположенными напротив друг друга. Обычные металлические створки, выкрашенные давно облупившейся серой краской, с номерами, выбитыми на ржавых табличках: «7» и «8».

«Семёрка — ваша, девушки, — Марк указал на левую дверь. — Восьмёрка — парням. Внутри всё одинаково. Туалет и душ — в конце коридора. Располагайтесь.

Он перевёл дыхание и сочувствующе посмотрел на них.

— Вам повезло познакомиться со Львом, он хороший человек. Вещей, я так понимаю, у вас немного. В шкафах найдется что-то из старого, можете взять. Ужин через три часа. Не опаздывайте.

Марк развернулся на пятках и ушёл. Шаги быстро стихли в глубине коридора, оставив после себя гудение ламп.

Сережа ударил указательным пальцем по железной эмблеме комнаты:

— Всегда находил восьмерку привлекательной.

Девушки сразу же ушли к себе. Щелкнув по включателю, свет мигнул и осветил пространство. Комната оказалась приличного размера. Вдоль двух стен стояли железные кровати, застеленные тонкими матрасами. Между ними удачно расположилась тумбочки с выдвижными ящиками. Встроенный шкаф занимал большую часть торцевой стены, оставляя место для небольшого столика в углу.

Мира упала на койку. Тонкое тело утонуло в матрасе, лицо залил тусклый свет лампы:

— Наконец-то! Как же хорошо без парней.

Герда прошла по комнате и открыла шкаф. Внутри пахло нафталином и старыми духами. Аккуратно сложенные вещи, преданно ждали свою хозяйку. На нижней полке лежала небольшая косметичка — потёртая, когда-то розовая, выцветшая до грязно-бежевого. Молния подалась со скрежетом. Внутри: старая губная помада, прогорклая, но ещё хранящая сладковатый аромат; расчёска с редкими жесткими зубьями; складное серебряное зеркальце и тёмная, рассыпающаяся палитра теней.

Герда опустилась на корточки, держа в руках эту сумочку.

Она представила, как владелица сидит здесь, красит губы перед зеркальцем. Поправляет волосы. Герда, застегнула сумочку и положила обратно. Достала из шкафа чистое бельё, серые штаны, растянутый свитер и сложила на своей койке.

«Где тут душевая? Марк говорил — в конце коридора, налево или направо?»

Пошла наугад. Коридор уходил в обе стороны — одинаковые серые стены с номерами на дверях.

Она вспомнила, как Марк вёл их по уровням. Генераторы, хранилища, криобанк с семенами.

«Лев, говорил, что база может вмещать до 20 человек, кажется, на пять лет?»

Я толкнула дверь с табличкой «Душевая».

Обжигающий пар ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Сквозь белую пелену проступили очертания: кафельный пол, ряды леек вдоль стен, скамейки. На одной из них у стены сидела женщина. Худая до прозрачности, с острыми ключицами и выступающими позвонками. Русые волосы мокрыми прядями падали на плечи. Она сидела, упираясь локтями в колени и отрешенно смотрела прямо перед собой.

Вода из лейки над ней лилась впустую — пар поднимался к потолку, застилая фигуру.

Дверь за мной закрылась с громким хлопком.

Женщину будто током ударило. Она дёрнулась, вскрикнула горлом, и вжалась спиной в стену, закрывая голову руками. Потом хаотично замахала ими перед собой, пытаясь прикрыть грудь, живот, лицо сразу.

Герда замерла. Рука сама потянулась придержать дверь, словно могла впустить кого-то ещё. Захотелось уйти.

— Я новенькая, — осторожно начала она. — Мы сегодня пришли.

Женщина посмотрела на неё, не мигая. Дыхание было частым, неровным.

— С Радиана. Пятеро. Мы знакомы с Марком.

Незнакомка моргнула несколько раз. Испуг на лице медленно сменялся недоверием, растерянностью, странной смесью эмоций, с которой Герда не сталкивалась раньше.

— Прости, я три дня из мастерской не выходила. Ничего не знаю.

Она всё ещё не опустила руки. Так и сидела, вжавшись в стену, как попавшая под ливень кошка.

Стало неловко. Я отвела взгляд.

— Извини. Я просто искала, где помыться.

— Я Инга, — сказала она, наконец, приходя в себя.

— Герда.

«Обстоятельства для знакомства, необычные. Да и сама она, странноватая.»

Пауза. Вода шумела, пар клубился.

— Откуда такое имя?

— Родители дали.

Инга издала необычный звук. Кажется, это был смешок.

—Вы правда, через тундру, за Марком пришли?

Девушка утвердительно кивнула, раздеваясь и скидывая вещи на скамью.

Инга помолчала и опустила плечи. Она отлепилась от стены и выключила воду, прошла мимо к петельке, где висело полотенце. Накинутая одежда повисла мешком.

— Здесь относительно спокойно. Просто...  никому нет дела до других. У каждого своя работа. Свои проблемы. Свои…  — она запнулась, — тараканы.

Инга двинулась к выходу, только после этого Герда шагнула под лейку и замерла, подставив лицо горячим струям.

Тепло растекалось по коже, проникало в мышцы, кости и в ту глубину, где уже давно ничего не грело.

Она закрыла глаза — и память выкинула в Радиан. Там снег, сначала собирали, натаивали, кипятили. В лучшем случае — половина ковшика на человека. Она стояла в углу, за занавеской, тряслась от холода и терла заскорузлое мыло по телу. Все проходило спешно, чтобы вода не успела остыть. Две минуты. Три. И кипятка уже нет.

Вспомнились очереди в душевые. Тесная кабинка с вечно забитым сливом. Как она злилась, что вода слишком горячая, то холодная, что напор слабый и еле цедит по грязным плиткам. А через год мечтала об этом, как о рае. Была готова отдать всё за пять минут под лейкой.

А сейчас вода просто лилась. По спине, плечам, волосам. Пар клубился, оседал на кафеле, стекал вниз тонкими струйками. Воздух — влажный, горячий, почти нечем дышать. Но ей было всё равно. Она вдыхала этот пар, наполняла лёгкие, чувствовала, как раскрываются поры, заставляя тело медленно оттаивать.

«Хочу запомнить это.»

Она закрыла глаза и постаралась впитать каждую секунду. Жар на коже. Пар в лёгких. Капли, стекающие по спине. Тепло, что заполняет тело до самых стоп. Но сознание соображало даже здесь.

«Наверное, Инга одна из инженеров. Сидит в мастерской днями, копается в железках.»

Девушка открыла глаза, посмотрела на руки. Тонкие пальцы, выступающие вены, обкусанные ногти.

«А что умею я?»

В Радиане это было неважно. Там все умели одно и то же — выживать. Добывать еду, таскать воду, не замёрзнуть, не попасться. Там не спрашивали, кем ты был «до».

Но здесь всё по-другому. Генераторы, требующие осмотра. Системы, что надо настраивать. Криобанк с семенами, которые когда-нибудь придётся сажать. Герда вспомнила ряды пробирок, запаянные ампулы, этикетки с названиями сортов. Кто-то должен знать, что с этим делать.

Она отчётливо, представила: если бы не астероид, если бы не вся эта ледяная катастрофа — где бы она была сейчас?

Учёба. Месяц до катастрофы она только поступила. Билет на другой конец света, общежитие, лекции, знакомства.

Она вспомнила, как заполняла документы. Выбирала между историей, философией и социологией. Социология показалась живее остальных. Изучение мыслей и действий, почему люди поступают определенным образом, а не иначе. Что делает общество обществом.

«Полезного мало.»

Все звучало как сатира. Социолог в бункере. Специалист по тому, как устроены человеческие группы, — в группе, что выживает любой ценой.  Герда могла бы рассказывать про теорию социальных связей, пока они будут заняты делом.

Мысли складывались в голове сами, без усилий. Это было единственное, что она умела по-настоящему. Понимать, почему люди делают то, что делают.

«Но кому это нужно здесь?»

Она представила, как подходит к Марку и говорит: «Я могу проанализировать структуру вашей группы. Выявить скрытые конфликты.»

Или к хозяйке: «Хочешь, расскажу про механизмы социального контроля?»

«Глупо. Бесполезно.»

Она вспомнила Власа. Как он возился с двигателем вездехода, чинил, подкручивал, прилаживал. И Серёжу — тот вообще из ничего, умудрялся слепить конфетку.

Герда посмотрела на дверь, за которой скрылась Инга. Непримечательная худая женщина с испуганными глазами.

«Нужно возвращаться»

Но тело и разум отказывались двигаться. Мышцы потихоньку расслаблялись, отпускали ту вечную судорогу, с которой она жила так долго, что уже не замечала. Место на виске и ссадины на руках приятно пощипывали.

Пар застилал глаза, но сквозь него, я заметила, как по телу ручейками стекала темная жидкость. Оставляя липкие дорожки. Моргнула. Помещение наполнил металлический аромат. Я поднесла ладони к лицу, рассматривая ближе.

— Что это? Ржавчина?

Потёрла руки до красноты, но жидкость не исчезла. Она смешивалась с мылом, растекалась по телу, затекала в глаза и рот, и я почувствовала её тошнотворный маслянистый привкус.

«Кровь? Не может быть.»

Боковым зрением, мелькнул силуэт. Обернувшись, мозг настигла паника. Глаза мертвеца, не мигая, пристально наблюдали за ней. Узкие зрачки не отводились от лица.

«Я же убила его»

Мародер сидел, развалившись, как при жизни. Руки лежали на коленях. Из-под рваной куртки, проступало тёмное пятно —куда вошло шило. Кровь сочилась оттуда медленно, тягуче, стекала на скамейку, капала на пол, смешивалась с водой у моих ног. Захотелось закричать, позвать кого-то, но тело не послушалось.

Он приподнялся с хрустом в суставах, как заводная кукла. Голова склонилась набок, шея неестественно громко хрустнула. Мертвец подошел ко мне, заставив вжаться в заднюю стенку кафеля.

— Как ты могла, — его позвонки перетирались друг о друга, точно жернова.

Мертвый голос заполнял душевую, давил на уши, проникал в голову. Из раны на животе хлестало потоком, заливая все вокруг.

— Ты заплатишь, — прошептал он. Лицо исказилось, глаза вылезли из орбит, рот раскрылся в беззвучном крике. — Я ЗАБЕРУ ТЕБЯ В АД.

Он кинулся.

В этот миг Герда рванула в сторону, поскользнувшись, налетела на скамейку. Её кровь из ободранного колена смешивалась с той, что на полу. Разум в лихорадочном ритме, понес тело дальше. Вылетев в коридор, она на ходу намотала на себя полотенце. Мокрые волосы хлестали по лицу, ноги оставляли влажные следы.

На перекрёстке коридоров, когда крик затих, девушка обернулась. Мертвец по-прежнему бежал за ней. Ноги переваливались, голова металась из стороны в сторону. Выпученные глаза полнились бешенством. Рот оставался открытым, и из него вырывался истошный вой, какой не может издать живой человек.

Пришлось рвануть в первый попавшийся поворот. Лестница. Вниз. Куда угодно, лишь бы подальше. Ступени мелькали под ногами, перила и ступени обжигали холодом, но она не чувствовала ничего, кроме ужаса, раздирающего грудь изнутри.

Ещё один поворот. Тёмный коридор. Дверь.

Девушка с силой захлопнула её и прижалась спиной к холодному металлу. Сердце колотилось так, что, казалось, проломит рёбра. Ноги подкосились, тело сползло по двери вниз. Сев на пол, она обхватила колени руками, чтобы стать меньше.

«Дышать. Надо дышать.»

Шум снова пропал.

Закрыв глаза, она заставила себя дышать ровнее.

Раз. Два. Три.

Четыре. Пять. Шесть.

Сердце успокаивалось, отпуская дикую дрожь.

Из коридора, куда вела эта дверь, послышались знакомые голоса. Герда не собиралась подслушивать, но оцепеневшее от страха тело отказывалось встать или закричать. Надо было кашлянуть, обозначить присутствие. Голос Льва звучал так, как она никогда не слышала.

— И ты ждал? — Лев сидел напротив Марка, закрывая обзор.

— А что мне оставалось? Мы не могли выбраться. Даже если бы захотели.

— Расскажи.

— Мы прошли уже больше половины пути, когда началась метель. Ты же знаешь не видно ни черта, ветер с ног сбивает, техника глохнет. По картам — километров пятнадцать, не больше. Решили ехать дальше. Думал, до базы осталось немного, успеем.

Мужчина провел рукой по лицу.

— Карты соврали и метель ослепила нас, каньона на картах не было. Для всех внезапно, вездеход рухнул вниз. Почти вертикально. Я даже не понял сразу, что случилось — просто темнота, грохот, крики. Очнулся уже на дне.

— Кравцов погиб сразу. Сломал шею, когда машина перевернулась. Петров — через два часа. У него была открытая рана живота, внутреннее кровотечение...  я оказал первую помощь. Он ещё, жуть как хотел пить. А вода кончилась еще при падении, баки разорвало.

— А остальные?

— Белов выжил при падении, только ногу сломал. Но мы не могли выбраться. Стены отвесные, лед, снаряжение почти все разбито или разбросано. Белов держался трое суток. Я думал, если выберемся, вытащим. Его кость торчала наружу. Я ее зафиксировал, но грязь попала в рану, и начался сепсис— Марк замолчал. Потом продолжил ровнее, будто через силу выдавливая слова. — Бредил последний день. Звал жену. Дочку. Все сжимал фотографию в кармане, пока пальцы не закоченели. Так и умер.

— Было жутко. Темнота, холод, трупы рядом. Нечем укрыться, согреться. — Марк поднял руку, пошевелил пальцами с белыми полосами.

— Мы разобрали вездеход. Сняли все, что можно было: проводку, резину, сиденья. Развели костер из того, что горело. Аккумуляторы дали искру, а дальше — жгли все подряд. Пластик, изоляцию, некоторую одежду. Одним словом, жгли то, на чем приехали.

— А потом?

— Спустилась исследовательская группа инженеров от базы. Они изучали каньон — говорят, там есть какие-то геологические аномалии. Шли по краю, увидели дым, полезли проверять. Если бы мы не жгли костер, так и остались бы там. Лежали бы сейчас рядом с ребятами.

—Хозяйка командовала группой и вытащила нас. — Марк посмотрел на Льва в упор. — Но за все надо платить. У нас не было выбора. Пришлось отрабатывать.

Лев подался вперед. Герда увидела край его плеча.

— Как именно?

 — Тут своя экосистема, Лев. Инженеры живут в жилом блоке, у них лаборатории, мастерские, оранжерея. Они не военные, не ученые в обычном смысле — это гражданские специалисты, которых эвакуировали сюда прямо перед ударом. Хозяйка всем заправляет, точно не знаю когда она появилась на базе. Мы таскаем тяжести, помогаем в мастерских. За это — еда, тепло, крыша над головой. — Марк помолчал. — Я не горжусь этим, Лев. Но я жив. Захар и Литвинов тоже. Это уже больше, чем мы могли рассчитывать.

Лев встал и прошелся по подсобке, разминая плечи.

— Почему вы не вышли на связь? Хотя бы через них?

— Они не дадут. У них свой интерес, чем меньше людей знает про базу, тем лучше. Если в Радиане узнают, сюда потянутся тысячи, а база не резиновая.

— Но я благодарен тебе, правда. Выкарабкаться из Радиана — стоящий поступок.

Лев остановился и посмотрел на бывшего товарища сверху вниз.

Когда мужчины скрылись в коридоре. Герда встала и поспешила к себе в комнату. Сделала шаг назад, стараясь не нарушать покой базы— и в ту же секунду в кого-то врезалась.

Влас поймал её за плечи, удерживая от падения. Лицо его озарилось.

— Ну наконец-то. Ты где ходишь? Я весь этаж обегал.

Она моргнула, всё ещё не до конца вынырнув из того состояния, в котором подслушала чужой разговор. Капли с волос стекали на тело, холодя шею.

— В душе была

— Полтора часа? Я уже думал... 

Он не договорил. Опустил взгляд и замер. Герда проследила за его глазами и только сейчас заметила, что на ней — одно полотенце, намотанное кое-как. Волосы прилипли к задней стороне шеи. Растрепались, касаясь розовых от горячей воды, плеч.

Она спешно поправила полотенце.  Влас смущенно отвёл глаза.

— Ты в порядке?

В голове всё ещё стоял образ мертвеца, его выпученные глаза, кровь на полу, вой, от которого закладывало уши.

— Я видела его. Того, кого убила.

— В душе? — Влас непонимающе нахмурился.

— Да. Он сидел на скамейке, потом гнался за мной. — она говорила сбивчиво, понимая, как это звучит. — Кровь была везде. На полу, на стенах. Я бежала, захлопнула дверь... 

Девушка замолчала, подумав, что несет полную чушь. Влас взял её за руку и развернул ладонями вверх. Провёл пальцами по коже.

— Чисто.

Герда посмотрела на свои руки. Ни капли крови. Она снова провела по коже, там, где помнила липкие тёплые потёки.

— И здесь чисто, — сказал Влас, перехватывая её движение. Он опустил глаза на её ноги – Только коленки разбиты.

Она подняла на него глаза.

— Я схожу с ума?

— Возможно, это галлюцинации из-за ультразвука. – пояснил он, согревая её ладонь.

Она нахмурила брови, на что он улыбнулся.

— От генератора. Я читал, уже не помню, где...  ещё до всего. На некоторых частотах ультразвук может вызывать галлюцинации. А тут генератор мощный, старый, работает на пределе.  Марк же сказал, он на соплях держится. Может, фонят стены, трубы, ещё что. Да и у тебя организм в стрессе.

«Хочется в это верить»

Влас снял с себя темно-синюю толстовку на молнии, оставшись в черной футболке, и накинул на ее плечи.

— Особенно, после того что мы пережили в поездке.

Тревога рядом со мной не хотела задерживаться.

— Спасибо, — сказала она, продев руки в рукава. Толстовка, на пару размеров больше, почти касалась колен, прикрывая бедра.

Воспользовавшись моментом, Влас ловко застегнул молнию и взял её за руку:

— Пойдём. Мира с Серёжей заждались. Ужин скоро, надо собираться.

— Ты меня искал, чтобы вместе пойти?

— А ты думала, зачем я по этажам бегал?

Влас шёл впереди, и вел, не отпуская руку.

Глава 2 Напасть

Седьмой отсек встретил их тишиной. Мира лежала калачиком, лицом к стене. Рядом с ней на кровати сидел Сережа. Их силуэты тускло освещала настольная лампа.

— Она когда последний раз ела? — спросила Герда, не оборачиваясь.

— Утром, — вздохнул Серёжа. — В машине, ещё до того, как...  ну, до всего. Я ей сухарь давал, она откусила пару раз и все на этом.

Герда подошла, нависла над койкой, слабо потрясла за плечо.

— Мира, надо поесть.

Тишина.

Она попыталась развернуть её к себе, коснувшись кожи подруги.

Слишком горячая.

— Влас, — не успела Герда закончить, как он щелкнул по включателю. Основное освещение комнаты залило лицо больной. Оно пылало красными пятнами, губы потрескались и запеклись. Зрачки в глазах еле двигались. Девушка смотрела на Герду, но, кажется, не узнавала.

— Мира, — Герда взяла её за руку. Ладонь была сухой и горячей — ты меня слышишь?

— Гер...  — голос Миры сорвался на хрип. — пить... 

Серёжа уже метнулся в коридор за стаканом воды и передал Герде. Она приподняла Мире голову, поднесла к губам. Девушка пила жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку, шее, заливала воротник.

— Не торопись — Герда отняла кружку. — Сейчас ещё дам. Сначала скажи, что болит.

Мира попыталась ответить, но вместо слов из горла вырвался только надсадный кашель, от которого всё тело сотрясалось мелкой дрожью.

— Температура, озноб — Сережа уже стоял рядом, трогал лоб Миры, шею, запястье. — Под сорок, наверное.

Влас повернулся к Герде:

—Я видел схемы на стенах, там уровень два отмечен зеленым крестом.

—Серёжа, побудь с ней. Мы скоро.

Влас с Гердой почти побежали.

Лестница. Второй уровень. Зеленый крест на стене. Дверь с табличкой «Медицинский блок. Доступ по картам».

Влас толкнул легко поддавшуюся дверь. Полоска света мелькнула в темноте комнаты.

Герда нашарила на стене выключатель — лампы помигали и загорелись холодным белым. Медпункт оказался небольшим, но хорошо оснащённым. Две кушетки, застеленные чистыми простынями. Шкафы с инструментами. Стеллажи с лекарствами — за стеклом, рядами, этикетками наружу. Стол с разложенными бумагами, будто кто-то только что здесь работал и вышел на минуту.

Но в помещении было пусто.

— Есть кто? — позвал Влас.

Герда подошла к стеллажам, вглядываясь в этикетки. Антибиотики. Жаропонижающие. Обезболивающие. Противовоспалительные. Всё на месте, под стеклом.

— Почему здесь никого нет? На базе столько человек, и ни одного врача?

Влас уже открывал шкафы, проверял ящики.

— Может не было никогда. — Он выпрямился, держа в руках найденный градусник и упаковку с ампулами. — Смотри, тут даже инструкции есть. Сами себя лечат.

— А если серьёзное?

Они набрали всего, что могло пригодиться: жаропонижающее, антибиотики, физраствор, шприцы, бинты. Герда переложила всё в найденный тут же пластиковый контейнер.

— Пошли, — сказал Влас, забирая у неё контейнер. — Время.

Они побежали обратно к больной, что металась в жаре и звала родителей.

Сережа держал Миру за плечи. Влас все разложил на столе. 

— Мира, — Герда подошла, села на край койки. Тронула за плечо.

Подруга попыталась ответить, но вместо слов из горла вырвался только кашель. Она сгибалась, хваталась за грудь, и видно было, как ей больно.

Влас протянул ртутный градусник в жёлтом пластиковом футляре. Герда сунула его Мире под мышку, зажала руку сверху.

— Три минуты подождём.

Герда смотрела на запавшие глаза девушки, кожа губ окрасилась в серый.

Влас вытащил градусник и поднёс к свету. Долго смотрел на него считая деления. Тридцать девять и шесть.

— Твою мать, — шепнул Серёжа. Он медленно опустился на табурет. — твою мать, твою мать... 

— Хватит, — Влас резко оборвал его.

Герда уже разворачивала упаковку. Пальцы, как назло, никак не могли ухватиться за край. Влас забрал упаковку, рванул зубами, вытряхнул на ладонь две крупные таблетки.

Девушка забрала одну, положила в ложку, что лежала в тумбе, залила парой капель воды. Кончиком раздавила, размешала в белую мутную жижу.

— Мира, — она приподняла её голову снова. — Открой рот.

Мира скривилась от горечи, но проглотила.

— Жаропонижающее потом, — сказал Влас. — Через час, если не спадет. Сейчас компресс. Нам тоже выпить для профилактики.

Серёжа уже нашёл старую наволочку — сбегал в душевую, намочив холодной водой. Он выжал тряпку, сложил в несколько слоёв.

Через время Мира, просыпаясь, бормотала бессвязные мысли из прошлого— про маму, Серёжу, арену. Иногда вскрикивала от кошмаров.

Парень сжимал её руку сильнее, гладил по руке и шептал: «Я здесь, я рядом, всё хорошо». Она засыпала на два часа и все по новой.

Герда меняла компрессы. Раз за разом. Тряпка нагревалась быстро — минут за десять, — и тогда она снимала её, опускала в ледяную воду, выжимала, клала заново.

Подруга провалилась в глубокий сон, без бреда и метаний. Дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Плечи перестали вздрагивать. Щёки из красных стали просто розовыми.

В дверь постучали. Лев, заглянув в отсек, окинул взглядом картину: Мира спит, Серёжа сидит на табуретке, уронив голову на край её койки, Влас у стены, Герда сидит за столом.

— Идете на ужин?

Герда посмотрела на подругу.

— Пусть поспит, — сказал Влас, поднимаясь и разминая затекшую спину.

Они вышли в коридор. Из столовой доносился приглушённый гул голосов.

В столовой стало людно. За длинным столом у дальней стены сидели инженеры, которые различались по громкому гоготанию.

Инга сидела с краю, подобрав под себя ногу — в ее позе сквозило одновременно, нетерпение и желание отгородиться от остальных. Рядом примостился молодой человек с прической, зализанной назад и блестящей от масла или жира. Он держался прямее других, но его редкие, робкие реплики тонули в разговоре, а взгляд то и дело с неуверенной опаской скользил по лицам старших.

Напротив них расположилась пара матерых спорщиков. Первый — с лицом, изрезанным глубокими морщинами, хранил спокойную основательность. Второй же, нервный и порывистый, беспрестанно крутил в пальцах гайку. Кожа на этом месте загрубела, стершись до гладкости, — жест этот был давно заученным и привычным. В какой—то момент гайка, истертая до блеска, выскользнула из вспотевших пальцев и с тихим стуком покатилась по полу. Мужчина вздрогнул, проводил её растерянным взглядом, но не стал поднимать. Воспринял это как знак. Он шумно выдохнул, словно сбрасывая напряжение, и впервые за всё время спокойно взялся за ложку — принялся за обед, который до этого стоял нетронутым.

Но мысли, тяжелые и липкие, вскоре снова одолели его голову. Пальцы, привыкшие к постоянному занятию, потянулись к привычному предмету. Не найдя гайки, они машинально нащупали ложку. И вот он уже снова сидел, уставившись в одну точку, бессознательно натирая до блеска черенок столового прибора, словно это было единственным, что удерживало его в реальности.

Двое других — мужчина и женщина, обоим под сорок, с одинаково потухшими, усталыми глазами — сидели обособленно, на противоположном краю. Они не проронили ни слова, только слушали, словно присутствуя при разговоре, к которому не имели никакого отношения.

За другим столом, ближе к входу, расположились двое из отряда Марка. Лысый, со шрамом через всю щёку, и молодой — тот самый, что трясся над кашей в первый день. Они ели молча, глядя в тарелки. Иногда кто-то из них поднимал голову, бросал быстрый взгляд на инженеров и снова утыкался в еду. Не враждебно. Отчуждённо. Как люди, которые знают своё место и не пытаются его поменять.

Наша компания заняла третий стол. Маленький, сколоченный из ящиков, но чистый. Герда села между Власом и Сережей, напротив подойдя с мисками, расположились Марк и Лев.

— Держите, — Марк поставил перед ними одинаковые, миски. Каша с тушёнкой, густая, жирная, пар от неё поднимался к потолку. Рядом — ломти хлеба, чёрного, плотного, настоящего. И кружки с непривычно чистой водой, без привкуса.

Герда впилась ложкой в кашу. Горячо, обжигающе, но она не могла остановиться. Только когда миска опустела наполовину, перевела дух и засмотрелась на другой стол.

Инженеры оживлённо обсуждали непонятно. Инга говорила — низко, чуть хрипловато, но каждое слово звучало отчётливо. Она чертила пальцем по столешнице, будто на невидимой доске, и все остальные смотрели на этот палец, как заворожённые.

— ... если мы добьёмся фотокаталитического эффекта на диоксиде титана, реакция пойдёт даже при низкой инсоляции, — говорила она. — Проблема в том, что чистый оксид титана эффективен только в ультрафиолете. А у нас с UV, сами понимаете... 

— Допировать азотом, — перебил седой с морщинами. — Если ввести азот в кристаллическую решётку, край полосы сместится в видимый диапазон.

— Сдвиг будет, но незначительный. Нам нужно расширить спектр поглощения хотя бы до четырёхсот пятидесяти нанометров, иначе большая часть энергии пройдёт мимо.

— А если не азот, а серебро? — нервный старик отложил ложку, подался вперёд. — Наночастицы серебра дают поверхностный плазмонный резонанс, усиливают локальное поле. Работы ещё довоенные, помните? Институт катализа, две тысячи двадцатые годы.

Инга повернулась к нему. Взгляд её — обычно холодный, отстранённый — вдруг стал живым, заинтересованным.

— Помню. Плазмонное усиление. Но серебро дорого, у нас его граммы.

— А если не серебро, а медь? — встрял молодой с зализанной прической. И сразу сжался, будто сказал глупость.

Инга посмотрела на него. Долго. Потом чуть заметно кивнула.

— Уже лучше, у неё тоже есть плазмонные свойства в видимом диапазоне. Вопрос в стабильности — окисляется быстро.

Герда перевела взгляд на свой стол. Марк доедал кашу, Лев с аппетитом жевал хлеб, Влас смотрел в тарелку, но видно было, что тоже пытается понять, о чем за их столом идет речь.

— Марк, о чём это они? — тихо спросил Серёжа, заглатывая кашу.

— Очистка атмосферы. Хотят запустить катализаторы в стратосферу, чтобы связать сажу и пепел. Если получится — мы поспособствуем очистке и солнце начнёт пробиваться.

— Получится?

— Понятия не имею. Они говорят — в теории, да. На практике рискованно.

Гера еще раз взглянула на пустой стол в центре зала, за которым днём сидела хозяйка. Сейчас там никого не было. Но все в зале, то и дело косились на него по привычке.

— Завтра в шесть, — Марк перевёл разговор, зачерпывая последнюю ложку каши. Он отодвинул миску, посмотрел на Власа и Серёжу, усталым, но твёрдый взглядом. — Хозяйка дала задание: перетаскать оборудование в машинный зал и помочь с настройкой. Вы двое со мной.

— Какое оборудование?

— Насосы, фильтры, запчасти к генератору. Всё тяжёлое на седьмом уровне. Надо поднять на третий. — Марк усмехнулся. — Энергию для лифта побережем.

Серёжа вздохнул.

— А Лев?

— Лев пока здесь. Он разбирается документацией у хозяйки. Зайду за вами в шесть. Не проспите.

— Поняли.

Они доели молча, ничего не оставив в тарелках. Герда сидела, глядя на пустую миску, и думала о том, что завтра Влас и Серёжа уйдут на целый день, а она останется с Мирой одна. И о том, что инженеры за соседним столом всё ещё спорят о чем-то непонятном.

— Я пойду, — сказала она, поднимаясь. — Мире тоже надо поесть.

Влас захотел встать, но она остановила его, выставив ладонь вперед.

— Сиди. Вы завтра рано. Я сама.

Она захватила пустую миску и подошла к раздаточной. В большой кастрюле на плите ещё оставалась каша. Герда зачерпнула её половником, переложила в миску. Добавила бульона из супницы, в котором варили тушёнку. Раскрошила туда хлеб и размяла вилкой в однородную массу. Получилось некрасиво, но съедобно. То, что можно проглотить, когда горло болит и сил нет жевать.

Завернула миску в чистую тряпку, накрыла другой тарелкой — чтобы не остыло по дороге. И пошла к выходу. Влас проследил за ней, не отрываясь.

Серёжа наблюдал за этим спектаклем с нескрываемым удовольствием. Отставил свою миску, откинулся на спинку и сложил руки на груди. Парень артистично закатил глаза к потолку и с пафосом процитировал:

— «Но тише! Что за свет блеснул в окне? О, это — Герда, восток! Она — восход! Сияй, прекрасная, как солнце, встань, затмив луну и звёзды... »

Влас медленно повернул голову. Посмотрел на друга непонятливым взглядом.

— Ты чего несёшь?

— Шекспира, — Серёжа улыбнулся во весь рот. — «Ромео и Джульетта». Акт второй, сцена первая. Ну, или вторая. Я там закладку потерял, когда Мира меня заставила это читать. Но смысл ты уловил, да?

Влас молчал. Смотрел так, размышляя, как бы заткнуть друга, пока тот всё не разболтал.

Серёжа не унимался:

— А что? Всё точно! Ты сидишь, смотришь в окно, она уходит, а у тебя в глазах такая тоска...  ну прямо балконная сцена.

Влас вздохнул, выдыхая весь воздух из лёгких. Он передал свою миску к Серёже и переложил остатки каши в его пустую.

— Будешь? Ешь, пока теплое.

Серёжа благодарно принял добавку, но не унимался:

— А знаешь, Ромео тоже сначала страдал. Ходил, вздыхал, на луну смотрел. А потом — раз! Женился. Ну, правда, умер через пару дней, но это уже детали.

—Почему Шекспир? Не помню, чтобы ты такое почитывал. Из всей литературы в твоих руках был только тот журнал— спросил Влас, чтобы скорее сменить тему.

Серёжа пожал плечами, зачерпывая ложкой кашу:

— В библиотеке не было ничего нормального. Половина вообще отсырела и заледенела. Технической литературы — ноль, детективы все разобрали ещё в первый месяц, остальное кто-то пустил на растопку. Остались только любовные романы, собрания сочинений классиков и толстенные справочники по агрономии и другим наукам. — он, прожевав, добавил: — А еще взял, потому что Мира заставила. Сказала: «Бери Шекспира, читать научпоп в твоём состоянии вредно, у тебя от умных слов голова болит и все с таком духе.». Ну я и взял. Думал, хоть посмеюсь над старым слогом. А оно ничего, затянуло.

— Мира, значит, любит любовные романы?

— Обожает, — Серёжа закатил глаза, изобразив подругу—«Ах, какая история! Какие чувства!» Я ей говорю: «Мир, там все друг друга убивают или от яда травятся, какие чувства?» А она: «Ты ничего не понимаешь, это трагическая красота». — он махнул ложкой. — Короче, теперь мы оба знаем Шекспира. Я — чтобы ей было с кем обсуждать, она — чтобы мне объяснять, что я ничего не смыслю в отношениях.

Лев за столом, казалось не слышал их, он упорно не поднимая головы от своей миски.

Влас снова посмотрел на дверь, в которую вышла Герда. Поймал себя на этом и тут же отвернулся к тарелке. Но поздно.

— Эй, Ромео. Передай хлеб.

Влас скрестил руки на груди.

— Иди ты.

— А чего я? Кстати, там дальше было: «Моя любовь, она без дна, а чем я больше черпаю, тем больше остаётся». Тоже про тебя, да?

Влас запустил в него куском хлеба.

Серёжа поймал его ртом и довольно оторвал кусок.

— Вот это я понимаю — кормёжка.

По пути, в руках Герда сжала тёплый свёрток. В голове крутились обрывки чужих разговоров. Под землёй, шесть человек спорили о том, как вернуть солнце.

Девушка вошла в седьмой отсек к спящей подруге. Компресс сбился на подушку — мокрая тряпка съехала на ухо. Герда поменяла тряпку, и поставила смесь на тумбу рядом. Не став будить подругу, она легла на кровать и обессилено, провалившись в царство сна.

Глава 3 Детство

Аркадий проснулся от внутреннего крика.

Грудь ходила ходуном, а подушка неприятно промокла.

Он сел на кровати, схватившись за край. Несколько секунд просто дышал — часто, глубоко, заставляя лёгкие работать. Рядом кто-то завозился, испуганно ойкнув. Незнакомка. Кажется, пришла сама вчера вечером. Или он приказал привести. Это было неважно.

— Всё в порядке. Спи.

Женщина послушно затихла, отвернулась к стене.

Он встал. Содрал мокрую футболку через голову и бросил на пол. Прошел к умывальнику, ополоснул лицо. Из зеркала на него уставился человек с запавшими глазами и мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

Руки ещё дрожали.

Кошмар не отпускал — висел внутри, липкий, тошнотворный. Если сейчас лечь обратно, сон вернётся.

Он натянул свежую рубашку, не глядя, застегнул серебряные запонки. Вышел в гостиную, плотно закрыв дверь спальни. В приёмной горела дежурная лампа. Он прошел к минибару и достал дорогой коньяк.

Сел в кресло у окна и закрыл глаза. Память не спросила разрешение. Достаточно было расслабиться, и она включалась старой киноплёнкой с облезшими кадрами и шипением в динамиках.

Школьный двор.

Ему десять. Он стоит у стены школьной пристройки, вжавшись спиной в ледяной кирпич. Перед ним четверо. Старшеклассники, лет по тринадцать-четырнадцать. В шапках набекрень, с портфелями, набитыми камнями. Чтобы снежки лучше летели.

— Эй, сектант, — сказал главный мальчишка. Толстый, с красными от мороза щеками. —Как там тебя, Артем? Чё, папка твой сегодня, опять с небом разговаривал?

Аркадий молчал, опустив глаза.

— Глухой, что ли? — второй пихает его в плечо. — Тебя спрашивают.

— Разговаривал, — тихо отвечает Аркадий.

Они переглянулись и засмеялись так громко и противно, что эхо заметалось между стен.

— И чё говорят? — толстый наклоняется ближе, дышит в лицо чем-то кислым. — Бог есть? Или нет?

— Он не про бога, — Аркадий поднимает глаза. — Он про солнце. Про то, что свет — это... 

— О, солнце! — перебивает третий. — Значит, вы солнцу молитесь? Как древние? Индейцы, что ли?

— Не индейцы. Это символ... 

— Слышь, индеец, — толстый хватает его за воротник, дёргает на себя. — А покажи, как вы молитесь? На колени встаёте? Или как?

Аркадий молчит.

— Встань на колени, — толстый давит на плечи, пытаясь продавить. — Встань, говорю!

Он не встаёт. Стоит, вцепившись ногами в замёрзшую землю. Толстый злится, бьёт его коротко в живот. Аркадий сгибается, хватая ртом воздух.

— На колени, сын сектанта! — орёт толстый. — На колени, тогда отпустим!

Остальные подхватывают: «На колени! На колени!»

Аркадий стоит на полусогнутых, держась за живот. Во рту вкус крови — прикусил язык, когда ударили. Посмотрел на них снизу вверх, но продолжил твердо стоять.

Тогда они начали бить его вместе. Ногами, кулаками, портфелями с камнями. Он упал, закрыл голову руками, сжимаясь в комок. Удары сыпались со всех сторон — по спине, ногам и рукам.

— Скажи: я сектант!

Молчит.

— Скажи: мой папа идиот!

Молчит.

— Да плюньте вы на него, — вдруг говорит четвёртый, который до этого просто стоял. — Замёрзнет тут — нам же хуже будет.

Они останавливаются. Стоят, тяжело дыша, смотрят на скорчившуюся фигуру в снегу.

— Пошли, — толстый пинает его напоследок — уже без злости, так, для порядка.

— Не расслабляйся, мы завтра вернемся.

Шаги удаляются. Снег скрипит. Наступает тишь.

Аркадий лежит долго. Минуту. Пять. Десять. Снег тает под щекой, затекает за воротник, но ему всё равно. Он смотрит на серое зимнее небо. И даже мороз не может остудить его жгучую ненависть.

Мальчик отчетливо запомнил, как ужасно лежать в снегу. Унизительно быть избитым. Как противно смотреть на чужие улыбки, пока ты беспомощно корчишься.

И главное — запомнил, что никто не пришёл. Ни учителя, что догадывались, но делали вид, что не видят. Ни прохожие, что проходили мимо. Ни отец, сидевший дома, занятый спасением чужих душ.

Никто.

Только мать, когда он пришёл домой, разбитый и грязный, всплеснула руками, заплакала, начала мазать ссадины вонючей мазью.

— Опять подрался? — спросил отец, из соседней комнаты, не отрываясь от книги.

—Просто упал — сказал Аркадий, переминаясь с ноги на ногу.

В ту ночь Аркадий лежал в своей кровати и смотрел в потолок. Долго размышлял, взрослыми мыслями для десятилетнего мальчика.

Две мысли прицепились к нему и не отпускали половину ночи:

Первая: если ты слабый — тебя бьют.
Вторая: если ты бьёшься в одиночку — ты проигрываешь.

Значит, надо быть сильным. И, чтобы за тобой стояли другие.

Аркадий открыл глаза.

За окном всё тот же серый рассвет. В рюмке на столе — остатки коньяка, тёмная лужица на донышке, впитавшая отсвет настольной лампы. Ухоженными пальцами он взял стакан, чуть наклонил. Жидкость послушно стекла к краю, собралась в тяжёлую каплю, повисла на стекле — и он качнул стакан обратно. Коньяк бултыхнулся, плеснул о стенки, разбился на десяток мелких волн, которые тут же успокоились, снова собрались в лужицу на дне.

Так начался день.

Жилой блок. Отсек 7.

Герда проснулась от того, что перестала слышать собственное дыхание.

На секунду показалось — умерла. Прямо здесь, лежа на койне, прижавшись к холодной стене. Сердце не бьётся, лёгкие не двигаются, сплошная темнота.

Она жадно втянула воздух. Сердце отозвалось в горле, часто забилось.

 Живая.

В комнате было темно. Лампу не зажигали — побоялась разбудить Миру. Только тусклый свет из коридора пробивался в щель под дверью и ложился тонкой полоской. Герда посмотрела на эту полосу и попыталась вспомнить, где она и почему здесь сидит.

Столовая, инженеры, Мира, компрессы, таблетки.

Мира.

Её одеяло сбилось к ногам, простыня взмокла и скомкалась. Одна рука свесилась с кровати, пальцы касались пола.

Герда поднялась — мышцы затекли, ныли, отказывались слушаться. Сколько она проспала? Судя по тому, как затекло всё тело, дольше обычного.

Она подошла к кровати, опустилась на корточки. Тронула Мирину руку и лоб. Жар не планировал спадать.

— Мира, — позвала она тихо. — Мира, просыпайся.

Никакого ответа.

Герда зажгла керосинку на тумбочке. Жёлтый свет выхватил из темноты бледное, осунувшееся лицо.

— Мира, вставай. Лекарство надо принять.

Подруга замычала, попыталась отмахнуться, но рука упала бессильно.

Герда с вечера приготовила кувшин с водой и кружку, поставив всё на тумбочку.  Она приподняла её голову, поднесла кружку к губам.

— Сначала таблетки.

На тумбочке, среди упаковок, лежали листки, исписанные мелким почерком. Герда любезно попросила Ингу расписать: что давать, когда, в какой дозировке. Девушка нашла нужный — «Жаропонижающее, каждые шесть часов, если температура выше 38.5».

Вытряхнула на ладонь две капсулы.

— Открой рот.

Мира вела себя как послушный ребёнок, беспомощно и доверчиво. Герда положила таблетки на язык, поднесла кружку. Та глотнула, скривилась от горечи — лицо сморщилось, плечи дёрнулись.  

— Всё, — шептала она. — Проглотила? Умница.

Мира снова открыла глаза — уже осмысленнее, узнавая.

— Герда...  — выдохнула она. — я... 

— Все нормально, отдыхай.

Герда поправила одеяло и подоткнула со всех сторон.

Спустя 10 минут, девушка поняла, что больше не может сидеть без дела. Спертый воздух в отсеке, пропах болезнью и потом. Стены и потолок давили, как при клаустрофобии. Толстовка Власа всё ещё висела на ней, грела, пахла чужим, но привычным. Герда стянула её через голову, задержала в руках на секунду. Потом аккуратно сложила и положила на подушку. Переоделась в одежду из шкафчика.

Дверь закрылась мягко.

Коридор обволок разум гулом ламп и запахом металла. Герда постояла минуту, привыкая к свету после полумрака комнаты. Прислушалась к себе. Всё тело превратилось в один сплошной синяк. И не удивительно, сказались: арена, дорога, каньон и продолжительный сон на твердом матрасе.

Но дышалось здесь легче.

Она пошла налево и остановилась на втором уровне. Здесь, в углу, была дверь с табличкой «Библиотека». Вчера Марк показывал мельком, когда водил их по базе.

Герда толкнула дверь.

Внутри было темно. Она нашарила на стене выключатель.

Комната оказалась небольшой. Вдоль стен — стеллажи с папками, коробками, книгами в твёрдых переплётах. В центре — столы, пару стульев. Взгляд сразу зацепился за знакомый темный футляр с инструментом, что стоял на верхней полке стеллажа. Но было не время.

Герда закрыла дверь и прошла вдоль стеллажей, водя пальцем по корешкам. Медицинские справочники. Инструкции к оборудованию. Агрономия. Инженерные расчёты. Сборники научных статей.  Раскрыла «Неотложную помощь» на первой странице. Пожелтевшая бумага, мелкий шрифт, медицинские термины, от которых голова шла кругом.

«Лихорадка — защитная реакция организма на инфекцию. При повышении температуры выше 39 градусов необходимо применять жаропонижающие средства. Парацетамол — 500 мг каждые 6 часов. Ибупрофен — 400 мг каждые 8 часов. При неэффективности — комбинация препаратов... »

Она читала, водила пальцем по строчкам, шевелила губами, стараясь запомнить. В голове откладывалось плохо — слишком много информации за раз. Но она заставила себя, продолжить.

«Сепсис — системная воспалительная реакция на инфекцию. Симптомы: высокая температура, учащённое сердцебиение, спутанность сознания, одышка. Требует немедленного введения антибиотиков широкого спектра... »

Герда отложила книгу, потёрла глаза. Текст плыл, буквы сливались. Она взяла вторую — «Фармакология». Снова термины, снова названия, которые ничего ей не говорили. Амоксициллин. Кларитромицин. Цефтриаксон. Дозировки, показания, противопоказания.

Она читала час. Два. Глаза болели, спина затекла, но она не могла остановиться. Ей физически было необходимо заняться делом, войти в состояние потока, чтобы собственные мысли отключились хотя-бы на миг. Страницы шуршали под пальцами. Слова складывались в предложения, предложения — в абзацы. Но мысли то и дело ускользали, сворачивали и возвращались к тому, о чем она старательно пыталась забыть.  О черном футляре, что заметила мельком.

Она не смотрела туда намеренно. Но краем сознания всё равно видела — тёмное, тяжелое и притягательное, как магнит, пятно.

Девушка вспомнила, какую мелодию учила последней, перед переездом. Не гаммы и этюды, а настоящую кладезь чувств, передающуюся через мелодию.

 Вивальди. «Времена года». Лето.

В минуты игры, мир вокруг переставал существовать. Не было матери с её равнодушием, занятого отца. Не было школы, оценок, чужих ожиданий, одиночества и тревожных мыслей. Только скрипка и звук, что рождался глубоко внутри и выходил наружу.

В те минуты разрешалось плакать, так чтобы никто не понял. Злиться, без чужого осуждения.  Герда посидела минуту, глядя в одну точку и захлопнула книгу.

Она подошла к стеллажу, поднявшись на носки, достала инструмент и ловко открыла защелки.

Скрипка лежала на выцветшем бархате, аккуратная и изящная. Пальцы обхватили гриф. Смычок удобно сел в руку, будто она занималась вчера, ощущая вес и гладкость дерева, особенный запах канифоли.  Она поднесла примерила скрипку к подбородку и зажала её. Струны под пальцами, отзывались знакомым сопротивлением.

Герда закрыла глаза. Смычок задел струны.

Звук родился не сразу. Скрипка просыпалась после долгого сна. Через несколько нот, инструмент ожил. Герда не думала, что играет. Просто позволила рукам вспомнить то, что память прятала глубоко внутри.

Вивальди. «Лето». Часть, где музыка сначала тихая, тревожная, предчувствие грозы, сменялась бушующей стихией. Она играла с закрытыми глазами и не видела ничего вокруг. Только звук. Вибрацию струн под пальцами. Дрожь дерева, передавалась в ключицу, в ребра, доходя до сердца.

Музыка лилась в тишине архива, заполняла бетонные стены, проникла в коридоры. Высокие ноты звенели, каплями дождя по стеклу. Низкие — рокотали, далёким громом. Пальцы бегали по грифу, смычок летал по струнам.

Слезы незаметно, потекли сами. Мелодия делала то, чего она не умела. Кричала. Выла. Молила. Рассказывала обо всём, что копилось годами — одиночество, боль, злость, страх, надежда, нежность, отчаяние.

Всё это выходило наружу.

В это время хозяйка шла по своим делам, обходя уровни. Обычный маршрут, что она повторяла каждый день. Но на полпути её шаги замедлились. Она услышала мелодию.

Подумала— показалось. Откуда здесь, под землёй, в этом бетонном склепе, может звучать живая музыка? Но звук не исчезал, становился громче, отчётливее. Кто-то играл на скрипке. Играл настолько эмоционально, что невольно, заставил женщину задержаться.

Она подошла к двери. Остановилась в проёме.

Герда стояла у стеллажа, спиной к ней. Играла с закрытыми глазами, запрокинув голову и поддавшись вперёд, будто хотела раствориться без остатка.

Хозяйка смотрела.

Эта девчонка играла так, будто изливала душу. Вытаскивала из себя что-то сокровенное, выпуская наружу через смычок. В самых высоких нотах, пробивалась надежда. На то, что под землёй, даже после всего, что случилось, можно чувствовать так, будто ты жива. Герда доиграла. Последняя нота повисла в воздухе, задрожала и растаяла. Она стояла, опустив скрипку, ощущая как последние эмоции, выходят из тела.

— Давно я не слышала живого исполнения.

Она резко обернулась.

Хозяйка стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, лицо — каменное, с глубокими морщинами и белым шрамом через горло.

Скрипка в руках вдруг стала тяжёлой, чужой. Она прижала инструмент к бедру.

— Откуда умеешь?

—Репетиторы.

— Заставляли?

— Нет. То есть да, сначала заставляли.

Хозяйка кивнула.

Она отлепилась от косяка, сделала шаг, приблизившись. Остановилась в двух метрах, не нарушая границу, но все ещё достаточно близко. Хозяйка обвела взглядом стеллажи.

— Играть. Ещё что-нибудь умеешь? Кроме Вивальди.

— Бах. Моцарт. Немного.

Хозяйка кивнула. Снова этот короткий, скупой жест.

Она повернулась и пошла к выходу. В дверях остановилась, не оборачиваясь.

— Инструмент можешь оставить себе. Если будешь играть — старайся, чтобы не мешало работе. Марк, даст задание.

Не дожидаясь ответа, хозяйка шагнула в коридор.

Дверь плавно закрылась на доводчиках. Она заставила себя разжать ладонь, взять инструмент поудобнее, сделать вдох и опуститься на пол.

Она прислонилась спиной к стеллажу, вытянула ноги. Скрипку переложила на колени и провела пальцем по струнам. Они отозвались тихим, жалобным звоном. Герда повертела инструмент в руках, разглядывая блестящий лак и гладкий гриф, без единой потертости и следов долгой игры. Струны блестели, будто их меняли недавно. Колки крутились без труда.

Скрипка была почти новая. Не антикварная, не обжитая поколениями музыкантов. Такие покупают детям, когда те только начинают учиться. Когда ещё не знают, будут ли играть дальше, но очень хотят попробовать.

Герда перевернула её, глянула на заднюю стенку. На крышке, мелким, аккуратным почерком было выведено:

«Анна, пусть музыка живёт в тебе вечно. С любовью, мама».

Буквы были ровные, красивые, почти каллиграфические. Их писали не в спешке, а выводили со старательной любовью, представляя, как ребёнок будет читать эту надпись через годы. Герда провела пальцем по буквам. Представила женщину, что это писала. Как она сидела за столом, склонившись над скрипкой, с специальным резцом, и выводила эти слова.

«С любовью, мама.»

Где она сейчас? Сколько ей было, когда начался ад? Одиннадцать? Двенадцать? Она играла на этой скрипке? Училась, репетировала, злилась на трудные пассажи? Радовала маму концертами по праздникам?

А мама — та, что написала это, — где она?

Герда представила женщину с добрыми глазами, что выбирала этот инструмент. Еще никто не знал, что мир через год рухнет.

«Ты не пропадёшь.»

Герда сидела, держа инструмент в руках, и думала о том, что у неё никогда не было такого.

Мать дарила деньги. Удобно, практично, без лишних слов. И это было...  нормально. Так жили все вокруг. Но сейчас, глядя на эти неровные буквы, Герда вдруг остро поняла, что жить можно по-другому.

Глаза защипало. Она вытерла капли рукавом, размазав по лицу.

«Чего ревёшь? Тебе мало, того, что хозяйка видела?»

 Девушка закрыла глаза. В голове всплыл образ женщины. Её лицо, изрезанное морщинами. Шрам на шее. Бесцветные глаза.

«Как она пришла к власти?»

Герда пыталась понять, в чём тут дело. Определенно, не в физической силе — хозяйка старая, худая, жилистая. Не в оружии — при ней никогда не видно ни пистолета, ни ножа.

Значит, дело в другом.

Дело во власти, что не нуждается в доказательствах. Что существует, как гравитация. Её не видно, но ты чувствуешь каждую секунду.

Герда вспомнила лекции по социологии, слова профессора.

«Есть власть легитимная — та, что признана обществом. А есть власть харизматическая — та, что исходит от личности. Люди подчиняются не потому, что должны, а потому что верят, что этот человек знает, как надо. Что он выведет и не предаст».

Она просто управляет генератором, запасами, распределением. И база работает.

Герда поймала себя на том, что уже не думает, а просто смотрит в одну точку на противоположной стене. Мысли кончились. Осталась только тяжесть в ногах и тупое, ноющее чувство в грудине.

Глава 4 Сломанный треугольник

Надо вставать. Идти к Мире.

Она поднялась, прижала к себе футляр со скрипкой и шагнула к двери. Бодрящий аромат металла взбодрил разум. Герда пошла к лестнице, ведущей на третий уровень — и на первом же повороте в кого-то влетела. Удар, скрипка выскользнула из ослабевших пальцев, гулко стукнувшись о пол. Она сама потеряла равновесие, нога поехала по гладкому бетону, и в следующий миг падала — спиной назад, раскинув руки, в надежде зацепиться.

Но падение оборвалось так же внезапно, как началось.

Чьи-то руки схватили её за плечи, дёрнули вперёд, удерживая. Герда вцепилась в них рефлекторно, судорожно, восстанавливая равновесие. Сердце шумно колотилось в висках, дыхание сбилось.

— Тихо, тихо, я держу.

Голос Льва. Он стоял в полуметре, всё ещё сжимая её плечи, смотря с лёгким испугом.

«Скрипка!» —  первое подумала Герда и дернулась в сторону.

Футляр лежал на полу в двух метрах.

Лев отпустил её, поднял и протянул инструмент.

— Держи. Вроде цела.

Дыхание никак не желало выравниваться. Глупо. Просто столкнулась на лестнице. Дурацкая случайность. Девушка прижала скрипку к груди, как ребёнка, которого едва не уронила. Тело включило свой счётчик — адреналин, страх, облегчение, от которого захотелось громко рассмеяться.

— Спасибо

— Ты чего летишь так? — спросил он. — Пожар?

— Задумалась.

— Сильно, видно.

Она сделала шаг вверх, оказалась с ним на одной ступени. Лев посторонился, пропуская её вперёд, и в этот момент она заметила боковым зрением, темную коробочку, что лежала на ступени. Видимо выскользнула из его кармана.

«Рация? Нет…диктофон»

Такие выдавали офицерам. Маленький, чёрный, с потёртым корпусом и крошечными отверстиями для микрофона. Лев не заметил пропажи.

Герда, чтобы не вызвать подозрений, снова опустила глаза на футляр, провела пальцем по замку.

— Ты куда?

Лев мотнул головой в сторону четвёртого уровня.

— К Марку. Помогу ему, раз со своим закончил. — он перехватил папки поудобнее, переложив из правой руки в левую.

Герда задержалась на содержимом в его руках.

«Документы? Он идет от хозяйки»

— Зачем хозяйка вызвала тебя?

В полумраке коридора его лицо казалось вырезанным из камня — те же тени и жёсткие линии.

— Ты всегда такая?

— Какая?

— Всё замечаешь.

Герда не ответила. Просто ждала до тех пор, пока тишина станет неловкой. В таких ситуациях важно — не заговорить первой. Кто молчит, тот управляет разговором, заставляя другого заполнить тишину.

Лев выдержал её взгляд. Секунду. Две. Три.

Потом улыбнулся одними уголками губ. Опустил глаза и покачал головой, признавая поражение.

— Слушай, — сказал он вдруг. — А пойдём со мной.

Герда подняла брови.

— Куда?

— По базе. Покажу тебе всё. — он обвёл рукой вокруг. — А то сидишь в своём отсеке, может не знаешь, где что. А база большая. Заблудиться можно.

— Сейчас? — уточнила Герда, сделав вид, что поправляет шнурок на ботинке. Присела, так чтобы он не заметил черную коробочку за ее телом. Пальцы нащупали холодный корпус, сжали и сунули в карман.

Она не знала, зачем ей это. Но в Радиане научилась одному: если видишь что-то, что может пригодиться — забирай, не думая.

— А что тянуть?  Марк подождёт. Папки никуда не денутся.  Я же тебя не отвлекаю от спасения мира?

Мира спала. Инга обещала зайти, только вечером. Несколько часов у неё было. Она не ответила, просто спустилась, молча призывая его следовать за собой. Силовик опустил папки на пол, прислонил их к стене и поспешил за ней.

— Хозяйка спрашивала про Аркадия. Последние события и как все устроено в его резиденции.

— Она как будто собирается туда идти.

— Она говорила что-то ещё?

— Нет, отпустила. Сказала, прийти, если вспомню что-то важное.

Мужчина оглядел меня с кошачьим интересом.

— Я б с тобой в разведку не пошёл. Слишком много знаешь.

— Это плохо?

— Это… — он запнулся, подбирая слово. — Редко. Людям проще ничего не знать. Не знаешь — не боишься. Не надо ничего решать. Можно просто плыть по течению и делать вид, что всё как-нибудь само образуется.

Он помолчал, глядя на очередной поворот коридора.

— Почти все люди, которых я видел прятались от правды, ответственности. Легче сказать «я не знал», чем признать, что знал и ничего не сделал. Чем больше видишь, тем сложнее закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит.

— И всё равно я бы не хотел жить иначе. — Потому что, знание дает направление. В противном случае, останешься слепым в тишине.

Герда слушала и кивала, но краем сознания уже уцепилась за другое. За то, как ловко он ушёл от разговора про хозяйку.

— Ловко ты с темы перескочил.

Лев повернул голову, посмотрел на неё с недоумением — и вдруг рассмеялся. Так, будто она сказала что-то действительно смешное.

— Поймала.

Они свернули за угол и оказались в длинном коридоре, уходящем вглубь четвёртого уровня. Впереди, метрах в тридцати, Герда разглядела две фигуры.

Одну она узнала сразу — широкая спина, светлая макушка, размашистые жесты. Серёжа. Рядом с ним — Влас. Они стояли у распахнутой двери в техническое помещение, и Серёжа что-то оживлённо рассказывал, разводя руками. Влас легко хлопнул друга по плечу, и они разошлись. Друг скрылся за дверью, Влас развернулся и пошёл в их сторону.

Герда увидела, как он поднимает голову, как взгляд скользит по коридору и доходит до них.

Лев, шёл себе, спокойно, даже рукой махнул Власу — мол, здорова. Но Влас не ответил на жест. Просто остановился в нескольких шагах.

— Привет

Влас коротко кивнул.

— Привет.

И уставился на девушку.

Вопрос в глазах был написан так явно, что даже читать не надо. 

«Ты чего с ним?»

— Вы куда? — спросил Влас у Льва. Слишком требовательно для простого вопроса.

— Базу показываю, — Лев повернулся к ней, — Хочет посмотреть, что тут есть.

— Хочет, — повторил Влас и обратил внимание на то, как близко они стояли. — А я и не в курсе. Я тоже могу показать базу.

Герда открыла рот, но Лев опередил:

— А ты каждый её шаг отслеживаешь?

Вопрос повис в воздухе.

Влас шагнул ближе. Теперь они стояли в метре друг от друга, и воздух между ними можно было резать ножом.

— Слушай, Лев, — голос Власа по-взрослому спокойно, — я тебе благодарен. Серьёзно. Ты вытащил нас с арены, довёл до базы, рисковал. Я это помню.

Лев молчал. Смотрел внимательно, ожидая продолжения.

— Но свою часть уговора мы выполнили. Так что мы в расчете.

Герда замерла. Сердце заколотилось в горле. Она хотела вмешаться, сказать что-то, но язык будто прилип к нёбу.

Влас шагнул ещё ближе. Носки его обуви касались бывшего силовика. Теперь они смотрели друг другу в глаза.

— А теперь, я тебя прошу по-хорошему. Нечего вокруг неё ошиваться. Идет?

Влас стоял, сжав челюсть, и ждал ответа или реакции.

Лев перевёл взгляд обратно на него.

— Это ты за неё решил?

Влас дёрнулся, будто его ударили.

— Что?

— Я спрашиваю: ты за неё решил? — Лев чуть наклонил голову, пытаясь понять его логику — она взрослая. Сама может выбрать, с кем… как ты сказал? Ошиваться. Я хочу понять на каком основании ты выдвинул условие? Она твоя? Вы женаты? Обручены? Или ты просто решил, что раз вы из одного дома, то имеешь право указывать, с кем ей говорить?

Влас стиснул кулаки, и поспешил спрятать их за спину.

— Это не твоё дело.

—А её — твоё, значит? Интересная логика.

Он сделал шаг в сторону Власа.

— Слушай, парень. Я тебя уважаю. Ты хороший напарник и, наверное, хороший человек. Но есть одна вещь, которую ты, кажется, не понимаешь.

Он сделал паузу.

— Она не твоя собственность.

Он перевел взгляд на девушку. Влас потянулся вперед, чтобы взять того за грудки. В этот момент из-за поворота, на бегу, вылетел Марк. Лицо у него было белое, и на нём, как трещины, проступали морщины, которые Герда не замечала раньше.

— Влас! — выдохнул он, ещё не добежав. — Влас, твою мать, где вы были?

Напряжение на его лице парня сменилось недоумением.

— Мы? Мы с Сережей закончили. Я пошел тебя искать, чтобы предупредить. А что?

Марк подлетел к нему, схватил за плечи.

— Там, в лаборатории... — он дышал рвано, слова вылетали обрывками. — Прибор разбит вдребезги. Я пошёл проверить, как у вас дела, а он на полу...  проводка наружу. Влас, вы же с Серёжей последние там были.

Влас дёрнулся, будто его ударили.

— Мы ничего не трогали. Мы просто... 

— Пойдём скорее. Нужно разобраться.

Он рванул обратно, даже не оглянувшись.

Влас все еще хотел услышать от нее объяснение, но нужно было торопиться. Лев шагнул к ней, взял за локоть.

— Идём.

Они бежали по коридорам. Герда прижимала к груди футляр со скрипкой и чувствовала, как внутри завязывается узел тревоги.

«Разбитый прибор. Там, где работали Влас и Серёжа. Последние, кто там был.»

Она не могла поверить, что ребята способны на это.

«Но кто-то же разбил.»

Они влетели в лабораторию — небольшую комнату, заставленную столами с приборами, колбами, проводами. В углу, на полу, лежали осколки стекла, пластика, рассыпанные металлические детали.

Серёжа встревоженно вбежал следом. Увидел Власа и начал размахивать руками из стороны в сторону:

— Я не трогал!  Клянусь, Влас, я ничего не трогал. Мы ушли вместе. Ты помнишь?

Влас кивнул, но лицо у него было каменное.

— Помню.

Марк опустился на колени, провёл пальцами по осколкам, явно не боясь поранится. Загрубевшую кожу рабочего, сложно как-то повредить.

— Это спектрометр. Единственный на базе. Инга с его помощью анализировала пробы льда, искала...  неважно.

— Если хозяйка узнает, нам…

Дверь позади них приоткрылась. Хозяйка стояла на пороге в своей серой куртке. Руки вдоль тела, чуть согнуты в локтях. Бесцветные глаза, как полярный лёд, скользнули по комнате, осколкам на полу и застывшим фигурам.

— Конец. — закончила она.

В комнате вдруг стало прохладнее.

Каждый удар сердца отдавался в висках, в кончиках пальцев и позвоночнике.

Тишина длилась вечность. В таких вечностях люди успевают прожить целые жизни. Хозяйка перевела взгляд на Марка.

— Не молчи.

Марк дёрнулся.

— Я...  мы...  там прибор... 

— Я вижу, что прибор. Что произошло?

Марк стал объясняться, но история выходила нескладной.

Женщина устало повела плечом.

— Ладно. Созываем всех.

Она развернулась и пошла к выходу. На пороге остановилась, не оборачиваясь.

— Через десять минут. В моём кабинете.

Глава 5 Доверие

Кабинет хозяйки оказался совсем не таким, как ожидала Герда.

Девушка представляла себе голые стены, железный стол, минимум вещей — всё то, что соответствовало её образу. Вместо этого комната была завалена. Как жильё человека, что не может выбросить ничего, потому что каждая вещь может пригодиться. Вдоль стен тянулись стеллажи, набитые книгами, папками, картами в тяжёлых тубусах. На полу, у самых стеллажей, громоздились стопки бумаг — какие-то отчёты, схемы, распечатки. В углу стоял длинный деревянный стол, сбитый из толстых досок и заваленный документами так, что дерева почти не было видно. Над столом висела лампа под жестяным абажуром — её свет падал жёлтым кругом на бумаги, оставляя углы комнаты в полумраке. Посередине, лицом ко всем, стоял тяжёлый дубовый стул. Хозяйка сидела на нём, откинувшись на спинку, и смотрела на вошедших.

Герда скользнула взглядом по комнате, пытаясь уловить детали, и засмотрелась на декор на стене. Среди прочего, висела фотография в простой деревянной рамке. Счастливые лица, женщина и девочка, прижавшаяся к ней. Герда хотела рассмотреть лучше, но её заставили подвинуться— инженеры входили, заполняя комнату, и она отступила к стене, потеряв фото из виду.

Их собрали всех. Инженеры жались к стеллажам, заняли скамью у стены. Герда узнала седого, с глубокими морщинами — он сжимал в руках какие—то бумаги и нервно перебирал их, не глядя. Нервный, с вечно крутящий что-то в руках. На этот раз была ручка. Он ломал её, сам не замечая, и обломки падали на пол. Молодой с зализанной назад причёской вжал голову в плечи и смотрел в одну точку. Двое других — мужчина и женщина, с одинаково потухшими глазами — сидели молча, будто присутствуя здесь телом, а не душой

У двери, прислонившись к косякам, стояли приятели Марка — Захар и Литвинов. Захар хмуро смотрел в пол, покусывая губу. Заметно, что его выдернули прямо из мастерской. Руки ещё в масляных пятнах, комбинезон расстёгнут. Литвинов стоял рядом, сложив руки на груди, и его раздраженный взгляд метался по комнате. Он то и дело поглядывал на дверь, будто прикидывал, сколько ещё придётся здесь торчать и когда можно будет вернуться к работе.

Не было только Миры. Герда подумала о ней на секунду. Инга обещала зайти и проведать её, как будет время. Влас и Серёжа стояли в стороне, отдельно от всех. Лев вошёл последним, встал рядом с девушкой. Хозяйка подождала, пока стихнут шаги и все перестанут шептаться.

— Кто разбил спектрометр?

Седой инженер вскинул руками:

— Спектрометр!?  Хозяйка, как нам анализировать поверхность?  Вслепую?

— Я спрашиваю: кто?

Седой повернулся и посмотрел на Власа с Серёжей. За ним, все остальные.

Серёжа побелел, веснушки на его лице стали видны, как крапинки на снегу.

— Мы не трогали. Клянусь. Мы даже не знаем, как он выглядит. А в эту комнату просто зашли за инструментами, взяли ящик и ушли.

— А кто ещё там был? — спросил нервный. Ручка в его пальцах неприятно провертелась.

— Мы выполняли только то, что Марк сказал. Для вас что, легче всего обвинить тех, кто недавно пришёл?

— Легче? — перебил лысый со шрамом от двери. — А то, что вы последние там были — это ничего?

Влас шагнул к нему, но Сережа перехватил за плечо.

— Не надо. Они ждут твоей реакции.

Инженеры загудели. Седой размахивал бумагами, нервный быстро бормотал, тыча пальцем в сторону ребят, женщина с потухшими глазами вдруг ожила и закивала, поддерживая общее недовольство. Гул нарастал, как в улье перед роением.

— Без спектрометра мы не закончим расчёты!

— Месяцы работы насмарку!

— Они сломали, пусть отвечают!

Хозяйка подняла руку. Гул стих так же внезапно, как начался.  Она оглядела инженеров и перевела взгляд на ребят.

— Отставить шум!  

Тишина. Слова повисли в воздухе смоляным облаком.

Серёжа зажал рот рукой. Всё тело Власа превратилось в одну тугую пружину.

Женщина продолжила:

— Подозрения пока на вас, новенькие.

Инженеры переглянулись. Кто-то облегчённо выдохнул. Некоторые недовольно покачали головой.

Хозяйка встала. Обвела всех взглядом.

— Все свободны. Марк, останься.

Люди зашевелились, двигаясь к выходу. Инженеры выходили, косясь на ребят. Серёжу «случайно» толкнули плечом.

Серёжа шёл, глядя себе под ноги. Смотрел на бетонный пол, на стыки между плитами, разглядывая тёмные разводы. Руки в карманах всё ещё дрожали, противной дрожью, которую невозможно унять усилием воли. Влас шел не рядом с Гердой, а чуть позади.

Они дошли до развилки. Налево — к жилым отсекам, направо — к кухне и хозяйственным уровням.

Герда остановилась. Повернулась к ним.

— Я позже приду

Она не договорила. В них было столько боли и растерянности.

— Ты это... не думай, мы правда не... 

На что она лишь улыбнулась.

— Конечно.

Сережа кивнул и пошёл к отсеку, где спала Мира. Место, где можно было просто сидеть и молчать. Влас задержался на секунду. В нём было столько всего — обида, ревность, непонимание, и всё это мешалось с тем, что он не умел выражать словами. В голове всё кипело, мешалось.

 Он злился на себя — потому что не смог ничего ответить, сорвавшись в коридоре. Злился на хозяйку, на инженеров. Но больше всего на то, что Герда ушла снова не с ним.

Она стояла на развилке, пока шаги Власа не стихли в глубине коридора. И поспешила на кухню, что находилась на третьем уровне, рядом со столовой.

Инга стояла у разделочного стола. Спиной к двери, голова чуть опущена. Перед ней лежала гора овощей — картошка, морковь, несколько луковиц, другие корнеплоды. В руках Инги, нож мелькал и бликовал, шкурка падала на стол тонкими лентами.

Она не обернулась на звук шагов. Может, сделала вид, что не слышит.

Худые лопатки под тонкой тканью, торчащие позвонки, русые волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Инга похожа на птицу — замерзшую, нахохлившуюся, готовую в любой момент вспорхнуть и улететь.

Герда заметила, как дрожали плечи. Первое что пришло на ум то, что она замерзла. Но, слёзы текли по щекам — не плавно, как в кино, а неровно, дорожками, размазываясь по коже. Она не всхлипывала и не шмыгала носом. Просто стояла и плакала молча, и от этого молчания тяжелее, чем если бы она рыдала в голос.

Увидев Герду, женщина дёрнулась, будто её застали за чем-то постыдным. Свободной рукой она провела по лицу, размазывая слезы по щекам и вытирая ладонь о фартук. Движения были судорожными, неловкими. Стоило только протереть лицо, так слёзы собирались снова.

— Я...  — начала Инга и запнулась. Голос сел, превратился в хрип. Она откашлялась, прижала ладонь к губам. — Я не услышала, как ты подошла.

Герда хотела сказать что-то подбадривающее, но не смогла найти слов. Стояла и смотрела, как Инга пытается взять себя в руки.

— Лук резала. Щиплет глаза.

На столе лежала картошка, морковь, несколько очищенных, но не шинкованных луковиц. Она ничего не сказала. Просто подошла ближе, встала рядом и взяла нож, с удобной деревянной рукояткой, сточенной от долгого использования.

— Я помогу.

Инга отвернулась к полуобнаженной картошке. Ножи стучали по доскам, шкурка падала на стол, овощи перекочёвывали в большую кастрюлю с водой.

— Я заходила к Мире. Температура спала. Если продолжится, пойдет на поправку.

Герда кивнула. Взяла следующую картофелину, провела ножом по шкурке.

— Хорошо. Спасибо.

Мысли крутились вокруг другого.

«Ладно, кто из нас, не плачет иногда. Сомневаюсь, что она поделится со мной.»

Инга не производила впечатления человека, что плачет просто так.

Что-то не давало покоя, особенно образ в душевой — вжавшаяся в стену женщина, закрывающая голову руками, сегодняшние слёзы.

Она покосилась на Ингу. Лицо замкнутое, закрытое — не пробиться. Герда чистила картошку и думала. Вопросов было много. Но спрашивать прямо, не стала.

— Слушай, — сказала Герда, не поднимая глаз от картошки. — Я хотела извиниться.

Рука с ножом остановилась на полпути к очередной картофелине.

— За душевую. В первый день. Я ворвалась, напугала тебя. Нужно было постучать.

Инга молчала так долго, что Герда уже решила, что та решила проигнорировать.  

— Ты тут ни при чём.

Инга смотрела на неё, мечущимся взглядом. Будто она решала: говорить или нет.

— Ты не спросишь, почему я…?

— Расскажешь, если захочешь.

Инга покосилась на помощницу, будто проверяла, не притворяется ли та. Герда отложила очищенную картофелину, взяла следующую.

— Мы вообще-то картошку чистим. Не обязательно при этом исповедоваться.

— Я просто хотела сказать, спасибо, что ты не лезла с вопросами в душе, как это бывает. По типу: «Почему ты дёргаешься? Что с тобой? Все нормально?»

Она издевательски передразнила чей-то бодрый голос.

— Меня бесит, когда говорят «расслабься», — сказала Герда.

— Вот! — Инга отложила нож и повернулась корпусом к ней, — Вот именно. «Расслабься» — как будто это просто дурная привычка.

Через несколько минут Инга заговорила тише.

— У меня был муж.

Инга опустила глаза. Провела пальцем по лезвию ножа.

— Ты, наверное, думаешь, почему я такая дерганная.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Так вот, он… Мы прожили вместе семь лет. Я думала, что люблю его.

Ровное движение ножа, шкурка, падающая на стол и женщина продолжила.

— Он следил за каждым куском, что я клала в рот. Взвешивал еду, считал калории. Если я набирала вес — он переставал заботиться обо мне и отказывал в интиме, специально морщившись. Как будто от лишних грамм я переставала быть хрупкой девушкой.

Нож в её руке замер. Она снова заглядывала в прошлое.

—У него была мания, заходить в душ без спроса.  Чтобы убедиться, что я не слишком…поправилась. Но в некоторые дни цикла, мой живот немного выпирал, что он списывал, на то, что я предала диету.

Она вспомнила, как Инга в тот первый день закрывала голову руками, как пыталась прикрыться, затравленно озираясь. Теперь это воспоминание обрело плоть, стало понятным.

— Я сбежала. Собрала вещи, пока он был на работе, и уехала в другой город. Поступила на инженера. Гордилась собой, что спряталась и начала новую жизнь.

— А потом приглашение на базу. Инженеров тогда тут собирали из разных уголков страны. Сказали, работа важная, условия хорошие, зарплата приличная. Я согласилась. Подумала, что под землёй, буду так далеко от всех проблем.

Герда молчала, отложила нож и повернулась к Инге.

— Ты не виновата, — сказала она просто.

Инга снова провела рукавом по лицу.

— Знаю, но тело не всегда слушается.

Она взяла следующую картофелину, провела ножом по шкурке.

— Спасибо, что выслушала.

Они продолжили работать

Влас и Серёжа шли по коридору молча. Шаги отдавались от стен.

Серёжа косился на друга. Влас шёл, глядя прямо перед собой, его походка изменилась, стала жёсткой, будто он каждым шагом вбивал обиду в бетонный пол.

— Ты чего как на параде? Рота, подъём? Шире шаг?

Влас не ответил. Даже головы не повернул.

Серёжа сунул руки в карманы, нащупал там резиновый огрызок, покрутил в пальцах — старый ластик, стёртый почти до основания, с его фамилией, выцарапанной ручкой.

— Ладно, молчи. Ты вообще в последнее время либо молчишь, либо рычишь.

Влас остановился. Серёжа проскочил на шаг вперёд и обернулся.

— Что?

— Кто мог зайти после нас? В лабораторию. После того как мы ушли.

Ластик в пальцах перестал крутиться.

— Ты про спектрометр?

— Про что же ещё.

Серёжа прислонился к стене, задумался. На лбу собрались складки — он даже наморщил лоб старательно, как делал всегда, когда пытался казаться умнее.

— Ну...  не знаю. Марк может.  Кто-то из инженеров. Вон тот, лысый, со шрамом. Литвинов, кажется. Или Захар. Или...  — он запнулся. — Вообще кто угодно. Дверь же не заперта была.

— Мы закрыли.

—А если кто-то зашёл, пока мы отошли?

Влас молчал. Смотрел в одну точку на стене, словно там был написан ответ.

Серёжа подошёл ближе, встал рядом и тоже уставился на стену. Потом перевёл взгляд на друга.

— Слушай, — начал он осторожно. — А ты вообще, чего так завёлся? Ну, спектрометр. Докажем, что не мы. Ты же не из-за этого... 

Он не договорил. Влас дёрнул плечом в бок.

— Из-за этого.

— Врёшь. Я тебя знаю как облупленного. Ты бы никогда, из-за железяки так не переживал. Ну будут косо смотреть. Подумаешь, первый раз? Ты в Радиане каждый день под косыми взглядами ходил, и ничего. А тут лицо как у того, кто кило лимонов целиком проглотил и теперь пытается сделать вид, что ему хорошо.

— Ну и из-за чего тогда?

— Из-за неё.

Влас отвернулся. Опять уставился в стену.

— Не лезь.

Серёжа сунул ластик обратно в карман.

— Просто вижу, как ты мучаешься. И её мучаешь заодно. Ходишь за ней хвостом, смотришь волком на каждого, кто подойдёт, и задаёшь вопросы, на которые она не хочет отвечать. Нормально. Так все отношения начинаются.

— Какие отношения? — Влас резко повернулся. — Мы просто... 

— Что? — перебил Серёжа. — Друзья? Знакомые?

Он подошёл ближе, прислонился плечом к стене рядом с другом.

— Слушай, Влас. Я тебе сейчас скажу одну вещь. Ты только вслушайся.

— Говори.

— Ты её душишь.

Влас замер.

— Чего?

— Душ-шишь, — по слогам повторил Серёжа. — Как удавкой. Вокруг неё ходишь, смотришь, ждёшь, ревнуешь. А она… Помнишь, как в детстве снежинки ловили на язык? Они падают, такие красивые, искрятся. А в руке — тают. Потому что рука тёплая. А им тепло — смертельно.

Влас смотрел на него непонимающе

— Ты это к чему?

— К тому, что Герда — как снежинка. — произнес Сережа, сакрально. — И холодная. Не, потому что, что злая, а скорее… так вышло. У неё внутри всё замёрзло из-за событий, что нам никогда не удастся разгадать. А ты к ней лезешь, греешь, а она от этого тает и боится. Понимаешь?

Влас молчал.

— А Лев, — продолжил Серёжа, — тоже холодный. И её к нему тянет, потому что он ничего не требует от нее. Понимаешь?

— Что ты предлагаешь? — сказал Влас наконец.

—Ты должен дать ей пространство. Не ходить следом, расспрашивать или ревновать. Просто быть рядом и ждать. Если оттает — сама подойдёт. А если нет...  — он развёл руками. — Значит, не судьба.

Влас медленно выдохнул и провел по отросшим волосам.

— Откуда ты такой умный взялся?

— Начни книжки разные читать, в том числе любовные. Все из-за Миры. Ей книгу держать тяжело, руки слабые, и глаза закрываются. Приходится мне.

Влас повернулся к другу полу-боком, пока они шли.

— И что помогает?

— Еще как.  — Серёжа кивнул. — Она когда слушает, отвлекается. Про температуру забывает. Я ей вчера читал про какого-то графа, что в Париж уехал, а его невеста осталась и письма писала. Там такие страсти.

Он достал из кармана смятый ластик, покрутил в пальцах.

— Так что я теперь типа ходячая библиотека. Шекспир, Бронте, Толстой...  Я даже не знал, что столько книг про любовь написано. И все про одно и то же.

Влас смотрел на друга. Тот стоял, прислонившись к стене, и говорил об этом так обыденно. Они пошли дальше. Шаги отдавались от стен ровным ритмом.  

Глава 6 Книги—сила

Прошло несколько дней. Герда перестала считать их где-то на третьи сутки — когда поняла, что утро перестало отличаться от вечера. Лампы под потолком гудели всё с той же ровной усталостью, без намёка на рассвет или закат. Время здесь текло иначе — не часами и днями, а делами.

Утром она заходила в библиотеку. Толстый том «Неотложной помощи» лежал на том же месте, где она оставила его в прошлый раз — раскрытый на странице про антибиотики, с загнутым уголком и парой пятен от воды. Герда садилась за стол, включала лампу под жестяным абажуром и читала. Медицинские термины въедались в память медленно, с сопротивлением, но она заставляла себя запоминать — дозировки, противопоказания, схемы лечения. На всякий случай. Мало ли что.

После библиотеки — к Мире.

Подруга шла на поправку. Каждый день приносит чуть больше сил, чем вчера. Мира уже сидела на кровати, опираясь спиной на подушку. Ела сама — правда, всё ещё мало, но уже без того отвращения, с которым смотрела на еду в первые дни. Герда приносила ей кашу, размятую в жидкую массу, и следила, чтобы та съедала хотя бы половину.

На кухню она ходила каждый день. Они с Ингой работали молча, но уже не в неловкости. Герда чистила овощи, резала, следила за котлами. Инга варила, солила, пробовала. Руки у них двигались слаженно, будто они работали вместе много лет.

Герда готовила, по собственному желанию. Своего рода медитация: когда овощи превращаются в суп, каша булькает на плите и аромат еды разносится по кухне, заполняя собой всё пространство. В Радиане еда была добычей, счастьем, событием. Здесь она была просто работой.

Влас и Серёжа уходили с утра. Марк забирал их на четвёртый уровень, и они возвращались только к вечеру — уставшие, грязные, но довольные проделанным. Утром, они успевали зайти в комнату к девушкам, делясь новыми открытиями о базе.

Они таскали оборудование, чинили узлы, помогали инженерам. Хозяйка давала задания, и они выполняли их добросовестно, из благодарности и уважения.

Спектрометр больше не обсуждали. Инженеры косились на ребят, но старались помалкивать, чтобы не испортить отношения еще хуже. Доказательств все равно не было.

Герда иногда ловила себя на мысли, что всё слишком хорошо. За спокойствием и затишьем всегда стояло событие.

Но дни шли. И ничего не случалось.

Очередное утро в отсеке, начиналось с подсоленной каши.

Герда уже привыкла вставать раньше всех — пока Мира ещё досматривала последние сны. Она ходила на кухню, приносила завтрак, ставила на тумбочку и только потом будила подругу. Сегодня Мира проснулась сама. Сидела на кровати и смотрела, как Герда раскладывает ложки.

— Нюхать буду, горло болит — сказала Мира, когда Герда протянула ей миску. — Глотать тяжело.

— Ну хоть ложку съешь.

Мира уже, не была слабой тенью, что в первые дни. Взяла ложку, зачерпнула немного, поднесла к лицу. Закрыла глаза.

Герда села на свою кровать, тоже взялась за завтрак.

В дверь постучали.

— Входите, —прохрипела подруга с натугой.

Дверь открылась. Вошли их друзья.

Влас — с обычным своим утренним выражением: собранный, чуть хмурый, невыспавшийся. Две из его прядей, после сна смотрели вверх, что напоминало рожки. Серёжа вошёл, щурясь от света — волосы тоже торчали во все стороны, как после драки. Но он уже улыбался.

— Доброе утро, девчата, — пропел он, плюхаясь на табурет у двери. — Чем кормите?

— Каша, — ответила Герда. — Садись, если хочешь.

— Хочу, но некогда. Марк скоро придёт. Мы так, забежали на минуту посекретничать. 

Он посмотрел на Миру. И провел пальцами по её ладони, очерчивая линии.

— Ты как, боец?

— Было хорошо, пока ты не пришел.

— Правда? — Серёжа прищурился, разглядывая её, —Ну, вид у тебя уже не как у мокрой курицы. Прогресс.

— Спасибо за комплимент.

— Обращайся. — он подмигнул. — Я мастер говорить девушкам приятное.

Мира отвернулась, стараясь не рассмеяться. Горло еще слишком болело для этого.

Влас прислонился плечом к бетону.

— Мы там такое видели… Вчера. Когда Марк водил на верхние уровни.

Герда подняла голову. Влас редко начинал разговоры первым. Если заговорил — значит, действительно стоило.

— Что?

Влас помолчал, собираясь с мыслями.

— На пятом уровне, есть зал. Огромный. Мы раньше не заходили. Марк говорил, закрыто. А вчера открыли. И там... Инженеры — Влас провёл рукой по лицу, прогоняя сон. — это не описать просто. Надо видеть.

Серёжа не выдержал, подскочил с табурета.

— Такая конструкция! Огромная, до самого потолка. Каркас металлический, весь в проводах, коробках, а снизу — баллоны с нас ростом.  На них написано: «Осторожно, высокое давление». Похоже на бомбы. Честно. Стою и думаю: если это рванёт, от нас мокрого места не останется.

— А Марк говорит, это аэростаты, — вставил Влас.

— Аэро...  чего? — переспросила Мира.

— Аэростаты, — повторил Влас. — Такие большие шары. Их наполняют газом для того чтобы они поднялись вверх. На них крепят оборудование. — он посмотрел на Герду. — Помнишь, инженеры спорили тогда, в столовой?

Герда кивнула.

 — Тот разговор про серебро и как заставить пепел оседать.

— Так вот, — продолжил Влас, — Там, в этом зале, целая мастерская. Станки, баллоны, провода. Дело серьезное.

Серёжа снова вскочил, не выдержав.

— Вы бы видели, девчонки! — заговорил он быстро, сбивчиво. — Там сетка огромная, как паутина. И они её вручную плетут, представляешь? Как рыбаки. «Для улавливателей». объяснил Марк. Какие-то пластины, что будут висеть под шаром и собирать эту дрянь из воздуха. Они реально верят, что это сработает.

Он замолчал. В комнате стало тихо.

— А что хозяйка? — спросила Герда.

— Хозяйка, — Влас пожал плечами, — Она, видимо, за всем этим стоит. Иногда приходит и обсуждает детали с инженерами, как будто тоже в этом разбирается. Может она тоже инженер.

Сережа завел обе руки за голову и потянулся, отгоняя сон:

— Аж дух захватывает. Стоишь там, смотришь на эту махину и думаешь: блин, а ведь мы тоже часть этого. Носим железо, крутим гайки. И когда этот шар взлетит, в нём будет и наша работа. Нам поставят памятники, выпустят мерч с нашими именами.

В дверь постучали, заставив Сережу опомниться и замолкнуть.

— Марк — сказал Влас, поднимаясь и поправляя куртку.

Серёжа вскочил, на ходу застёгивая пуговицы.

— Ладно, девчата, мы погнали. Вечером расскажем, если чего нового будет. — он подмигнул Мире. — Ты ешь давай.

Серёжа хохотнул и выскочил за дверь. Влас подошёл к столу, забрал грязные тарелки, что надо было унести на кухню.

Герда проследила за тем, как он вышел, но не придала особое значение.

Подруга уснула, едва за ними закрылась дверь. Герда заметила это не сразу — сначала подумала, просто глаза прикрыла, отдыхает. Но дыхание стало глубже, ресницы перестали вздрагивать, плечи расслабились и утонули в матрасе.

Она поняла только сейчас, что каждый раз, когда к ним приходили, Мира открывала глаза. Поправляла одеяло, проводила рукой по волосам и даже садилась ровнее. Говорила с Сережей, шутила, даже ела при нём, хотя не хотелось. Когда он уходил — закрывала глаза и проваливалась в глубокую яму сна.

Герда взяла книгу, раскрыла наугад.

Через два часа, закрыла учебник и поняла, что больше не видит букв. Толстый учебник по фармакологии, был побежден, но с последствиями. Глаза болели — не сильно, нудно, как после долгого смотрения на снег. Она потерла переносицу, откинулась на спинку стула.

Герда перевела взгляд на тумбочку, где лежала кофта Власа. Она сложила её аккуратно, собиралась вернуть. Тепло разлилось под рёбрами.

Пальцы сжимали мягкую ткань, мяли её и гладили. Пахло Власом, тем особенным ароматом, что нельзя объяснить или скопировать. Не потом и машинным маслом, чем обычно воняли рабочие с Радиана. Чем-то чистым и тёплым. Таким, что хотелось закрыть глаза и вдохнуть разом весь аромат. Герда прижала кофту к лицу. Глубоко вдохнула. Память вытащила наружу то, что она старательно прятала по углам.

... Когда они шли по тундре, стояли у костра— он незаметно смещался, загораживая её своим телом от леденящего ветра, она снова чувствовала его аромат.

... Протягивал ей кружку с чаем, чтобы пальцы случайно коснулись её.

... Смотрел на неё, когда думал, что она спит. Стараясь, запомнить. Вбирал в себя. Лицо, волосы, линию плеч.

Герда зарылась лицом в кофту и зажмурилась.

— Глупо, — прошептала она в ткань.

Но руки не разжимались. Наоборот — прижимали сильнее, словно это он сам. Расслабившись, девушка и не заметила, как провалилась в царство морока.

Ей шестнадцать, и она впервые чувствует, что её выбрали. Он учился в параллельном классе, играл на гитаре, иногда курил за школой. Герда заметила его в первый же день знакомства и теперь запомнит навсегда. Но далеко не из-за любви или уважения.

Они начали встречаться в октябре. Парень сам подошёл, предложил проводить после репетиции на скрипке. Он ждал её у входа каждый вечер. Стоял, сунув руки в карманы, выпускал сигаретный дым в холодный воздух. Улыбался, когда она выходила.  Никто не обратил внимание на то, как огнем и любовью разливались ее глаза.

Он стал для неё всем.

Умный, добрый, понимающий, тот, кто видит её настоящую — но все это замечала только она.

Герда перестала быть собой.

Теперь она хотела только, чтобы он навсегда остался с ней. Она забросила скрипку, сначала просто пропускала репетиции, а после перестала появляться вовсе.

Начала слушать его музыку. Группы, что он любил, тексты, что он цитировал. Она перестала читать свои книги и начала смотреть фильмы, что советовал он. Пыталась понять, о чем думает он, почему ему нравятся именно эти фильмы? Меняла, причёску, потому что ему нравились локоны на коротких волосах. Скинула десяток кило. Он невзначай обронил: «Знаешь, полные девушки — это несерьёзно. Они как диваны — комфортно, но друзьям не похвастаешься».

Герда смотрела снизу вверх, не требовала ничего, кроме его присутствия. Подстраивалась, менялась, растворялась. А он брал, потому что мог. Семнадцатилетнему парню было лестно. Девушка смотрит на тебя как на бога. Он чувствовал, что имеет полную власть над другим живым существом.

Герда стала слишком тревожной. Не было ничего, что стоило бы сохранять.

Он пропал в марте.

Девушка перечитывала старые сообщения, искала в них знаки. Плакала по ночам, зажимая лицо подушкой.

«В чем я была не права? Что я сделала не так?»

Эти вопросы не могли оставить её, преследовали и неизбежно настигали.  Спустя две недели такого ада, не выдержала и сама пришла к нему домой.

Он встал в проеме, не приглашая войти. За его спиной мелькнула низенькая незнакомка, что шла из кухни в комнату, в его футболке, и чашкой в руках. Его футболка прикрывала её бедра и колыхалась от сквозняка.

— Ты чего пришла? — голос раздражённый, точно разговаривал с назойливой мухой.

— Ты мне не говорил…

— А что говорить? — он пожал плечами. — Мы с тобой даже не расписаны.

Слова прибили к бетону.

— Слушай, — сказал он, понижая голос. — С тобой правда тяжело. Ты всё время чего-то ждёшь, проверяешь, дёргаешься. Я не понимаю, что у тебя в голове и сильно устал от этого. Мне нужна нормальная девушка, а не...  — он замолчал, подбирая слова.

Герда подошла ближе.

— Что?

— Ну правда. Ты постоянно со своими проблемами. Тебе внимания мало, а я при чём?  Ты просто не умеешь любить, как нормальные люди. Слишком сильно давишь. А я не железный. Парни любят легких, понимаешь? Не делай мозг, найди кого-нибудь такого же...  сложного. Окей?

Он поспешил закрыть дверь.

Герда стояла на лестничной клетке и смотрела на облупившуюся краску возле звонка. Внутри было так пусто, будто всё, что она копила годами, вынули разом, без наркоза. Она не помнила, как доехала домой. Вошла и села на кровать.

Сидела и смотрела в стену.

В голове завелся бесконечный механизм, каскад мыслей:

Ты просто не умеешь любить, как нормальные люди.

Ты просто не умеешь любить, как нормальные люди.

Ты просто не умеешь любить, как нормальные люди.

«Он прав. Со мной что-то не так.»

С той ночи, внутри поселился холод— единственное, что остаётся, когда боль становится невыносимой.  Она пыталась плакать, но слёзы не шли. Застряли внутри, смешались с его словами, с той девушкой в его футболке. Всё это свернулось в тугой комок и опустилось на дно.

 Холод пришёл как друг. Он обещал, что больше никогда не будет больно. Что безопасно быть пустой внутри. И она научилась жить с этим. Сделала его кожей и бронёй.  Пустота верным приспешником, заверено работала. Холод можно контролировать, он никогда не придаст ожидания.

Пока не появился Влас.

 Герда, прижимая чужую кофту, — наблюдает со стороны. Мозг обрывает старую пленку.

Но у девочки на лестничной клетке, зима продлится ещё долго.

Девушка проснулась от жжения кожи на ранке, возле губы. Она прижала ладони к влажным щекам. Лед таял, выходя через глаза. А соленые дорожки, заставили кожу щипать. Тепло разлилось под легкими и оставили капли. Через время, она положила его толстовку там, где можно взять, если захочется.

«Да что с тобой?»

На полке в библиотеке стоял еще недочитанный справочник. Решив, разобраться с ним, Герда вышла в коридор. Мысли путались, цеплялись друг за друга, и она не сразу поняла, что позади шел кто-то еще.

Девушка не слышала шагов и не видела тени. По спине прошло ноющее чувство, что случалось, когда за тобой кто-то наблюдает.

«Снова галлюцинация?»

Герда прислушалась. Сделала шаг. Ещё один. Странное чувство не уходило — наоборот, росло, расползаясь по позвоночнику, заставляя кожу на затылке сжиматься. Она не оборачивалась, чтобы не пропала последняя надежда, что это игра воображения.

Герда пошла быстрее.

Шаги — стали чаще, громче, отдавались от стен, и в этом звуке тонуло всё остальное. Но силуэт не отставал. Он шёл за ней, держался ровно на расстоянии, но ощущался.

Герда свернула за угол. Коридор, рядами одинаковых ламп под потолком, уходил вперёд. Напряжение не пропало, тело решило быстрее головы.

Ноги сами сорвались с места, понесли по воздуху.

Библиотека. Дверь. Рука нашарила ручку, дёрнула, влетела внутрь и захлопнула за собой.

Прижалась спиной к двери.

Казалось бы затишье, но плотная дверь открылась следом, заставляя её отскочить. Ручка медленно провернулась вниз, и створка проплыла внутрь, впуская в комнату сначала пустоту, а после — человека.

«Как же его зовут…бывший товарищ Марка что это он тут?»

Литвинов вошёл не спеша. Закрыл за собой дверь. Прислонился к ней спиной, сложил руки на груди.

— Здравствуй, — сказал ласково.

Мужчина прошелся по комнате, ближе к девушке, стараясь незаметно достать лезвие. Но оно предательски мигнуло, отражая свет лампы.

«Твою мать…»

Герда попятилась назад, пока не упёрлась в стеллаж.

— Чего молчишь? — мужчина шагнул к ней. Один шаг. Второй.

— Чего тебе? — спросила Герда, заставляя голос не дрожать.

— Мне? — Литвинов остановился. Склонил голову набок, будто разглядывал диковинного зверька. — Мне много чего. Только не дергайся.

Он сделал ещё шаг.

—Мы тут столько горбатились. А вы явились — и вам сразу еда, лекарства. Драгоценные антибиотики, жрете упаковками.

— Я закричу. Уходи пока можешь!

Герда всмотрелась в его лицо, ожидая увидеть сомнение, но его не последовало.

— Думаешь я совсем идиот?  Сколько же я ждал, пока ты снова зайдешь в шумоизолированное помещение.

Когда он подошел ближе, Герда нервно выставила руки перед собой.

— Мира поправится. Мы отработаем!

— Отработаете? — Литвинов нервно рассмеялся. — Чем? Тем, что ваш дружок спектрометр разбил?

— Я клянусь! – продолжала девушка, но он перебил.

— Мне плевать.

Герда отступила вдоль стеллажа. Между ними — метра три.

— Знаешь, что я сделаю? — игриво прошептал Литвинов. — Не уйдете сами, я вытравлю вас по очереди. Поубиваю каждого.

Он больше не пытался скрыть нож, что прятал за спиной.

Герда оглядела помещение, стараясь за что-то зацепиться.  

— Зачем тебе это? Мы же ничего тебе не сделали.

— Хватит оттягивать время.

Она отскочила в сторону, опрокинув стеллаж. Книги посыпались на пол с тяжёлым, глухим грохотом — тома в твёрдых переплётах, тяжёлые, как кирпичи. Литвинов, не отводя взгляд от жертвы, перешагнул стеллаж, продолжая двигаться к ней.

— Не нравится?

Герда схватила первую попавшуюся книгу, запустила ему в голову. Толстый справочник по агрономии ударил его в плечо, заставляя поморщиться.

— Злишь меня только.

Она метнулась вдоль стены, опрокидывая следующий стеллаж. Грохот раздался оглушительный — но Литвинов шел, как танк, перешагивая через груды бумаг.

— Пытайся, пытайся. — сказал он. — Хозяйка на четвёртом, Марк с твоими дружками на пятом.

Он приближался, смакуя каждый шаг. Герда пятилась, нащупывая за спиной очередной стеллаж — и вдруг поняла, что упёрлась в стену. Дальше некуда. Мужчина нацелился на её шею. Но она рванулась в сторону, с отчаянием загнанного зверя.

Нож скользнул по предплечью, распарывая рукав и задевая кожу — длинный, жгучий порез от запястья к локтю. Боль ударила одновременно с горячей волной разлилась по руке, но она не остановилась. Бросилась прямо на него. Она врезалась в него плечом, сбивая с ритма. Литвинов на секунду опешил. Нож дёрнулся, чиркнул по её боку, распарывая кожу по касательной. Герда сжала зубы, когда он схватил её за волосы и дёрнул назад, прижимая к себе. Лезвие снова взметнулось вверх.

Кровь, заливала пальцы. Она вжалась в него, не дав замахнуться, сжимала изо всех сил, чувствуя, как мышцы его предплечья напрягаются под её пальцами.

«Сильный…я так долго не смогу.»

В этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял Захар. Бледный, с трясущимися руками, в промасленной робе, из которой торчали клочья. Он смотрел на Литвинова, на нож в его руке.

— Ты ч-ч-чего? Сдурел?

Литвинов раздраженно обернулся.

— Захар. Уйди.

— Ты её убить с-с-собрался? — Захар шагнул в комнату. Руки его тряслись всё сильнее, но он шёл прямо на своего товарища.

Литвинов встал спиной, к девушке. На секунду его внимание переключилось, и нож в руке дрогнул, качнулся в сторону Захара.

— Захар, уйди. Я сказал.

Герда смотрела на то, как от раздражения, напряглись мышцы на шее мужчины. На нож, блестящий в свете ламп. В голове щёлкнуло. Переключилось с ужаса на холодный расчёт.

Рука нащупала за спиной тяжёлый том — «Справочник инженера-строителя», тысяча страниц, твёрдый переплёт, углы, окованные металлом.

Пальцы сжались, обхватили, примерив вес.

Литвинов говорил что-то Захару — злое, шипящее. Герда нацелилась на затылок, линию позвоночника, место, где череп переходит в шею.

Она шагнула. Руки занесли тяжелую книгу. Сомнениям, не было места.

Литвинов почувствовал движение у себя за спиной и начал поворачиваться. Но поздно. Герда, ударила со всей силы, какая была. Со всем страхом и отчаянием последних минут.

Том встретился с затылком неприятным звуком. Литвинов качнулся вперёд, выронил нож, и тело его рухнуло на пол с тяжёлым стуком.

Нож отлетел в сторону. Герда стояла над ним, тяжело дыша и сильнее сжимая книгу в руках, на случай если он встанет. Но Литвинов окончательно обмяк. Захар смотрел на неё. Глаза у него были большие, почти женские с расширенными до предела зрачками.

Он боялся её.

— Ты его... 

— Кажется, — ответила Герда. — Проверь.

Захар не двигался. Тогда она шагнула сама, наклонилась над Литвиновым. Потрогала шею и нащупала пульс.

— Живой, — сказала она. — Просто вырубился.

Выпрямилась и посмотрела на Захара.

Тот стоял, вцепившись в стену, и смотрел на неё так, будто она превратилась в монстра.

«И когда я успела стать такой?»

— Захар. Всё хорошо, он жив. Спасибо, что вмешался.

— Я...  я н-не знал, — слова выходили с трудом. — Его недовольство звучало, просто как ворчание. Но я не думал, ч-что он...  что так…

Герда смотрела на него, ожидая объяснение.

— Это он разбил. С-спектрометр. Утром, когда вы с Марком ушли. Он зашёл в лабораторию и быстро вышел, оглядываясь. И…— Захар сглотнул, дёрнулся кадык. — Я промолчал. Испугался.

Внутри всё кипело.

— А сегодня он сказал, что п-пойдёт...  разбираться. Я не понял сначала и пошёл за ним. Думал, просто поговорит, припугнёт...  Увидел, как он за т-тобой крадется.

Захар посмотрел на Литвинова, распростёртого на полу. На нож, валяющийся в стороне.

— Ч-что теперь делать? Если х-хозяйка узнает... 

— Хозяйка узнает, — перебила Герда. — Обязательно. Мы пойдём к ней вместе и расскажем всё.

Захар дёрнулся.

— Я н-не могу...  Он меня у-убьёт, если очнётся... 

— Он не очнётся, пока мы не позовём кого-нибудь, — Герда кивнула на Литвинова. — Свяжи его. Пока я схожу за... 

Она не договорила. Дверь снова открылась.

На пороге стояла Инга. Посмотрела на Литвинова, и книгу в руках девушки.

— Я...  я услышала грохот, — сказала она тихо. — Что с ним?

Герда перевела дыхание.

— Инга. Беги за хозяйкой. Быстро.

Женщина скрылась в коридоре. Адреналин отступал, с каждым мигом боль в предплечье нарастала.

Глава 7 Рамка

Дверь распахнулась. Хозяйка влетела первой. Следом за ней Лев, видно, бежал. Женщина остановилась в центре комнаты. Окинула взглядом Литвинова на полу, рассыпанные книги, поваленные стеллажи и бликующий нож в стороне.

Захар открыл рот, и слова потекли из него быстро, сбивчиво, как вода из прорванной трубы:

— Это о-он, хозяйка. Литвинов. С-спектрометр он разбил. А сегодня...  Я за ним п-побежал, думал отговорить, а он уже с н-ножом. И она его...  к-книгой. По голове. Он бы меня тоже... у-у…

— Достаточно.

Захар замолчал, часто дыша.

Хозяйка шагнула к Литвинову, присела на корточки, потрогала шею пальцами. Поднялась.

Повернулась к Льву и Захару:

— Забирайте.

Лев шагнул к Литвинову, наклонился, взял под мышки. Захар подхватил за ноги. Вдвоём они приподняли тело — оно было тяжёлым, обмякшим, голова безвольно мотнулась в сторону, ударилась о стеллаж, но Литвинов даже не пошевелился. Руки его волочились по полу, пальцы царапали бетон.

Лев напрягся, перехватывая удобнее. Они двинулись к выходу, неловко переставляя ноги, стараясь не задеть дверной косяк.

— В медпункт, — бросила им вслед хозяйка. — На койку. Привяжите.

Мужчины исчезли в коридоре. Герда смотрела им вслед. Слышала, как шаги удаляются, стихают, тонут в гуле ламп.

Хозяйка стояла посреди комнаты, глядя на дверь. Потом перевела взгляд на девушку.

— Со мной, — сказала она.

Развернулась и пошла к выходу. Не проверив, идёт ли Герда следом.

Герда пошла.

Коридор тянулся бесконечной чередой ламп. Хозяйка шагала быстро, но не торопливо — нога ставилась ровно, корпус чуть наклонён вперёд, руки вдоль тела. Она не оборачивалась. Герда едва поспевала.

В кабинете ничего не изменилось с прошлого раза. Хозяйка села за стол. Не предложила сесть. Просто смотрела на Герду и ждала.

Дверь за ней поспешила закрылась сама.

— Рассказывай.

Герда стояла.

— Литвинов пришёл за мной в библиотеку. У него был нож. Сказал, что убьёт меня и Миру.

— Дальше.

— Я отвлекала его, роняла стеллажи, кидала книги.  Потом пришёл Захар. Начал его отговаривать. Литвинов отвлёкся. А дальше, вы знаете.

Хозяйка молчала. Секунду. Две. Пять. Она поднялась из-за стола. Подошла к стеллажу, провела пальцем по корешкам книг.

— Веришь Захару?

Недолго подумав, я уверенно произнесла.

—Ну да, он ведь… спас меня, если это можно так назвать.  

Хозяйка повернулась. Посмотрела на Герду долгим взглядом.

«У меня нет свидетелей, кроме Захара. У Литвинова хорошая репутация. Хозяйке легче списать на то, что я напала. Дикарка с Радиана, кинулась с книгой.»

Она сжала пальцы на свитере.

Женщина отошла к столу, провела рукой по стопке бумаг. Потрогала края, проверила, все ли документы на месте.

— Какое наказание ты бы ему дала?

Герда растерялась. Вопрос неожиданный.

— Я… не знаю. Это вам решать.

Хозяйка молчала. Смотрела на стену, где висела карта базы. Пальцы её всё ещё касались бумаг.

В дверь постучали.

— Хозяйка, — голос Марка из-за двери — Он очнулся.

Она повернула голову к двери и длинными шагами двинулась к выходу.

Герда осталась одна.

Она стояла посреди кабинета и смотрела на стены так, будто видела их впервые. В прошлый раз здесь было тесно от людей и чужих взглядов. Фотография висела в углу, там, куда раньше она не смогла дотянуться взглядом. Простая деревянная рамка. Без стекла и украшений — обычное фото, прижатое к дереву тонкой планкой.

Герда смотрела и не сразу поняла, что видит.

В молодой женщине угадывались черты хозяйки. Без морщин, седины, и напряжения, которое, что въелось в её кожу навсегда. Она по-матерински нежно улыбалась. Тёмные волосы ниспадали на плечи, рука бережно лежала на плече девочки.

Девочка лет одиннадцати. Маленькие ручки вцепились в скрипку — прижимали её к себе, как что-то бесконечно дорогое.  Герда всмотрелась в инструмент. На гриф, струны, знакомые очертания.

В голове ярко вспыхнуло.

«Анна, пусть музыка живёт в тебе вечно. С любовью, мама.»

Она провела пальцем по краю рамки. Дерево стало гладким — от частых прикосновений.

В коридоре послышались шаги. Герда отступила от стены и выровнялась. Хозяйка, не взглянув, двинулась к столу. Только бумаги, работа, и очередной день.

— Ты свободна.

Голос сухой, ни намёка на то, что только что произошло.  Отстранённость, позволяла ей наблюдать за собой и миром как за театральным действом. Принимать решение исходя из логики. Я сделала шаг в сторону, выходя из луча света, падающего от лампы, и встала параллельно столу. Напротив женщины, что правила подземным миром, но не смогла уберечь самое главное.

Хозяйка замерла. Рука её, уже протянутая к бумагам, остановилась на полпути. В кабинете стало тихо. Гул ламп за стеной превратился в крещендо, в оркестровую яму, играющую финальный аккорд.

Она оглядела мою позу, тот, как я развернула корпус, наклонила голову, чтобы обозначить: я не уйду, пока не получу ответа.

— Литвинов будет изгнан, — сказала хозяйка.

Голос её был всё так же сух, но в нём проскользнуло признание.

— Сегодня его выведут.

Без лишних вопросов, девушка развернулась и пошла к двери.

Ручка под пальцами оказалась ледяной — металл не прогревался даже в относительном тепле. Музыка кончилась. В пустоте коридора не было ни капли той жизни, что пульсировала на старой фотографии.

Герда шла медленно, вспоминая, как Литвинов шёл на неё с ножом. Как изящно, тяжёлый том вошёл в соприкосновение с чужим затылком.

Страх, адреналин, животный ужас, эти чувства застряли под рёбрами, когда нож находился в трёх сантиметрах от лица, — они свернулись в зудящий комок и теперь требовали выхода. Напряжение расползлось по телу, залило мышцы свинцом.

Если сейчас вернётся в отсек, сядет на кровать и будет делать вид, что всё в порядке, — взорвётся. Или разрыдается и не сможет остановиться.

Герда глубоко задышала.

«Нужно сбросить напряжение, успокоиться.»

Кровь уже не сочилась так обильно, из длинного пореза. Но рука еще ныла, рана горела, пульсировала в такт сердцу, и каждый удар отдавался от запястья к локтю жгучей, тянущей болью. Кожа рассечена от середины предплечья почти до локтя. Края пореза неровные, алая жидкость всё ещё сочилась, но уже не так обильно.

Под гнетом дрожи, переставляя ноги, она заставила себя идти. В карманах, обнаружился небольшой сверток марли, который она спешно запихивала для подруги.

Встала у стены и развернула её. Пальцы плохо слушались — дрожали, соскальзывали, не могли ухватить край.  Она наложила ткань неровными слоями. Сначала слишком туго, так что рука онемела, пришлось ослабить. Потом слишком свободно — ткань сползла.

«Снова начинать заново…»

— Герда!

Влас замаячил вдали, в метрах десяти по коридору. За его спиной Серёжа с включенным фонарем, что рябил в глазах, пока тот бежал. Марк, видимо, отпустил их раньше. Лицо Власа менялось на глазах. Сначала — радость. Такая светлая, открытая, заставляя девушку улыбнуться и незаметно отвести перебинтованную руку за спину. Он спешно шагал к ней, уже собираясь спросить, как прошёл день, почему она здесь, а не в отсеке.

Но когда заметил её неестественную позу, то взял её за руку и аккуратно выставил вперед.

— Сережа, посвети — его тон стал серьезным.

 Он осветил тёмное пятно, проступившее сквозь ткань свитера. И её пальцы, перепачканные засохшей и свежей кровью, смешавшейся в бурую, неопрятную корку.

— Что это?

Герда замерла, чувствуя, как его взгляд впивается в её руку, оценивает размер раны.  Он взял её за запястье, осторожно, но так, что она не могла выдернуть руку.

— Разворачивай.

— Влас... 

— Дай мне посмотреть — повторил он твёрже. Он, не отпуская её руки, посмотрел через плечо на друга, что стоял рядом.

Как назло, фонарь погас, но Сережа быстро приладил его, ударив корпусом по стене. Жёлтый луч упал на её предплечье. Ощущая, как тяжелеют пальцы, она размотала бинт.

Ткань отлипла с влажным звуком. Бинт, еще не успел засохнуть на ране.

Влас сжал челюсть, а Сережа поморщился от металлического запаха. Порез был длинный и тонкий — от запястья к локтю. Кровь всё ещё сочилась, собиралась в капли на сгибе локтя, оставляя капли на полу. Кожа вокруг покраснела и возмущенно припухла.

— Ничем не хочешь поделиться? – пальцы Власа завозились с бинтом, наматывая, правильно.

«Если расскажу, он его убьет, еще до изгнания»

— Неосторожность, — повторила она, не придумав ничего лучше.

Из-за поворота спешные шаги. Марк вышел в коридор, в движениях чувствовалась та собранность, что появляется, когда дело сделано и осталось уладить формальности.

— Вы здесь, — он перевел взгляд с Власа на Герду и задержался на её перевязанной руке.

 — Хозяйка сказала собраться. Через пятнадцать минут у главного люка.

Серёжа, до этого молчавший, подал голос:

—Зачем?

— Проводить Литвинова, Герда не говорила?

Серёжа переглянулся с Власом. В глазах у обоих было одно и то же: недоумение.

— Проводить? — переспросил Влас.

Марк вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Хозяйка сказала — все должны быть.

— А собственно, почему он уходит? — спросил Сережа.

Марк не ответил. Только посмотрел на Герду и стыдясь за своего товарища, отвёл глаза.

Влас коснулся ее плеча.

— Герда, — сказал он тихо. — Что происходит?

Серёжа тоже посмотрел на неё. Девушка прижимала перевязанную руку к груди. На лице бесстрастная маска, что она надевала, при неудобных вопросах.

— Так это он сделал? — произнёс Влас медленно.

От лжи стало неловко. Молчание потеряло смысл.

— Попытался убить меня.

 Фонарик Сережи в руке дрогнул, луч метнулся по стене. Влас еще осмыслял произошедшее, опустив руки.

—  Но все обошлось.

— Он уходит сегодня, — дополнил Марк, нарушая тишину.

Влас перевёл взгляд.

— Этого мало.

— Не нам решать. — парировал Марк

Коридоры тянулись бесконечной чередой. Влас шёл позади, почти вровень с Гердой, то и дело, желая что-то сказать. Но окружение не позволяло. Ему нужно было поговорить с ней, получить свою порцию внимания. Она намеренно не оборачивалась. Влас дважды, касался её локтя. Серёжа, как хороший друг, старался ничего не замечать и по крайней мере, делать вид. Он шел, отвернув голову к стене, то и дело разглядывая трещины в бетоне. Марк шёл впереди, задавая темп. Спина прямая, шаги мерные — он уже переключился в режим исполнения приказа, отключив всё, что не касалось дела. Главный люк находился на первом уровне. Они поднялись по широкой лестнице с рифлёными ступенями, миновали герметичную дверь с тяжелым маховиком, которая вела в техническую зону, и вышли в просторный тамбур.

Температура снижалась постепенно. Сырой, металлический запах смешивался с морозом, что пробивался снаружи через стальные створки люка. Лампы под потолком выхватили из полумрака широкую площадку перед выходом.

Хозяйка уже стояла у люка.

Она не обернулась на их шаги. Стояла спиной, рассматривая массивную металлическую створку, за которой начиналась тундра. Её серая куртка сливалась с бетоном. Рядом с ней, облокотясь о стену, расположился Лев.

Литвинов встал отдельно.

Его вывели заранее. Руки связаны за спиной грубой верёвкой, лицо осунувшееся, под глазами залегли глубокие тени. Герда зациклила внимание на багровом пятне, что брызнула из её раны и попала ему на рукав небольшими каплями.

Захара почему-то не было. Ни в тамбуре, ни у лестницы. Ребята встали полукругом. Между ними и Литвиновым образовалось расстояние, которое никто не решался пересечь.

Хозяйка повернулась и устало обвела взглядом всех.

— Литвинов. Ты нарушил правила базы. Обманул всех. Подставил новеньких и едва не совершил убийство. И главное, разбил ценный прибор, и этим уменьшил наши шансы на спасение человечества.

Она говорила коротко, рубя фразы, как мясник рубит кости. В её словах не было презрения — сплошная констатация.

— Поэтому изгоняешься, без права на помилование. Последние слова, пожелания?

Позор и несправедливость жгли его щёки красными пятнами, что пробивались сквозь серую кожу. Он стоял перед всеми, выставленный напоказ, как провинившийся пёс. 

Он дёрнулся, будто хотел шагнуть к девушке и закончить начатое, но верёвка натянулась, и он замер.

— Вы все здесь сдохнете, — сказал он, и голос его звучал хрипло, надорванно. — Слышите? Все. Эта база — гроб. Вы заживо похоронили себя.

Влас шагнул вперед, намереваясь ударить того по лицу. Он перевел взгляд на его связанные руки, вспоминая бордовое пятно на рукаве своей возлюбленной— внутри ненависть рвалась наружу, требуя возмездия.

Марк и Сережа вовремя перехватили его за плечо, но Влас дёрнулся, попытавшись продвинуться дальше. Тогда Марк крепче схватил его за грудки, разворачивая к себе.

— Влас, стой, — сказал он, глядя ему в глаза. Голос его был тихим, но твёрдым, как сталь.

— Мы что его отпустим?

— Я говорю — не надо, — Марк сжимал его одежду, не отпуская. — Он не протянет и трёх дней.

Влас не слышал. Смотрел на Литвинова, на его связанные руки, бурое пятно на моем рукаве слепило разум. А в голове, он отчетливо видел, и будто чувствовал её страх.

— Влас, — голос Герды прозвучал тихо, но он услышал.

— Не надо. Ты хочешь, чтобы он умер здесь?

Герда опустила руку. Почти незаметно завернула рукав внутрь, пряча пятна в складках ткани.

Влас перевёл взгляд на свои сжатые в кулаки. Пальцы, готовые рвать плоть разжались. Он подумал о себе, со стороны. В глазах постепенно гасло бешеное пламя, что секунду назад точно сожгло бы всё вокруг. Марк почувствовал, как напряжение уходит, и отпустил его одежду.

Хозяйке наскучила перепалка и она перевела взгляд на Литвинова, расценивая его как вещь, что отслужила своё и теперь оправляется на свалку.

— Открыть люк.

Лев крутанул запорный механизм, металлический лязг прокатился по тамбуру, ударил в стены и вернулся эхом. Нажал рычаг, массивная створка пошла в сторону. Обжигающий мороз ворвался внутрь. Он ударил в лица, заставил зажмуриться, облепил ресницы инеем. За люком непроглядная тьма, смотрела в ответ и ждала свою добычу. Ветер закружил осколки снега в проеме. Они залетали внутрь и растворялись на бетонном полу.

Марк подтолкнул Литвинова в плечо. Тот пошатнулся, но устоял. Мужчина, не оборачиваясь, шагнул в темноту. Створка люка со скрежетом поползла обратно, закрываясь, отрезая свет, тепло, надежду на жизнь. Металл лязгнул, вставая на место. Замок щёлкнул, вставая на засов.

В тамбуре стало тихо. Вода капала в трубах, отбивая точный ритм.

Герда вернулась в седьмой отсек. Мира еще спала, свернувшись калачиком, лицом к стене и даже не подозревала о происходящем. Девушка присела на край своей койки, стянула ботинки и одежду. Полезла в шкаф — переодеться во что-то чистое. Однотипные белые кофты висели на плечиках, одинокий синий свитер аккуратно сложен в угли. Укутавшись в старое, пальцы наткнулись на что-то твёрдое в кармане.  

Диктофон.

Она и забыла, что сунула его к себе, еще в тот раз на лестнице. Осторожно достала прибор и повертела в руках. Чёрный, потёртый, с едва заметными царапинами на корпусе. Видимо Лев редко расставался с ним.

Она нажала на кнопку воспроизведения наугад — и голос Льва раздался из динамика.

«…база „Вектор“. Геотермальный генератор, запасы на пять лет.»

Пауза. Шорох ткани. Интонация командира.

« И что с того? Ты хочешь туда бежать? Бросить всё?»

«Я хочу знать, почему Аркадий замял дело. Должна быть другая причина. Почему не отправил вторую группу. Там были наши люди!»

«Успокойся. Их там больше нет. Забудь.»

Следующая запись. Молодой юноша, срывающийся на фальцет голос, звучал едва слышно, обволакиваемый фоном многочисленных разговоров и завыванием ветра.

«Я слышал, инженеры говорили про какую-то базу на севере. Начальство, скоты, молчат. Ничего не подтверждают, но и не опровергают тоже.»

«Кто говорил?» — голос Льва.

«Да наши, из отдела снабжения. У них свои каналы. Говорят, Аркадий…пшш…шшш»

После минуты шипения, Герда выключила диктофон. Со злостью сжала его в руке. Нужно было послушать дальше, но батарея быстро села, и запись оборвалась.

От гнева, диктофон хотелось разбить о стену.

 «Что говорят? Что!?»

Разобравшись с механизмом, она перемотала почти до конца, туда, где запись улучшалась.

Снова голос Льва.

«Зачем вам всё это? Все эти вопросы про Аркадия, документы. Я все рассказал, ваш черед»

«Ты когда-нибудь слышал о сети «Гарант», Лев?»

«Попадалась в архивах. Вроде, Вектор, тоже относится к этому.»

«Их строили для апокалипсиса. На случай, если цивилизация рухнет.»

Герда услышала шорок диктофона о ткань из-за того, что Лев поерзал на месте.

«— Я основала четыре базы, — продолжала хозяйка. — Радиан построен на обломках того, что осталось от бывшего города. Аркадий выдал мое за свое. Вектор — все что осталось.»

«И что вы хотите?»

«Заставить его страдать.»

Запись снова оборвалась.

Герда выключила диктофон и сунула его обратно в карман. Легла на спину, уставившись в потолок.

«Если подумать…четыре базы вокруг полуразрушенного города, частично объясняет откуда он брал ресурс. Но как он получил доступ? Захват? У хозяйки с ним явно личные счеты.»

Мысли путались, отказывая складываться в картинку. Хозяйка, Аркадий, сеть «Гарант», четыре базы, ресурсы.

Она села, свесила ноги с кровати. Надо идти к ребятам, рассказать. Влас должен знать. Вместе разберемся.

Она уже надела ботинки, как в дверь знакомым ритмом постучали.

— Войдите, — бросила она, завязывая шнурки.

Дверь приоткрылась. Серёжа стоял один на пороге с книгой под мышкой и кувшином воды в руке.

— А где Влас? — спросила Герда, поднимаясь.

— В зале, — Серёжа кивнул куда-то в сторону коридора.

— Один? Не переживает о своей безопасности? Я же просила не разделяться.

— Эй полегче, дай ему выпустить пар. Отговаривать его бесполезно. Сама знаешь, упертый как мул, лучше не лезть. Можешь сейчас сама к нему сходить.

Герда вышла за дверь, сжимая в кармане устройство.

Она побежала по ступеням вниз. Диктофон тяжелел в кармане с каждым пролетом. Спустилась на нужный уровень и толкнула дверь спортивного зала.

Внутри горел тусклый жёлтый свет — только треть ламп под потолком работали, остальные молчали, покрытые пылью и паутиной. Зал был просторным, но заброшенным на вид, сюда редко заглядывали. Вдоль стен тянулись старые деревянные скамейки с облупившейся краской. На полу — потрескавшийся резиновый мат, кое-где заклеенный чёрной изолентой.

В дальнем углу, у стены, громоздились ржавые гантели — от крошечных «блинов» до тяжёлых, литых, с потёртыми ручками. Рядом — две скамьи для жима лёжа, обитые выцветшим дерматином, который местами порвался, обнажая грязный поролон. Чуть в стороне стоял турник, перекладина которого блестела от частого использования — единственный предмет в этом зале, что выглядел живым. В углу валялись мячи. Волейбольный — серый, с выцветшими полосами, почти сдувшийся. Два баскетбольных — один накачанный, но лысый, с ободранной кожей, другой сплюснутый, забытый под скамейкой. Кольца на противоположной стене были криво прикручены к щитам из толстой фанеры, сетки давно истлели, висели жалкими лохмотьями.

В конце зала, там, где света было чуть меньше, висела чёрная, потрескавшаяся груша. Что обмотана в нескольких местах синей изолентой. Она раскачивалась от ударов, и каждый удар отдавался глухим откликом, что разносился по пустому залу и возвращался эхом.

Влас бил голыми кулаками. Цепь возмущенно звенела, — правой, левой, правой, — не сбавляя темпа. Лицо сосредоточенное, брови сведены к переносице. Верхняя одежда сброшена на скамейку, футболка прилипла к спине.

Парень не заметил, как она вошла.

Девушка постояла секунду, глядя на его спину, как он вкладывает в каждый удар всю злость, которую не смог выплеснуть.

— Влас.

Он не услышал.

Она подошла ближе, обошла грушу и встала так, чтобы он заметил. Он замер на секунду, и опустил руки, тяжело дыша.

— Да? — спросил он, вытирая лицо краем футболки.

—Разговор есть. — Герда ловко вынула диктофон.

Влас слушал, не перебивая. Сел на скамейку, локти на коленях, голова опущена. Когда запись кончилась, он запустил пальцы во влажные волосы и взъерошил их.

— Хозяйка, значит. Гарант, базы, Аркадий. Чёрт…снова этот Аркадий.

Он замолчал, обдумывая. Взгляд его упал на поврежденную руку, которой она держала диктофон.

— Мазь не наносила?

Он взял её запястье, рассматривая сползший бинт и покрасневшую кожу вокруг раны. Потом медленно поднёс её ладонь к своей горячей щеке и прижал. Ткань бинта ощущалась шершавой, а рука холодной. Он удовлетворенно закрыл глаза.

— И правда, как снежинка, приятно… — прошептал он про себя.

— Что?

— Да уж… — опомнившись, сказал он серьезно. — Если я не прослежу, ты даже рану не обработаешь. Ходишь, терпишь. А я чувствую себя…

Он замолчал, не подобрав слов. Нежно держал её руку у своей щеки, словно это способно её залечить.

Герда молчала. Смотрела на его закрытые глаза, расслабленные плечи. Внутри продолжало трещать, с каждым разом громче. Близость уже не пугала, как раньше. 

— Ты почему здесь?

Влас открыл глаза и усмешливо посмотрел на неё. Понял, что она переводит тему, но не стал настаивать на продолжении. Отпустив руку, он провел ладонью по лицу, вытирая пот.

— Раньше тренировался, часто — Влас с грустью, оглядел зал. — Почти каждый день. А после… ну, ты знаешь. В Радиане негде. Дом маленький, вечно люди, шум. Да и питание… какое там питание. Скудное, нерегулярное. Не до тренировок было.

Он оглядел свои руки.

—Раньше покрепче был. — сказал со вздохом.

Влас посмотрел на неё, и не понял почему она так странно на него смотрела. Проследил за её взглядом и понял, что она разглядывает его волосы.

— Что? — спросил он, машинально проводя рукой по чёлке.

Она не ответила. Только уголки её губ дрогнули в лёгкой усмешке.

— Спереди хорошо постриг, — сказала она наконец. — Красиво так, шторкой. А сзади…

Она не договорила, но Влас уже сам провёл ладонью по затылку. Пальцы нащупали неровные пряди, торчащие в разные стороны.

— В доме Марии было два зеркала, — сказал он, опуская руку. — Маленькое, съемное на стене, ну ты помнишь. И большое, в коридоре. Я отзеркаливал — хоть видел, что делаю. А здесь… только одно большое. Не подойти, не развернуться.

Он усмехнулся чему-то своему.

—Всю массу растерял. Так еще и волосы теперь как попало торчат. Красавец, ничего не скажешь.

Он взял её за здоровую руку и потянул к выходу.

— Пойдём. Обработаем. Хватит откладывать.

Он повел её в свою комнату.

Влас усадил её на край своей койки, сам подошёл к тумбочке, достал импровизированную аптечку. Герда смотрела, как он перебирает содержимое — бинты, пластыри, пузырьки. Наконец нашёл антисептик и марлю.

— Дай руку, — приказал он, садясь рядом.

Она протянула, позволив ему осторожно размотать старый бинт и отбросить в мусорное ведро. Кожа вокруг раны покраснела, припухла, края пореза потемнели.

— Глубокая, — сказал он тихо, рассматривая. — Повезло, вены не задел.

Он открутил крышку, налил антисептик на сложенную марлю. Жидкость потекла по пальцам, больничный запах ударил в нос.

— Потерпи.

Герда поморщилась ещё до того, как он прикоснулся. Плечи напряглись, пальцы свободной руки вцепились в край койки.

— Не дёргайся, — сказал он тихо. — Сейчас.

Он взял её за запястье — крепко, но осторожно, — и приложил марлю к ране.

Девушка зашипела сквозь зубы, но не отстранилась. Только зажмурилась, чувствуя, как антисептик жжёт, проникает в порез, образуя белую пенку.

— Почти всё, — сказал Влас, и голос его был спокойным, ровным. — Дыши.

Она выдохнула — шумно, с облегчением. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни жалости, ни тревоги. 

— Ещё раз, — сказал он, беря новую марлю. — И всё.

Герда кивнула. Сжала зубы. Вторая обработка ощущалась не легче первой — антисептик снова защипал, разливаясь по ране горячей волной. Но она терпела, глядя в стену, чтобы не видеть, что он делает.

— Знаешь, мне теперь придётся оставлять руку в комнате, когда пойду в душ. А то щипать будет.

Влас посмотрел на неё.

— Одной рукой мыться не удобно.

Он, улыбаясь, покачал головой и полез в аптечку за новой баночкой. Крышка открутилась с щелчком, по комнате поплыл травяной запах — густой, горьковатый, но не резкий, как от антисептика, а успокаивающий.

— Её Инга дала, сказала, хорошая. — пояснил Влас, зачерпывая пальцем белую густую массу.

Он наносил её медленно, почти невесомо, касаясь краёв раны кончиками пальцев. Герда не морщилась — мазь холодила кожу, убирая жжение.

Потом он начал бинтовать. Аккуратно, виток за витком, не слишком туго, но и не свободно. Влас закрепил бинт, поправил край, провёл пальцем по ткани — проверить, не сползёт ли.

— Око за око? Сначала, я тебя, теперь ты бинтуешь?

— У нас же не соревнование…

Под конец он засмотрелся на неё, взгляд его скользнул выше, местечко, где волосы были заметно короче, чем остальные. На арене, Барс, успел вырвать значительный клок волос на виске. Место зажило, но пряди ещё не успели сравняться с остальными — и смешно торчали короткими обрубками. Он осторожно дотронулся кончиками пальцев того места.

Влас наклонился и поцеловал её в то место, что помнило чужую жестокость. Поцелуй был невесомым, неощутимым, но это не помешало ему разлиться в солнечном сплетении. Парень отстранился, посмотрел ей в глаза и улыбнулся немного грустно.

— В мире всё должно быть так. За любой жестокостью — нежность. За болью — любовь. Иначе зачем всё это?

Он провёл пальцами по её виску, будто пытался стереть то, что осталось. Желая заменить плохие воспоминания на приятные.

Герда не знала, куда деть глаза. Щёки горели, в груди теснился шар, что сдавливал легкие и ребра. Хотелось остаться, но ещё сильнее — убежать. Спрятаться, перевести дыхание, убедить себя в неправильном выборе.

Взгляд скользнул по комнате, наткнувшись на стены, койку, тумбочку — и зацепился за столик. Там, рядом с небольшим помутневшим зеркалом, лежали ножницы. Обычные, не новые, с потёртыми кольцами для пальцев.

Она подошла к столику и вернулась к нему, становясь сзади.

— Ты чего задумала?

—Постригу тебя, хочешь? —она щелкнула ножницами в воздухе.

Влас повернулся, но, Герда легонько нажала ему на плечо, заставив замереть.

— Не дёргайся, — повторила она его же словами.

Ничего не оставалось как послушаться.

— А ты умеешь?

— Стригла кота в детстве. Мне было семь, когда я наткнулась на журнал с кошками. Последний разворот был со сфинксом. Вот и решила постричь своего. На улице жара стояла, а у него шесть длинная, густая.

Он тихо засмеялся.

 — Если я справлялась с ним, с тобой и подавно.

— Лестное сравнение.

Ножницы щёлкнули, и первый клок тёмных волос упал на пол. Влас замер, прислушиваясь к себе, не больно ли. Но её пальцы невесомыми движениями, разбирали подравнивали и приглаживали непослушные пряди.

— Теперь я твой единственный шанс не выглядеть как одуванчик, — отрезала она, отступая на шаг и оценивая результат.

Он повернул голову, поймал её отражение в мутном зеркале на столе.

— А если мне нравится быть одуванчиком?

— Одуванчик — растение лекарственное. Корни заваривают, листья в салат режут, а соком раны лечат.

— И что с того?

— А то, — она отрезала неровную прядь, и волосы упали ему на ухо, — Лекарства закончатся, если кто заболеет, я тебя в чай заварю.

Влас хохотнул, представив себя в заварнике.

— И на вкус я, значит, горький?

— Очень.

Она работала сосредоточенно, водя пальцами по его волосам, подхватывая пряди, подравнивая. Влас сидел, не шевелясь, ему нравилось чувствовать её прикосновения. Нежные пальцы в его волосах.

— Ну как? — спросила она через несколько минут.

Он открыл глаза и повертел головой возле зеркала.

— Лучше, — признал он. — Но мастерства тебе не хватает.

Он обернулся, взял ножницы из её рук, положил на столик. Повернулся к ней и взял её лицо в ладони.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Правда.

Герда хотела отшутиться, но слова застряли в горле. Он смотрел на неё так, что внутренности переворачивались.

—Я пойду.

Герда неловко отступила, поправила сползший с плеча рукав. И распрощавшись, пошла к себе.

Когда эйфория покинула тело, он вспомнил про кофту, что оставил на скамейке у груши, и направился обратно в зал. Прошёл мимо поворота, свернул и вдали различил фигуру Льва.

Силовик, казалось, никуда не спешил. В руках папка, его спутница, которую он теперь не выпускал.

— Лев, можно тебя на пару слов? — сказал Влас, в голосе прозвучала легкость, от которой удивился сам.

Лев, удивившись приподнял брови.

— Валяй.

Они пошли по коридору. Влас нервно добавил темп и обогнал его на полшага.

— Я… — начал Влас и провёл рукой по волосам там, где Герда водила пальцами, подравнивая неровные пряди. — Я тогда наговорил разного. Ну, ты помнишь.

Лев не подгонял его, выслушивая.

— Извини, — сказал Влас, глядя прямо перед собой. — Глупо вышло.

Мужчина улыбнулся, без тени ожидаемой иронии.

Они прошли ещё несколько шагов. Коридор свернул, и лампы стали гореть ярче или, просто глаза привыкли к полумраку. Напряжение, что держало Власа последние дни, отступило, чтобы он мог задать следующий вопрос.

— Слушай, — сказал он, замедляя шаг. — Ответь честно.

Влас смотрел на стену, а точнее на пятно, которое кто-то замазал краской, но она облупилась, и пятно проступило вновь, будто его и не пытались скрыть.

— Она тебе, правда нравилась? — спросил Влас. — Не как… — он замолчал, удачно подбирая слово, — не как попутчица.

Шаг чуть замедлился.

— Да.

Влас не ожидал честного признания:

— Но ты даже не поборолся.

Лев остановился и серьезно посмотрел на него.

— А ты предлагаешь?

Влас помялся, сжав кулаки.

— Я мог бы попробовать, — продолжил Лев. Голос его стал тише. — Но зачем? Чтобы она мучилась? А ты страдал? Она уже давно, выбрала тебя. Просто сама еще не поняла. Спорить с её выбором нечестно по отношению к ней.

Он покачал головой.

— К тому же, я работал на Аркадия, знал его лично. Герда ненавидит Ядро и все что с ним связано. Даже если все закончится, я буду для неё, маячить красным напоминанием о системе. — он помолчал, и добавил тихо — С тобой дела обстоят по-другому. Ты выживал вместе с ней, разделил трапезы, быт, боль.

Влас хотел сказать, что Лев не виноват в том, кем работал. Что Герда не такая. Но оставил слова при себе. Лампы под потолком горели через одну, отчего тени ложились на стены полосами, как тигровая шкура.

Силовик вздохнул и пошел дальше, добавив напоследок:

— Если не будешь следить за ней, прослежу я.

— Я понял.

Влас остался стоять, смотря в спину, что медленно таяла в полумраке коридора.

Глава 8 Дом

Пока на базе «Вектор» затихали отголоски изгнания, в Ядре, за сотни километров оттуда, Аркадий разбирался с безуспешными рапортами от патрульных.

Семнадцать суток с побега. Достаточно времени, чтобы тела беглецов превратились в ледяные статуи. Ветер разнёс бы их по тундре, замел снегом и укрыл под толщей сугробов. И любой след или намёк на их существование — исчез.

Но мысли не давали покоя.

Аркадий потянулся к папке на столе, которую Костров принёс ещё в первый день. Рапорты, сводки, показания. Он перечитал их несколько раз. Бумага истёрлась на сгибах. Преступники скрылись в направлении северной промзоны.

Север.

Он развернул карту города. Радиан, промзона, за ней — тундра. И дальше — ничего. Ни дорог, ни посёлков, ни ориентиров. Патрули прочёсывали северный сектор дважды, но снег замел следы. Аркадий вернулся к столу, сел в трансе, уставившись в одну точку. В голове всплыло лицо силовика — тот день в кабинете, бумаги, что он положил на стол. Аркадий тогда даже не открыл их. Слишком много было других проблем.

«База „Вектор“».

Он полез в ящик, достал ту самую папку. Медленно пролистал, вчитываясь в технические характеристики, схемы, отчёты.

Геотермальный генератор. Запасы на пять лет.

«Ты полна сюрпризов.»

Аркадий отложил папку, открыл второй ящик, достал список беглецов. Влас Коренев. Серёжа Трофимов. Мирослава Ветрова. Лев Соколов. Герда.

Он снова произнес последнее имя в списке. Девушка без прошлого. Приехала за месяц до удара. Распределена на Периферию. В дом номер семнадцать.

«Дом номер семнадцать.»

Аркадий замер. Пальцы, державшие лист, опустились. Он перечитал ещё раз, будто надеялся, что ошибся. В доме номер семнадцать жила его сестра. Там же, после изгнания, поселился отец. Он медленно отложил список и откинулся в кресле, прикрывая глаза. Память услужливо подсунула картинку родного дома.

«Если эти пятеро добрались и теперь там, вместе с ней…»

Мысль была липкой, противной. Он не хотел её додумывать. Но она лезла сама, как червь сквозь гнилое яблоко.

Он нажал кнопку вызова. Костров вошёл почти сразу, будто ждал у двери.

— Подготовь машину, — сказал Аркадий. — Я еду на Периферию. В дом номер семнадцать.

Костров замялся, в его памяти начало что-то всплывать. Наконец, вспомнив откуда он услышал этот номер, добавил:

— Как раз, хозяйка дома, приходила в комендатуру. Спрашивала о пропавших. Ей сообщили, что ведётся расследование.

— Мария, — повторил Аркадий. Сестра. Он не видел её с того дня, когда отправил отца на Периферию.

— Она спрашивала только о них? — спросил он. — Или ещё о ком?

— Только о них.

Аркадий представил, как беглецы сидят с ней в холодной комнате, говорят о том, что ближе к северу существует база, где можно начать всё заново. Что есть жизнь, вне его власти.

— Едем сейчас, — скомандовал он.

Костров кивнул и вышел. Аркадий встал, подошёл к зеркалу, висевшему у двери. В отражении появился человек в дорогом костюме, с гладко выбритым лицом, с серебряными запонками на манжетах. Человек, что построил город, наладил распределение, спас сотни жизней. И сын, чей отец умер на Периферии, чья сестра не разговаривает с ним уже много месяцев.

Он поправил запонки, одёрнул рукава и вышел.

Коридоры Ядра были пусты. Лампы горели ровно, мерно, как всегда. Охрана на постах козыряла, провожая взглядами. Аркадий не смотрел на них. Он шёл не оглядываясь.

Машина ждала у входа. Костров привычно открыл дверь. Аркадий скользнул на заднее сиденье, и машина тронулась, ныряя в серую мглу.

Периферия встретила его запахом дыма. Люди в рваных куртках, что шарахались в стороны, увидев машину. Аркадий смотрел на них через тонированное стекло и не чувствовал ничего.

Машина остановилась. Костров открыл дверь, придержав ее.

Дом номер семнадцать был таким же, как все: серый, облезлый, с заколоченными окнами и покосившимся крыльцом. Аркадий стоял перед ним, мысленно прокручивая будущий монолог.

Дверь скрипнула, и холодный воздух потянулся внутрь, смешиваясь с запахом дыма и варёной капусты. Он шагнул через порог и остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку. В доме было темно. Окна заколочены досками, и только одна керосиновая лампа на столе выхватывала из темноты жёлтые пятна: край столешницы, детские пальцы, сжимающие ложку, лицо женщины, что смотрела на него так, будто увидела призрака.

Мария отшатнулась от двери, прижав руки к длинной юбке. Она изменилась так, как меняются все на Периферии. В сестре появилось что-то, чего он не помнил. Жесткость с усталостью в лице.

— Здравствуй, Маша.

Она не ответила. Только с отвращением посмотрела на него. Дети за её спиной не подняли головы. Ника со страхом сжала ложку, оглядев незнакомое лицо, Ник уставился в миску, и только плечи его поднимались, когда он глубоко вдыхал. Аркадий заметил, что они едят жидкую кашу из перемолотых отрубей. Такая же была вчера и, наверное, будет завтра.

Он перевёл взгляд на сестру.

— Можно мне войти?

Мария молча отступила на шаг. Аркадий шагнул внутрь, и сразу почувствовал запах, что въелась в стены: сырость, старая ткань, дым, что уже не выветривался. Он сел на лавку у стола, не спрашивая разрешения. Костров остался у двери, сложив руки за спиной. Тень его упала на половицы, длинная и тонкая, подобно лезвию.

— Ты одна? — мягко начал Аркадий.

Мария не села. Стояла, прижавшись спиной к печи, и смотрела на него в ожидании удара.

— Ты не просто так пришёл, — сказала она. Голос был сухой, безжизненный. — Говори.

Аркадий помолчал, собираясь с мыслями. В темноте он разглядел её четче. Незнакомую женщину в засаленном фартуке, и руками, ужасно потрескавшимися от холодной воды.

Он перевёл взгляд на детей. Ника, с кашей на губах, подняла голову и снова уткнулась в тарелку, когда встретилась с ним взглядом.

— Посмотри на них. — сказал он тихо. — Совсем заморышами стали. Ты как мать...  не можешь это не видеть.

Плечи женщины напряглись, пальцы в ненависти сжали край фартука.

— Но я здесь не за тем, — продолжал Аркадий, и голос его стал мягче, почти доверительным. — Я пришёл поговорить о твоих бывших жильцах.

Мария упрямо молчала, демонстративно отвернув от него лицо.

— Я знаю, что ты не причастна, — продолжил он. — Ты бы не бросила детей. Но ты что-то знала, да?

Она отвернулась к печи, загремела заслонкой, сделав вид, что поправляет её.

— Я ничего не знаю, — прозвучало глухо.

Аркадий смотрел на её сгорбленную спину. Лопатки, как крылья подбитой птицы, торчали из-под старой кофты.

— Маша, — позвал он. — Маша, посмотри на меня.

Она резко повернулась. В глазах её стояли слёзы бессилия. Он знал этот взгляд. Мать так же смотрела на отца временами.

— Я не спрашиваю, куда они пошли, — сказал Аркадий. — Этого ты, наверное, и сама не знаешь. Мне интересно что они говорили тебе? Что ты видела?

Мария замерла.

— Я не... 

— Я должен понять, что произошло. — перебил он, голос стал жёстче.

Он кивнул на детей. Ника смотрела на мать широко открытыми глазами.

— Если она узнали что-то опасное, с кем-то связались...  — он сделал паузу, давая словам осесть, — это может вернуться к тебе. К твоим же детям! Ты не понимаешь?

Мария дёрнулась, будто её обожгли.

— Уходи прочь из моего дома! Пока я не прогнала тебя! Для нас враг это ты. — прошипела она надрывной ярость. Аркадий почувствовал её физически.

— Послушай… — начал он мягче, — Я твой брат и всегда заботился о тебе, даже когда ты этого не замечала. Ты осталась с отцом — я принял это. Я предлагал тебе остаться в Ядре, и это предложение еще действует для тебя.

— А теперь я прошу тебя только об одном, — сказал он, протягивая руку с открытой ладонью. —  Скажи мне, что ты знаешь.

Мария смотрела на его руку так долго, что Аркадий почувствовал, как мышцы затекают.

— До отъезда они вернулись однажды избитые, — голос был пустым, будто она говорила во сне. — Едва стояли на ногах.

Аркадий слушал, не перебивая.

— Они шептались наверху, раскали в библиотеке. Ну ребяческое.

Мария замолчала, прижав пальцы к губам.

— Потом умер отец.

Аркадий знал об этом, но слышать об этом от сестры ощущалось иначе.

— После похорон они стали уклончивее. После - просто сбежали.

Женщина замолчала. Слёзы стекали по щекам, но она уже не вытирала их.

Аркадий сидел не двигаясь.

— У них была карта?

Мария подняла на него глаза.

— Не знаю.

— Маша.

— Не знаю! — она отшатнулась, прижалась спиной к печи. Дети опустились под стол, так что скатерть прикрыла их.

Мужчина медленно поднялся.  

— Они ушли, оставив тебя с детьми, не сочли нужным поделиться. И это после того, как ты приютила их.

— Все бросили тебя, Маша, — сказал он тихо. — Отец, ушёл в нелепые легенды и даже не заметил, как ты выросла.  Эти четверо, искали свою судьбу, не подумав о твоей. И даже муж…

—  Замолкни… я не виню их.

Аркадий шагнул к ней, почти по-родственному. Остановился в двух шагах, чтобы она почувствовала его присутствие.

— А знаешь, что я сделал, когда узнал о побеге? — спросил он. — Приказал найти их. Не потому, что они украли машину или нарушили порядок. Я подумал о тебе.

Она подняла глаза, полные недоверия.

— Что будет с родной сестренкой, когда кто-то решит, что она помогла предателям? Когда патрули придут в этот дом и увидят, что четверо из жильцов исчезли. Соседи начнут шептаться, что хозяйка покрывала беглецов.

Аркадий видел, как страх проступает сквозь усталость. Она инстинктивно отступила на шаг, прикрывая детей.

— Я приказал замять дело. Угнанный вездеход списали как вышедший из строя. Рапорты переписали. Никто не придёт в этот дом с обыском. Никто не будет ничего спрашивать.

Он замолчал, давая словам осесть.

— Но это временно. Если они вернутся, их найдут и кто-то обязательно вспомнит, что они жили здесь, вопросы начнутся снова.

— Поэтому я предлагаю тебе вот что. Переезжай в Ядро.

Дети уставились на мать, не понимая, что происходит.

— Там тепло. Дети начнут учиться и сытно питаться.

Каждое слово манило.

— А взамен? —  осторожно спросила. — Что ты хочешь взамен?

Аркадий оглядел комнату, где они выживали, медленно умирая от холода и голода.

— Ничего, ты же моя сестра. Я хочу, чтобы ты жила по-человечески.

Она захотела поверить ему и этого достаточно.

— Подумай, — сказал он, направляясь к двери. — Я пришлю машину завтра утром.

Дверь захлопнулась. Холод обнял его, и Аркадий шагнул в темноту, оставляя за спиной дом из прошлого. Машина тронулась, оставляя разваливающиеся кварталы позади.

Глава 9 Король крести

Герда вышла в коридор и сразу наткнулась на Ингу. Та тащила за собой тяжёлую, сбитую перину — старую, в выцветших наволочках, что превратились из зеленых в грязно-серые. Инга на ходу поправляла перину, закидывая повыше, но она все равно волочилась по полу, собирая пыль. Женщина тащила её к общему залу, туда, где уже слышались голоса.

— Помочь? — спросила Герда, подходя ближе.

Инга снова перехватила перину поудобнее и мотнула головой.

— Я сама, ты иди, помоги покрывала расстелить и свечи зажечь. Хозяйка сказала, чтобы всё было готово к вечеру.

— Готово, к чему? — спросила Герда, перехватывая всё же угол перины.

Инга посмотрела на неё с лёгким удивлением, забыв, что Герда здесь новенькая.

— День воспоминаний. Раз в год, мы садимся в круг, зажигаем свечи и вспоминаем, ради чего стараемся. Делимся прошлым. Кто-то про семью рассказывает, про дом, некоторые про то, что хотят увидеть или попробовать, если все образуется.

— И что, помогает? — спросила Герда, сворачивая за угол.

Инга пожала плечами.

— Посмотришь сама.

К вечеру база преобразилась.

Герда и Мира стояли на кухне. Мира похудела сильнее после болезни, но уже твёрдо стояла на ногах, помешивала воду в заварочном чайнике. Герда раскладывала на подносе глиняные кружки, с потрескавшейся глазурью.

— Ты много пропустила, — сказала Герда, ставя последнюю кружку.

— А ты не томи. — Мира отставила чайник, присела на край стола. — Я только обрывками из Серёжиных пересказов знаю. Он, когда волнуется, тараторит так, что половины не разобрать.

Герда усмехнулась, опёрлась о столешницу.

— Литвинов напал на меня в библиотеке. После чего был изгнан.

Мира замерла.

— Захар пришёл, отвлёк. Я ударила его книгой.

— Господи, — выдохнула Мира, прижимая ладонь к губам. — Ты в порядке?

— Как видишь. — Герда подняла перевязанную руку. — Вот, только рук пуорезал. Влас потом помог обработать.

Мира перевела взгляд с бинта на лицо подруги.

— Влас? — повторила она с лёгкой, едва заметной усмешкой.

— Не начинай, — сказала Герда, но в голосе не было строгости.

— Кстати, что у вас с ним? Он последние дни уж больно счастлив.

— Потом расскажу, — Герда взяла поднос. — Пошли. Чай стынет.

Они двинулись к общему залу.

Дверь была приоткрыта, и оттуда струился тёплый, дрожащий свет — десятки свечей, расставленных по полу, подоконникам, импровизированным столикам из ящиков. Воздух был густым от запаха воска и трав — их добавляли в воду для увлажнения.

Вдоль стен и в центре зала лежали перины, покрывала, пледы — всё, что нашли в жилых отсеках и хранилищах. Пёстрые, выцветшие, с заплатками, но чистые, манящие улечься и не думать ни о чём. Кто-то притащил даже старые подушки — сплюснутые, с торчащими из дырок перьями, но от этого ещё более уютные.

Создавалось ощущение девичьей вечеринки из довоенных фильмов — когда подруги собирались вместе, укутывались в пледы, пили чай и болтали до утра. Только здесь вместо подруг были мужчины и женщины в застиранных свитерах.

Все расселись по кругу. На одной стороне — свои. Влас сидел, поджав одну ногу под себя, опираясь спиной на стену. Рядом с ним Серёжа — уже успевший стащить у кого-то подушку и пристроить её под бок. Лев — чуть поодаль, скрестив ноги, смотрел в пламя свечи. Марк рядом с ним, в старой фланелевой рубашке, расслабленный, почти домашний. Инга поджала под себя ноги, пристроившись с краю, рядом с Мирой и Гердой.

На другой стороне круга — инженеры. Седой, с глубокими морщинами на лице, сидел на двух подушках сразу, положив руки на колени. Нервный крутил в пальцах ложку — единственный предмет, который нашёл для успокоения. Молодой с зализанной назад причёской прижался к стене, вжав голову в плечи, будто всё ещё стеснялся своего присутствия. Пара с потухшими глазами — мужчина и женщина — сидели молча, тесно прижавшись друг к другу, будто боялись, что их разлучат, если они отодвинутся хоть на сантиметр.

Герда поставила поднос в центр круга, и все потянулись за кружками. Кто-то брал чай, кто-то просто грел ладони о горячую глину.

—Кто начнет? — поинтересовалась Инга тихо.

Тишина. Пламя свечей колыхалось от дыхания и шороха. Инга поправила сползший с плеча вязаный кардиган.

— Ладно, тогда я — сказала она, пряча улыбку в кружку. — Это было на втором курсе. У нас была практика на заводе. И меня приставили к одному мастеру — дядьке с золотыми руками и таким же золотым словарным запасом. Он матерился через слово, но по делу. И вот он учит меня настраивать какой-то древний прибор, стою, записываю.

— Запомни, Инга, — говорил он, глядя на неё поверх очков, — если не работает, не хуй соваться с умным видом и делать вид, что ты всё знаешь. Первым делом проверь, воткнули ли его вообще в розетку, а потом уже строй из себя гения. И проверь вообще насколько прибор покрылся пылью. Грязь убивает медленно и незаметно. Устройство, внутри которого сантиметр пыли, работает на пределе даже с новыми деталями, что встраивают рукастые энтузиасты.

Он затянулся, выпустил дым в потолок.

— Восемьдесят процентов поломок — это чья-то тупость. А остальные двадцать — настоящая. И вот тогда, Инга, тебе пригодится всё, чему я тебя учил.

Инга засмеялась, прикрывая рот ладонью.

— И что, так и делала? — спросил Серёжа.

— Ага. Розетка и грязь и правда оказывались виноваты в половине случаев. В остальных — проводка. До сих пор храню ту тетрадку.

— Хороший мужик, — сказал Марк.

— Умер за полгода до удара, — добавила Инга тише. — Инфаркт. Его так и не похоронили по-человечески — один жил, все родственники отвернулись.  Может и повезло, что не застал крах.

Свечи догорали.

Марк откашлялся, поставил кружку на пол и поджал ноги по-турецки.

— Ладно, теперь я.

— Это было лет за пять до всего. У нас с женой ещё детей не было, только мечтали. А мои друзья — пара, двое детей, мальчик и девочка, по пять лет — собрались в отпуск. Ну и попросили меня посидеть с ними. Говорят: «Марк, всего три дня, там дети спокойные как ангелы.».

— Ангелочки, как же. Пришёл в первый день, настроился на серьёзный лад. Открываю дверь — а они на меня свои большие глазенки выпучили, стоял и лупят с округлыми щеками, как будто воды набрали. Так оно и оказалось. Я представился, они молчат. Минуту, две. Я уже испугался, думал — может, проглотили что.  Девочка не выдержала, рассмеялась, и у неё изо рта на пол вода потекла. Брат смотрит на неё, и едва сдерживает смех, чтобы свою часть не расплескать. Но проглотил все-таки.

«Ха! а я дольше продержал!»

 Они показали мне как строить космические корабли из картона, где вместо топлива засыпались карамельные леденцы в упаковках. На третий день, девочка решила меня женить на соседке снизу, восьмидесятилетней старушке. Так упорно старалась убедить меня, что та бабушка неземная красотка, что я почти поверил.

Серёжа захохотал в голос.

— И что ты сделал? — спросила Мира.

— Согласился, — вздохнул Марк. — Она кольца из фантика скрутили. Мы прошлись по этажу, она сказала «горько», и мы понарошку поцеловались. Благо бабуля подыграла.

— А жена что сказала? — спросила Инга.

— Посмеялась, — сказал Марк. —Мы тогда надеялись, что скоро заведём своего. Назвали, наверное, как-нибудь просто.

Он замолчал, провёл пальцем по краю кружки.

— А теперь вряд ли получится. Пока в каньоне сидел — всё себе заморозил.

Свечи догорали. Кто-то подвинул кружку к центру круга, и свет упал на её край, выхватив из темноты трещину глазури.  Герда смотрела на Марка, на его стриженый затылок, широкие плечи, что теперь казались не сильными, а уставшими. И подумала о том, сколько невысказанных историй сидит сейчас в этом кругу. Замёрзших в разрушенных городах.

Никто не нарушал тишину. Свечи потрескивали, роняя слёзы воска.

Воск капал на перевёрнутые блюдца, застывая причудливыми наплывами. Чай в кружках давно выпит, на дне остались только тёмные разводы заварки и нерастворённый сахар.

Перины сбились, подушки разъехались в разные стороны, покрывала сползли на пол — уют уже не был аккуратным, стал настоящим, чуть растрёпанным, как постель после долгой ночи разговоров.

Инженеры поднялись первыми. Седой — кряхтя, опираясь на руку молодого с зализанной причёской, — ушёл, бормоча что-то про завтрашнюю смену. Нервный, так и не выпустивший из пальцев ложку, двинулся за ними, то и дело оглядываясь, будто боялся, что без него скажут что-то важное. Пара с потухшими глазами выскользнула бесшумно, держась за руки, и дверь за ними закрылась мягко, без хлопка.

В зале остались свои. Серёжа развалился на двух подушках сразу, подложив одну под голову, другую под бок, и смотрел в потолок с видом человека, который только что объелся и теперь не может пошевелиться. Мира сидела рядом, прислонившись плечом к его плечу, и глаза у неё слипались, но она не уходила — держалась, потому что не хотела прерывать это чувство, когда все рядом и никому никуда не надо спешить.

Влас сидел, поджав одну ногу под себя, и крутил в пальцах остывшую кружку. Не пил — просто держал, будто это давало право оставаться здесь, не уходить обратно в комнату. Взгляд его был задумчивым, блуждал по стенам и мебели, но то и дело возвращался к Герде.

Лев сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к стене, и казался почти спящим — глаза закрыты, дыхание ровное. Но когда Мира чихнула, он открыл их сразу, без сонной мути, и стало понятно, что он не спал, наслаждался тишиной, впитывая её, как губка.

Инга сидела, обхватив колени руками, и смотрела на догорающие свечи. На её лице играли тени — жёлтые, красные, почти чёрные, когда пламя клонилось к фитилю и умирало.

Герда сидела между Власом и Мирой, чувствуя тепло с обеих сторон, и думала о том, как странно устроен мир. Ещё месяцы назад она не знала этих людей. А теперь они сидят в одном кругу, пьют остывший чай, вспоминают, странные истории и никто никуда не спешит.

Инга вдруг потянулась к своей сумке, стоявшей у стены, пошарила внутри и достала потрёпанную колоду карт, в выцветшей коробке.

— А давайте погадаю, — сказала она, вертя колоду в руках.

Мира оживилась, пододвинулась ближе, глаза загорелись.

—Можно я первая? Инга, прошу, скажи, что меня ждет в будущем?

Инга быстро перетасовала карты, вытянула три и разложила перед Мирой рубашкой вверх.

Перевернула первую карту. Червонный валет.

— Это твой суженый, — сказала она. —Добрый, весёлый, любит поговорить. Не подарок, конечно, но с ним не соскучишься.

Вторая карта. Червонная десятка.

— Любовь, — Инга кивнула. — Настоящая. Что греет и через двадцать лет. Повезло тебе.

Третья карта. Бубновый туз.

— Дом. Дети, шторы на окнах.

Мира радостно прижала ладони к щекам.

Инга заметила, как заинтересовался Лев и подсел ближе, не решаясь попросить.

— Можем и у тебя посмотреть, Лев. — сказала она, собирая карты и перетасовывая заново, на что он коротко кивнул. Она снова вытянула три.

Первая карта. Крестовый король.

— Тяжелая ноша.  Может станешь кем-то важным. Или уже стал, просто не догадываешься.

Лев молчал, глядя на карту.

Вторая карта. Пиковый туз.

— Удар, — Инга поджала губы. — Потеря, что тебя изменит или уже изменила. Карта тяжёлая.

Третья карта. Червовая дама.

— Кто-то, будет идти с тобой, не обязательно в качестве любовного интереса — сказала Инга, поднимая глаза. — Может взаимовыгодное сотрудничество.

Лев кивнул, не спрашивая больше. Отодвинулся на подушку и прикрыл глаза.

— А можешь мне? Только я не особо верю, просто послушать интересно— спросил Серёжа.

— Тогда нет, — отрезала Инга, пряча колоду в коробку. — Неверующим — только карты портить, а эти без того старые.

— А Власу?

Влас покачал головой, даже не открывая рта.

— Я пас.

Инга сунула колоду в сумку, откинулась на подушку. Герда смотрела на Льва. Тот лежал с закрытыми глазами, и пламя свечи бросало тени на его лицо, делая его старше.

— Инга, у тебя есть таро? — спросила Герда, сама не ожидая от себя.

Женщина улыбнулась, словно только хотела предложить. И достала из сумки толстую стопку. Быстро перетасовала шуршащие, как сухие листья, карты.

— Загадай что-нибудь, — сказала она. — Не говори вслух.

Герда закрыла глаза. В голове крутилось одно: «Что со мной будет?».

Инга вытянула три карты, разложила рубашкой кверху. Перевернула первую.

— Башня, — сказала Инга, и голос её дрогнул. — Не карта даже — аркан.

Она подняла глаза, на Герду.

— Заточение. Темница. Не обязательно каменная — может метафорическая.

Герда молчала. Влас рядом напрягся, но ничего не сказал.

Вторая карта.

— Спасение, — Инга нахмурилась, разглядывая. —Ты что-то сделаешь, и это поменяет множество судеб. Не геройство, но сыграешь роль там, где никто не ожидает.

Инга перевернула последнюю карту и замерла.

— Этого не может быть, — сказала она. — Я же её выкладывала.

— Что там? — спросил Серёжа, приподнимаясь на локтях.

—Карта смерти. Конец старой жизни, мыслей.

Герда смотрела на три карты, разложенные на покрывале. Башня. Спасение. Смерть.

— Интересное будущее.

— Будущее не высечено в камне, — ответила Инга, собирая карты. — Это просто дороги. Какие-то закроются, открывая другие.

Она сунула колоду в сумку, затянула шнурок.

Мы устраивались спать прямо здесь, на перинах, расходиться по комнатам не хотелось.

Глава 10 Счеты

Свеча, стоявшая на тумбочке в изголовье кровати, доживала последние минуты своей недолгой жизни — той жизни, что у свечей измеряется скоростью, с какой воск превращается в лужицу, а фитиль — в чёрный завиток дыма, растворяющийся в воздухе. Красное покрывало сползло на пол и лежало языком гигантского зверя, что вывалился из пасти после сытного обеда. 

Комната когда-то была частью гостиничного номера для важных гостей, превратилась в личную спальню человека, построившего на руинах мира свою маленькую империю. В ней пахло так, как пахнет в местах, где тела встречаются для того, чтобы убить время. Сладковатая горечь умирающего воска смешивалась с запахом, что оставляют после себя чужие тела, когда они перестают принадлежать себе и на время становятся частью чужого сценария.

Девушка без имени, лежала на спине, и её поза напоминала позу пациента на хирургическом столе перед тем, как ему введут наркоз: беззащитность, отсутствие выбора и четкое понимание того, что всё, что будет дальше, уже не зависит от тебя. Её голова была повёрнута к стене, в этом сценарии лица не предполагались, как не предполагаются у мебели или посуды, которую моют после ужина и ставят сушиться на полку.

Аркадий, в отличие нагой спутницы, одет так, как позволял ему его собственный комфорт, — рубашка, расстёгнутая до середины груди, брюки, спущенные ровно настолько, чтобы не мешать процессу.  И обувь— чёрные кожаные туфли, начищенные до такого блеска, что в них можно было смотреться как в зеркало, он не снимал их, намеренно, чтобы не создавать ощущения полной беззащитности, которое он считал неуместным для человека своего положения. Это говорило о готовности в любой момент встать и уйти.

Он двигался без того особенного внимания к партнёрше, что превращает совокупление в диалог. Для него это, скорее монолог, произносимый в пустоту. Её роль в этом спектакле —роль декорации, что позволительно менять каждый вечер, потому что он зритель, он же режиссёр и единственный актёр, что быстро теряет интерес к тому, что видит в десятый раз.

Мужчина смотрел на пламя свечи — на то, как оно дрожит от сквозняка, как воск стекает по свече и застывает у основания неровными наплывами, напоминающими сталактиты в миниатюре, — и думал о том, что это пламя, пожалуй, живее девушки под ним. Оно ещё способно удивить: может вспыхнуть ярче, погаснуть, может зашипеть, если на него капнет воск. Девушка же не могла ничего. Она лежала и ждала, когда он закончит.

В момент, когда его тело уже приближалось к кульминации, в дверь постучали.

Стук был настойчивым, агрессивным барабаном, что означает: вопрос не терпит отлагательств.

Аркадий замер. Не отдёрнулся, не отстранился — просто перестал двигаться, застыл на полпути.

— Аркадий Ерофеевич, — голос за дверью принадлежал Киселёву, начальнику службы безопасности Ядра, человеку, которого Аркадий ценил за преданность и за то, что тот никогда не беспокоил по пустякам. — Срочное дело. То, что вас заинтересует.

Девушка под ним не шевелилась. Даже дыхание задержала, надеялась, что если она станет совсем незаметной, то происходящее перестанет её касаться.

Аркадий не спешил.

Он выдохнул и отстранился, застегивая брюки.

Киселёв стоял на пороге — коренастый, с коротко стриженными волосами и лицом, которое никогда не выражало эмоций.

— Говори.

Киселёв, делал вид, что не замечает обнаженной девушки в глубине комнаты, и его расстегнутой рубашки, частично обнажающую грудь. Секретарь обладал полезным качеством не видеть того, что не должно быть увидено. Это одна из причин, по которой Аркадий держал Киселёва на его посту дольше остальных.

— На КПП Ядра только что прибыл угнанный вездеход, — сказал Киселёв, глядя куда-то в район левого уха Аркадия. — тот самый ТРЭКОЛ, что числится в розыске с момента побега группы. Машина в плачевном состоянии, но на ходу.

Аркадий молчал, что было приглашением продолжать.

— При задержании водителя наши люди опознали в нём того самого добровольца, из группы Марка. Он числился пропавшим без вести. Мы его полностью проверили. Вещей при нём нет. Выглядит плохо — обморожения, истощение, но в сознании и ориентируется в пространстве, может ответить на вопросы.

— Что он говорит?

— Требует личной встречи с вами, — ответил Киселёв. — Утверждает, что обладает информацией о базе «Вектор». О том, кто ею управляет и что там сейчас происходит. Говорит, что расскажет всё только вам.

В неподвижной позе Аркадия считывалось часть от той самой свечи. Внешне спокойной, но внутри ещё хранящей жар, способный обжечь, если приблизиться.

— Где он сейчас? — спросил он.

— В кабинете для допросов, под охраной. Ждёт вашего решения.

Аркадий кивнул.

— Через полчаса, буду готов его принять. Приведите его в порядок. Насколько это возможно.

Киселёв кивнул в ответ, развернулся и ритмичными шагами, скрылся в коридоре. —

За спиной зашуршала простыня, застучали пуговицы, заскрипели пружины матраса, принявшего на себя вес незнакомки, а потом освободившегося от него. Девушка, без лишних вопросов, скрылась через черный ход.

Аркадий же подошёл к столу, налил коньяк в стакан и выпил залпом.

Утро на базе это то время суток, когда запахи особенно откровенны. Не то чтобы в другие часы они прятались — просто утром, после сна, обоняние обостряется, и то, что днём кажется едва уловимым, в шесть утра резко бьёт в ноздри. Здесь, в бункере, где воздух гоняли по трубам старые вентиляторы, гудевшие, словно умирающие киты. Утренний букет складывался из нескольких компонентов: влажного бетона, дешёвого мыла; и заварки, использованной уже не раз, отчего вода становилась не чаем, а просто тёплой, горьковатой жидкостью, напоминающей о том, что в прошлой жизни, напитки пахли иначе.

Перины сняты, свёрнуты в тугие рулоны и убраны в кладовку до следующего года. Покрывала, сбившиеся за ночь в бесформенные комки, ребята встряхнули и сложили стопкой у стены, и теперь общий зал выглядел так, как и полагается. Свечи — те, что не догорели до конца, — давно потушены, фитили поправлены, а остатки воска соскоблены с блюдец. Воск можно переплавить, залить в новые формы, использовать снова и снова, пока он не превратится в серую, рассыпающуюся ни на что не годную массу.

Герда стояла у раковины в кухне, погрузив руки в теплую воду. Рядом с ней, пристроившись на низком табурете, Мира вытирала глиняные кружки, с потрескавшейся глазурью, они служили для особых случаев.

Мира взяла очередную, провела по ней тряпкой, повертела в руках, проверяя на наличие разводов. Положила на стопку, взяла следующую. Краем глаза уперлась в стену, где висела старая, выцветшая фотография —незнакомцы на фоне леса, улыбающиеся путники с корзинами разных видов грибов.

— Скучаю по Марии, — сказала она тихо. — И по двойне.

Герда продолжала тереть чашку губкой, но движения её стали медленнее, вода стала гуще.

Мира отложила тряпку. Посмотрела на Герду долгим, тяжёлым взглядом.

— Зачем мы вообще здесь? — спросила она. Голос её дрогнул. — Правда. Зачем? Мы, думали, найдём тут рай? Что здесь встретят с распростёртыми объятиями и скажут: «О, вы пришли! Мы как раз искали, кому отдать тепло и еду»? Мы пришли сюда, потому что Лев сказал. И что дальше? А они там… — её голос сорвался. —  одни.

Она замолчала, сжала губы, но её слёзы уже текли по щекам.

— Что, если их дом все же сожгут? — сказала она. — Что, если Аркадий узнает, что мы жили у Марии, и решит наказать её? — она не договорила, закрыла лицо руками, плечи затряслись.

Утешительные слова не приходили. Застревали в зеве, комками, и Герда понимала: то, что она скажет, будет полуправдой, что хуже лжи, потому что даёт ложную надежду.

«И правда. Мы были уверены, что Аркадий их не тронет. Зачем ему убивать свою сестру? Она не угроза, не бунтовщица, не конкурент. Какая польза? Какая угроза?»

«У нас осталась только тупая надежда на то, что наша помощь инженерам поможет им восстановить мир. Аэростаты взлетят, катализаторы сработают, пепел осядет, и солнце выйдет. вновь. И тогда… что тогда?»

Герда поморщилась — будто откусила кислое. Ей не нравилось доверять кому-то такие глобальные вещи, как будущее мира. Не потому, что она не верила в инженеров. Вера в них оставляла её саму на обочине. Её собственная роль во всём этом была ничтожна. И она это чувствовала каждый раз, когда все на базе, были заняты важным, общим делом.

«Почему теперь все кажется ложным...»

«В Радиане одна мечта, хотя-бы раз в неделю наедаться так, чтобы желудок не сводило. А тут, все кажется бессмысленным.»

Она отвернулась от Миры, чтобы скрыть кривую улыбку.

«Есть даже горячая вода, можно не волноваться, что пальцы отвалятся. Только зачем мы здесь? Я пользуюсь всеми удобствами, пока другие сгорают и умирают.»

«Нет…не думай так. Откуда эта тоска?»

Герда хотела ответить подруге, но в дверях появился Сережа. Он вошёл на кухню, тень упала на стопку чистых чашек.

— Хозяйка собирает, — сказал он. — Через полчаса в общем зале. Вы как?

Мира подняла голову, вытерла щёки тыльной стороной ладони.

— Что случилось?

— Да без понятия, — сказал он наконец. — Мне вообще Марк, передал. — Однозначно, не пустяк.

 Мира напряглась и заметив это парень положил руку ей на плечо, добавив:

— Ну ты чего? может она просто хочет сказать, что-то типа: «Товарищи, у нас кончилась соль, теперь мы будем есть пресную кашу»

«Один черт знает, что у нее на уме.»

Протерев, последние столовые приборы мы шагнули за Сережей.

Герда вошла в зал.

Инженеры уже сидели. Седой — на своей подушке, что притащил из мастерской, положив её так, чтобы спина не касалась холодной стены. Нервный крутил в пальцах гайку, и металл сверкал в свете ламп — отполированный до зеркального блеска за месяцы бесконечного верчения. Молодой с зализанной причёской сидел на полу по-турецки и смотрел в одну точку на противоположной стене, будто надеялся, что если не будет ни на кого смотреть, то и на него никто не посмотрит. Женщина положила голову своему мужу на плечо — не ласково, скорее устало, когда сил уже нет держать её прямо.

Марк стоял у стены, скрестив руки на груди. Серёжа сидел на полу, вытянув ноги, и Мира пристроилась рядом, положив ладонь на его колено, чтобы чувствовать, его присутствие.

Влас вошёл следом за Гердой. Обвёл взглядом зал, проверил, кто где, кто с кем. И опустился на пол рядом с ней, оставив между ними расстояние в ладонь.

Герда положила руки на колени. Перевязанное предплечье продолжало ныть.

Хозяйка вошла сбоку, из коридора, ведущего в её кабинет. Скрестила руки на груди и попыталась за уверенной позой скрыть усталость.

— У нас крупная проблема. — начала она.

Аркадий шагнул в допросную не сразу.

Сначала остановился у двери, положив руку на ручку, и собравшись с мыслями, толкнул.

Литвинов свободно расположился на стуле. Он прекрасно понимал, что дверь закрыта, охрана снаружи, и любое резкое движение будет стоить дороже, чем он готов заплатить. Руки на коленях, пальцы сцеплены. Мужчина постарался выпрямиться, но изнурительный маршрут, еще сказывался на нем.

Аркадий сел напротив и откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. Посмотрел на Литвинова сверху вниз, хотя сидели они на одном уровне.

— Рассказывай.

— У вас проблемы, Аркадий Ерофеевич.

— Я надеюсь, исправимая? — вмешался Влас, чтобы сбавить нагнетание.

Хозяйка кивнула седому инженеру. Тот, будто контуженный, смотря прямо перед собой, начал объяснять.

— Зависит от того, кого мы пошлём и что они найдут. Нам нужен чистый алюминий. Без него катализаторы не сработают. Материалы могут быть на других базах сети «Гарант». Тех, до которых, отсюда никто не добирался последние два года.

— Значит стопроцентной гарантии, на то, что они там, нет? — громко проговорил Сережа.

Нервный закрутил гайку так быстро, что она выскользнула из пальцев и со звоном покатилась по полу.

— Я гарантирую, — ядовито продолжил Литвинов. — Речь идёт об огромных аэростатах. Только подумайте, что будет дальше?

Он подался вперёд, положив локти на колени, и его лицо, обветренное, с потрескавшимися губами, оказалось в нескольких сантиметрах от лица Аркадия. Слишком близко для человека его положения.

— Они поднимут катализаторы в стратосферу, — безумно продолжил Литвинов, не отводя глаз. — Пепел начнёт оседать. Солнце — пробиваться. Люди увидят небо. И тогда, Аркадий Ерофеевич, новая вера, изживет себя, а изобилие, разрушит систему.

Аркадий не отодвинулся. Смотрел на Литвинова, не отворачиваясь. Пальцы, лежащие на подлокотнике, заметно сжались.

—Ваша, легитимность исчезнет за одну ночь. Даже в помутненных сознаниях людей с Периферии родится идея, что можно жить не в аду, а восстанавливать мир. И на этой надежде они проживут без еды еще лет пятьдесят. О…ха-хах… Аркадий, вы даже не представляете, на что способен человек, в чьей душе ещё теплится надежда.

Аркадий серьезно напрягся.

Плечи его чуть приподнялись и застыли в той, что бывает у человека, который приготовился к удару и теперь ждёт, откуда он придёт. Шея напряглась. Даже дыхание изменилось: стало глубже, реже, будто он экономил воздух на случай, если его перекроют.

Киселёв, стоявший у двери, заметил это раньше, чем Литвинов закончил фразу. Он сделал шаг вперёд —его рука уже потянулась к плечу Литвинова, чтобы отстранить, осадить, напомнить, кто здесь правит.

Но Аркадий, не поворачивая головы, поднял ладонь. Она замерла в воздухе на секунду, пальцы чуть разведены, и в этом жесте считывался такой же по важности приказ, как и в любом слове, сказанном вслух: «Не лезь. Я сам».

Киселёв отступил на шаг, слившись с тенью дверей.

— Что ты хочешь? — сказал он наконец.

— У меня личный интерес. Однако, вы можете кое-что сделать. Небольшая услуга, так сказать, место под солнцем.

— Ты все еще помнишь о слове «гарантия» в нашем мире? — бросила хозяйка, и не дождавшись ответа, продолжила.

Она развернула разрисованную карту.

На пожелтевшей бумаге с обтрепанными краями, поверх типографских линий, пестрились красные кружки, синие стрелки, чёрные кресты там, где дороги обрывались или уходили под воду.

— Мы отправляем группу, — сказала хозяйка, водя пальцем по карте. — На одной из баз должен быть алюминий. На какой —неизвестно. Но проверить нужно всё.

Она подняла голову, обвела взглядом зал.

— Пора отрабатывать. Марк, Лев, Захар, Влас, Серёжа, Мира и Герда. Машина достаточно вместительная.

Марк кивнул, будто и не сомневался, что его включат в список. Лев молчал, смотрел на карту, анализируя маршрут. Захар, сидевший в углу, напрягся, когда услышал своё имя, и перевёл взгляд на хозяйку, но спорить не стал — только сжал пальцы в кулак и тут же разжал.

— Маршрут такой, — продолжала хозяйка, водя пальцем по красным кружкам. — Первая база — «Север-6», в ста километрах отсюда. Вторая — «Гео-2», на старых соляных шахтах. Третья — «Периметр-3», военная, там должно быть больше всего запасов.

Она выпрямилась, сложила руки на груди.

— Всё, что найдёте — грузите. Алюминий, инструменты, медикаменты, еду. Времени у вас — неделя.

— Но это позже, — Литвинов подался вперёд, и в его голосе появилась настойчивость, что граничила с отчаянием, но умело маскировалась под уверенность. — Я настоятельно рекомендую действовать немедленно, Аркадий Ерофеевич.

Аркадий слушал, не перебивая и мысленно взвешивал риск.

Потом повернулся к Литвинову и протянул руку.

Ладонь открыта, пальцы чуть разведены — жест, что в другом контексте можно было бы назвать дружеским, но здесь, означал: «Ты мне пока нужен. Посмотрим, что будет дальше».

Литвинов настороженно протянул свою.

— Прошу, — сказал Аркадий, кивнув на дверь. — Располагайтесь. Ужин через час. Я распоряжусь, чтобы вас проводили.

Аркадий, дождался уединения.

— Киселёв.

Киселёв материализовался из воздуха по первому зову.

— Слушаю.

— Собери военную группу. Восемь человек. В качестве офицера, назначь Белова. Боеприпасы — двойная норма. Два вездехода. Выезд, как подготовитесь, лучше в ближайшие три дня.

Киселёв кивнул, развернулся, но Аркадий остановил его жестом.

— Литвинова, возьмете с собой. Если соврет, знаете, что сделать.

Киселёв снова механически кивнул.

               — Будет исполнено. — кротко ответил Марк, без возражений.

Пустошь

Книга 3

Глава 1 Волчья стая

Дорога на «Север-6» была долгой и однообразной, как дурной сон. Белая пустошь тянулась за окнами, и единственным доказательством того, что они ещё движутся, а не висят в неподвижности посреди вечности, были колёса — они то и дело вздрагивали, наезжая на скрытые под снегом бугры. Каждый толчок, ненавязчивым намеком, отдавался в теле, указывая на то, что дорога всё-таки существует. Мир за стеклом, казался, незаконченным наброском — художник наметил линию горизонта и бросил кисть, устав от собственной работы.

Внутри ощущалось теплее, чем можно ожидать. Воздух в кабине прогрелся настолько, что Мира сняла сначала варежки, шапку, а потом и верхнюю куртку, оставшись в свитере, что от величины казался уютнее. Серёжа развалился на сиденье, забросив ноги на ящик с консервами, и смотрел в потолок, пытаясь выбросить тревогу из головы. А причиной её был план, что повторялся Марком уже в пятый раз.

Сначала мужчина — методично, с той особой офицерской дотошностью, от которой веяло не столько заботой, сколько привычкой выводить других, изложил порядок действий при обнаружении противника: никакого героизма и резких движений, сигнал — поднятый кулак, отход — спиной к стене, не отрывая глаз от угрозы. Дальше он предложил порядок движения: он и Серёжа впереди, Мира и Герда в середине, Лев и Влас замыкают цепь.

— Как в волчьей стае, — добавил Марк и замолчал, ожидая, что аналогия будет ясной для всех.

Но уже в следующий миг он словил их взгляды, требующие от него уточнения.

—У волков— начал он — впереди идут не вожаки, а самые опытные и выносливые — те, кто прокладывает путь, принимая на себя опасность. В середине — молодняк, старики и самки. А замыкают цепь сильнейшие — альфа-пара, — они контролируют всё сразу: тех, кто впереди, середину, и то, что остаётся позади. Так никто не выпадает из поля зрения.

— Поэтому Лев и Влас — сзади, — закончил Марк. — А мы с Серёжей идём первыми.

Влас покосился на Льва, но тот смотрел в карту, и по его лицу нельзя было понять, устраивает его такой расклад или нет.

—Если что-то идёт не так, мы все делаем ноги к чёрному ходу — подытожил Влас. — надеюсь, хозяйка в своих чертежах ничего не перепутала.

На том и порешили. Теперь, когда всё было сказано и повторено, оставалось только ждать.

— Слушайте, — начал Сережа, прозвучала его фирменная интонация, с которой обычно начинаются предложения, заканчивающиеся всеобщим стоном. — Может поиграем, раз мы тут надолго?

— Во что? — спросила Мира без особого энтузиазма. Она уже научилась распознавать его идеи на ранней стадии.

— В слова. Я называю слово, следующий должен назвать другое, что начинается на последнюю букву моего. Кто завис дольше чем на пять секунд — проиграл. — Я начинаю. Дорога.

— Арена, — отозвалась Мира, слово вылетело у неё быстрее, чем она успела подумать. Память о подпольных боях всё ещё была слишком свежей.

— Алюминий, — дополнил Влас, не отрывая глаз от горизонта.

— Йод — продолжил Сережа, наблюдая, как быстро разворачивается игра.

— Долг, — сказал Лев, глядя в карту, разложенную на коленях.

— Груз, — ответила Герда, все мысли вертелись только об одном.

— Засада, — продолжил Лев, и на этот раз их взгляды встретились.

— Авангард, — произнёс Серёжа с явным удовольствием от собственной эрудиции.

— Дозор.

— Риск.

— Командир.

— Разведка, — продолжил Серёжа, без прежнего задора. Что-то в темпе игры изменилось.

— Атака.

— Арсенал.

— Ловушка.

Серёжа перевел взгляд с одного на другого, и его лицо поменялось.

— Так, стоп, — сказал он и поднял ладонь, как регулировщик на перекрёстке. — Что за похоронный набор? Груз, засада, ловушка... Мы играем, чтобы отвлечься.

Игра рассыпалась сама собой. Они сидели в тёплой кабине, отделённые от смерти лишь слоем металла и брезента, и делали вид, что просто играют в детскую забаву, пока за горизонтом, к базе «Север-6» уже, возможно, стягивались люди Аркадия.

Серёжа, бормоча что-то про себя, отвернулся к окну, всем своим видом показывая, что его попытка разрядить обстановку была не оценена. Мира задремала, положив голову на свёрнутую куртку. Влас вёл машину, и ритм дороги сглаживал острые углы тревоги.

Лев и Герда склонились над чертежом — два единственных человека в кабине, что не умели отвлекаться, даже когда очень хотели. Её палец скользнул по пунктирной линии, уходящей вправо от основного комплекса, — туда, где темнела приписка хозяйки.

— Не жалеешь, что оставили его? — спросил Лев негромко, не отрываясь от схемы.

Герда не сразу поняла, о ком он. Но догадавшись, помедлила перед ответом.

— Он месяцами покрывал того, кто хотел меня убить. Одно доброе дело не перевешивает молчания.

— Справедливо.

 Она провела пальцем по линии шахты, прослеживая маршрут.

Лев улыбнулся и немного поддался вперед, добавляя:

— Я думаю. Захар свой аванс доверия истратил, когда покрывал Литвинова. Теперь ему придётся начинать с нуля. И то, что он остался с хозяйкой, — его шанс. Все к лучшему.

Герда собралась ответить, но вместо этого уткнулась в карту, с таким видом, будто чертёж только что открыл ей истину, упущенную всеми остальными.

Рация на приборной панели ожила с шипением. Послышался рваный треск, будто на том конце кто-то дышал слишком близко к микрофону и не мог отдышаться.

Все замерли. Влас, не отрываясь от дороги, чуть сбавил ход.

Голос хозяйки и её надсадное дыхание, как после бега, прорвалось сквозь помехи.

— ...Вектор... захвачен...слышите меня? Приём! — слова падали обрывками, как валуны с осыпающегося склона. — Аркадий здесь со своими…пшш… убили Захара.

Что-то ледяное сжалось под рёбрами у каждого. В кабине затаили дыхание. Марк схватил рацию и сжал до треска корпуса.

— Прием!  — крикнул он. — Уходите оттуда!

— Не могу. Нужно избавиться от всего. — продолжала она быстро, голос тонул в нарастающем шуме: где-то рядом с ней что-то грохотало, слышались далёкие, но отчётливые крики, топот тяжёлых ботинок по бетонному полу. — Инженеров взяли в заложники…пшш… Они минируют аэростаты.

Голос привычным отрывом приказал:

— Слушайте меня. Все. Внимательно. Что хранится на других базах под кодом, — вы должны защитить. Это важнее всего. Код — Анна. Запомнили? Анна.

Она не могла отдышаться от бега, но продолжала:

— Найдите... — снова грохот, теперь уже ближе, — консервщика. Скажите, что вы от...

Дверь на том конце грохнула с таким звуком, будто её выбили вместе с петлями. Рация взвыла помехами, прорывая чужие голоса.

— Стоять! Руки!

Металлический лязг — рация, брошенная на бетон. И сразу за этим — окончательный щелчок отключения.

Марк постучал по рации, словно она могла ожить.

— Что будем делать? — спросил Серёжа минуту спустя. Голос у него сел, превратился в хрип, но в нём не было паники.

Лев развернул общую карту, где были отмечены остальные базы сети «Гарант».

— От её знакомого плясать будем. Пока Аркадия нет, посты ослаблены, шанс заехать в город выше.

— Кого она сказала? Консервщик? Это же профессия, нет? — напомнила Мира.

— Или псевдоним, — добавила Герда, не отрываясь от карты. —  Не хотела, чтобы Аркадий понял, о ком речь. Если её слушали «консервщик» звучит как бессмыслица. Работник пищеблока. Кладовщик…

—Вот надо было ей тратить драгоценные секунды на загадки? — донеслось приглушенно из водительской кабины.

— В Радиане, — медленно начал Лев, — ходили слухи о мужчине, что может достать всё что угодно. Я слышал о нём ещё, когда ещё служил. Проблема одна — его никогда не видели.

— Консервщик, — повторила Герда. — Консервы — тот же товар. Он занимается сбытом?

— Если хозяйка знала его лично, — продолжил Лев, — это многое объясняет. Откуда она доставала информацию о Радиане.

— И как нам его найти? — спросил Серёжа. — Если его никто не видел, а у нас ни адреса, ни явки, ни, прости господи, фотографии?

— Значит, будем искать тех, кто на него работает. — подсказал Марк.

Лев повернул голову в его сторону.

— У него должна быть сеть. Люди, что передают товар из рук в руки. Сам он может не светиться, но цепочка где-то выходит.

Мира нахмурилась:

— В Радиане десятки тысяч людей. Опрашивать каждого?

— Нам нужны места, где контрабанда неизбежна. Рынки. Пункты обмена. Подпольные арены. — объяснил мужчина.

— Арена, — повторил Серёжа, и лицо его озарилось той самой догадкой, которая обычно предшествовала гениальному плану, либо полной катастрофе. — Основатель арены, помните? Тощий мужик за двумя громилами.

Серёжа аж привстал на сиденье, забыв про ящик с консервами.

— Я уверен, основатель тоже в этом. Ставки, еда, оружие — всё через него.

Влас, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— С какой стати ему делиться связями?

— А то, что он в штаны наложил, при виде Льва? — возразил Серёжа.

— Страх не покупает доверия, — сказал Лев, не поднимая головы от карты. —Бывает, одноразовую информацию, часто — ложную. К тому же, мы в розыске.

— И чем нам с ним торговаться? —  добавила Герда.

Все посмотрели на Льва.

— У нас есть информация о базах, в частности. О «Векторе» и что Аркадий сейчас не в городе. Всё это — товар. А основатель — делец, что понимает только один язык.

— Прибыль, — шепнула она.

— Именно. Не будем просить об услуге. Предложим сделку.

Лев задумчиво постучал пальцем по карте.

— Есть ещё вариант. Слухи.

— В каком смысле? — спросила Мира.

—  Мы возвращаемся в Радиан под видом гражданских. Заходим на Экватор. Проходим по рынкам и очередям, интересуемся.

— Значит, — подытожил Марк, впервые за долгое время отрываясь от молчаливого созерцания горизонта, — у нас два пути. Первый: через арену и её основателя. Второй: через улицу и слухи. Один быстрее, другой надёжнее.

— А если совместить? — предложила Герда. — Разделимся. Лев, Влас и Марк идете на арену. Мы с Серёжей и Мирой на рынки Экватора, задаём вопросы. Встречаемся через сутки и сравниваем, кто что узнал.

Лев покачал головой:

— Разделяться в городе, где за нас назначена награда — так себе идея.

— А что делать? Ждать, пока Аркадий вернётся в Радиан и закрутит гайки так, что мы вообще не выйдем, — парировала она.

Повисла пауза. Влас смотрел на дорогу, прикидывая риски. Серёжа, кажется, уже мысленно репетировал свою роль подпольного дилера. Мира нервно кусала губу.

— Хорошо, — сказал Лев наконец. — Но без героизма. Не светимся, при малейшей опасности — уходим. Встречаемся через двенадцать часов. Если за это время никто ничего не найдёт — придумаем другой план.

— Договорились, — кивнула Герда.

Серёжа выдохнул и откинулся на спинку.

— Ну вот. Всего-то делов: найти инкогнито, в городе, где нас могут повесить за сам факт существования. Раз плюнуть.

— Ты же хотел приключений, — напомнил Влас.

— Ну да, приключений, а не самоубийства.

Вездеход катил дальше, и снег за окном становился плотнее, ближе — будто сама тундра напоминала: до цели ещё далеко, а любой план хорош ровно до тех пор, пока реальность не внесёт свои поправки.

Они въехали в Радиан без шума.

На КПП горела всего одна лампа из трёх. Часовой дремал, привалившись спиной к стене будки, автомат лежал на коленях, как забытая игрушка. Второй охранник сидел внутри, задрав ноги на стол, и лениво выковыривал остатки содержимого из жестяной банки. На звук мотора он поднял голову, посмотрел на вездеход сквозь стекло — и отвернулся. Философия проста как мир. Незачем суетиться. Холодно. Начальства нет. Лишних вопросов не задашь — проблем не получишь.

Лев сбавил ход ровно настолько, чтобы не вызвать подозрений, и вездеход проскользнул мимо будки, как призрак. Автомат на коленях у спящего часового чуть сполз в сторону, но тот даже не пошевелился. Вездеход покатил по Периферии.

 На окраине, никогда не было красиво. Скорее, по родному привычно — облупленные стены, заколоченные окна, редкие фигуры в серых куртках, шарахающиеся в подворотни при звуке мотора. Теперь же улицы казались покинутыми. Как бывает покинуто тело, из которого ушла жизнь. Та же форма и очертания — но что-то незримое исчезло, оставив оболочку.

Герда выключила свет в кабине, чтобы стёкла не бликовали, и прижалась лицом к холодному окну. Сгоревшие дома стояли вдоль дороги, как надгробия. Их стало больше, чем она помнила. Целые улицы, превращённые в чёрные рёбра, торчащие из снега. Огонь здесь прошёл недавно и снег ещё не успел укрыть пепелища своей лицемерной белизной. Обгоревшие балки, скрученные жаром в неестественные позы, напоминали застывших в агонии зверей. Кое-где из сугробов торчали предметы обихода — то, что не успело сгореть: детский ботинок, покорёженная кастрюля, рамка для фотографии с лопнувшим стеклом.

Она вспомнила единственный сгоревший дом, что тогда был чудовищным исключением. Нарушение порядка, стало самим порядком. Счёт шёл не на дома — на кварталы.

В одном из пепелищ ещё теплился дымок — тонкая струйка, поднимающаяся к серому небу. Герда поймала себя на мысли, что смотрит на всё равнодушно. Душа, как и тело, имеет свой предел чувствительности. После определённого порога боль притупляется.

Вездеход замедлился у поворота, за которым начиналась улица Марии.

Влас первым заметил что-то не то. Он сбросил газ, и машина остановилась, не доезжая до угла.

— Подойдите, — сказал он негромко.

Все протиснулись к кабине водителя. Марк остался сзади, но подался вперёд, положив руку на спинку сиденья.

Влас смотрел прямо перед собой.

— Это не тот дом. Да?

Сквозь лобовое стекло, за пеленой морозного пара, поднимающегося от капота, показался чёрный остов. Просевший внутрь себя, с пустыми глазницами окон и провалившейся крышей. Печная труба торчала из груды обугленных балок — единственное, что уцелело, — и казалась памятником, поставленным над братской могилой.

Теперь здесь не было ничего. Только снег, начавший заметать пепелище, да ветер, гуляющий в пустых проёмах.

— Это он, — прошептала Мира.

— Ты не знаешь наверняка, — возразил Серёжа. — Тут все дома одинаковые.

— Вон там, — перебила его Мира. Она показала пальцем на обочину.

Из сугроба торчал почтовый ящик с номером семнадцать.

В груди стало тесно. Герда, первой сдёрнула куртку с крючка. Остальные спешно зашевелились следом. Влас заглушил двигатель. Они вышли в мороз и побежали к пепелищу.

Влас первым шагнул внутрь. Половицы провалились. Он осторожно переступал по обугленным балкам, но становился почти сразу, выругавшись сквозь зубы. Серёжа, шедший следом, налетел на его плечо.

— Не смотрите, — громко сказал он, но поздно.

Тела лежали у задней стены, там, где раньше стояла печь. Они сгрудились вместе — видимо, пытались укрыться от огня, прижимались друг к другу, как делали каждую ночь при жизни. Огонь настиг их там. Пламя скрутило их в неестественные позы, обуглило кожу, оставив лишь тёмную корку на костях.

Четыре женщины. Четверо мужчин.

Герда узнала их по обрывкам одежды. Вот вторая пара, и третья, и четвёртая.

Влас обошёл пепелище по кругу, молча пересчитывая. Остановился.

— Здесь только они?

— Проверь ещё раз, — ответил Сережа.

Они разошлись по пепелищу. Влас прочёсывал дальний угол, где раньше была кладовка Марии. Под обугленными досками нашёл только оплавленные банки из-под консервов и покорёженный таз для стирки. Никаких останков. Серёжа обшаривал центр дома — то место, где стоял обеденный стол. Пол здесь прогорел насквозь, и ему пришлось спрыгнуть в подпол. Он шарил там в темноте, но кроме крысиных костей и ржавого ведра ничего не нашёл.

Мира искала у того, что осталось от детского угла. Занавески, отделявшей его от общей комнаты, больше не было. Лев осматривал периметр — там, где снег уже начал заметать следы. Никаких отпечатков, ведущих прочь от дома и признаков борьбы снаружи. Только старая колея от вездехода, почти занесённая позёмкой. Герда вернулась к телам и заставила себя пересчитать их снова.

Детских не было. Женщины лежали без детей.

«Они бы были при ней»

Герда выпрямилась.

— Их увели.

Влас вылез из подпола, отряхивая снег с колен.

— Пусто. Никого.

— Аркадий забрал, — сказала она вслух то, о чём думали все. — До пожара.

Ветер прошёлся по пепелищу, поднял облако серой золы.

— Надо похоронить, — прошептала Мира.

Земля промёрзла на два метра вглубь. Похоронить — значило просто засыпать снегом. Но даже это было лучше, чем оставить так. Влас первым наклонился и начал сгребать снег. Остальные присоединились, работая чем придется. Через полчаса восемь тел исчезли под белым холмом. Первый же буран разнесёт всех по тундре. Но сейчас это было всё, что они могли сделать.

Решение отправиться на арену они приняли быстро. Времени на поиски через рынки и очереди не оставалось.

 «Если основатель арены связан с теневым бизнесом Радиана, может ли он сам быть консервщиком?»

Неизвестно, где начиналась цепочка, но Лев был единственным, кто способен ухватить её за край.

Вездеход оставили в развалинах старого цеха на границе Экватора. Место глухое, Марк наготове, остался в машине. К зданию бывшего холодильного цеха шли теми же переулками, что и месяцы назад. Герда узнавала дорогу: ржавые цистерны, покосившийся забор, проём разбитых ворот. Снег занёс старые следы, но кислый запах арены остался.

Внутри почти ничего не изменилось.

Тот же бетонный пятак, огороженный автомобильными шинами и натянутыми тросами. Факелы, бросающие дрожащий свет на лица зрителей и борцов. Воздух наэлектризован предвкушением. В дальнем конце зала выкрикивали ставки.

Громилы у входа узнали Льва мгновенно.

Широкий, с бритой головой и шрамом через бровь, — шагнул вперёд, загораживая проход. Второй, поменьше, но с татуированными костяшками, зашёл сбоку, отрезая путь к отступлению.

— О, гляди-ка, — протянул бритый, и его голос прозвучал почти дружелюбно. — Знакомое лицо.

Он положил тяжёлую ладонь на плечо Льву и начал обыскивать без лишних церемоний. Прошелся по карманам куртки, поясу и бокам. Татуированный в это время не сводил глаз с остальных.

Мужчина, нащупав кобуру под курткой, цокнул в бок.

— Невежливо, мы тут люди мирные, игрушка побудет у меня.

Он перевёл взгляд с Льва на парней и девушек за их плечами. Секунда — и тень пробежала по его лицу, сменившись кривой усмешкой.

— А-а-а! Это, ж те самые. Ну, которых мы как мышей в нору затолкали. Сидели там, тряслись.

— А этот, — бритый перевёл палец на Власа, — орал как девчонка, только людей рядом смущал. — «Выпустите! Не трогайте её!» — передразнил он высоким, сюсюкающим голосом и сплюнул на бетон. — Герой, мать твою.

Он не договорил — его прервал собственный смех.

— Ну и дела. Кто ж знал, что ещё живы. — выдавил бритый, утирая рот ладонью.

— Они со мной. — сказал Лев, стараясь не нарваться.

Татуированный шагнул к Власу, намереваясь обыскать.

— Все? — уточнил он, кивая на группу.

— Да — подтвердил Лев.

Громила переглянулся с напарником. Татуированный пожал плечами.

Влас резким движением вытащил ТТ из-за пояса, держа за рукоять, — и направил громиле в грудь.

Бритый осёкся. Ухмылка сползла с его лица мгновенно, как снег с покатой крыши. Другой уже потянулся к своему оружию. Мгновение — и Влас улыбнувшись, перехватил пистолет за дуло, небрежно подкинув его мужчине. Тот поймал двумя руками, едва не выронив.

Напарник за его спиной кашлянул, напоминая о себе. Бритый хотел сказать хоть что-то, чтобы вернуть себе вес, — но промолчал.

— Проходите, — сказал он тише и мотнул головой в сторону закутка за ящиками.

Ребята вошли, предварительно постучав по деревянному косяку — дверью это назвать было трудно. Основатель поднял на них мутные, слезящиеся глаза.

— А, — выдохнул он, узнав Льва. — Всё-таки вернулся.

Мужчина сидел за столом в закутке за грудой ящиков, и дышал, будто его одолела болезнь. Лампа под жестяным абажуром бросала жёлтый свет на его лицо, оно казалось неестественно багровым. На висках выступила испарина. Пальцы, лежавшие на столешнице, мелко подрагивали.

Лев шагнул вперёд, скучающе оглядывая закуток.

— Неважно выглядишь, — заметил он без особого сочувствия. — Болеешь?

— Ты не вовремя. — коротко ответил основатель и осёкся. Его грудь быстро вздымалась.

Мира наклонилась к Серёже и зашептала, едва шевеля губами:

— Ты видишь его лицо? Дышит, как загнанный. Лихорадка и сюда добралась.

— У тебя не лучше была. — так же тихо ответил Серёжа.

Она не успела ничего сказать, как основатель вдруг издал судорожный выдох, и рука его скользнула под стол. Пальцы погладили кого-то, — скрытого от посторонних глаз.

— Тише, — прошептал он, обращаясь явно не к вошедшим.

Повисла неловкая пауза. Лев приподнял брови. Герда переглянулась с Власом. Следом из-под стола показалась светлая, растрепанная макушка. Девушка, совсем молодая игриво приподнялась, усаживаясь на край деревянной столешницы.

— Котёнок, — протянула она, и провела пальцем по его груди— почему ты так быстро закончил? Гости пришли — и всё? Или тебе так понравился вон тот? — Она кивнула на Льва и ехидно улыбнулась, прикрывая рот.

— Заткнись, — прошипел он, не поднимая головы.

Девушка поправила локоны, оглядела вошедших без тени смущения.

— Нам нужно лицо, — продолжил Лев, когда тишина затянулась. — Что держит теневой рынок. Консервщик.

Основатель удивленно поднял голову.

— Консервщик, — повторил он и коротко рассмеялся — смех вышел коротким, похожим на кашель. — С каждым разом задача всё сложнее, а, Лев? Что дальше? Ключи от Ядра? Или, может, голову Аркадия на медиум прожарке?

— Ты знаешь всех. Это твой бизнес.

Основатель, отсмеявшись, вытер губы ладонью и покачал головой:

— Мой бизнес — арена. — Мужчина откинулся на спинку стула, тот жалобно скрипнул под его весом. — А всё остальное — так, слухи. Но допустим. Что взамен?

Лев помолчал.

— Что ты хочешь?

Основатель вдохнул глубже, позволяя кислороду добраться до мозга — туда, где последние несколько минут царила сплошная неразбериха.

— Услугу, — сказал он наконец. — Не сейчас. Когда придёт время — я напомню. Ты и твои люди её окажут.

— Какого рода?

— Понятия не имею. — Основатель слабо усмехнулся. — Сейчас ты хочешь найти консервщика, а я — единственный, кто может подсказать, да? Таков рынок.

Ребята переглянулись между собой, мысленно делясь тем, к чему их позже могут принудить. Лев выдержал паузу и предложил:

— Она будет касаться только меня.

Основатель пожал плечами.

— Можно и так. Какая информация, такая и услуга. Хочешь отдуваться один — твоё дело. Но учти: цена будет соответствовать.

Он сделал паузу — ровно настолько, чтобы смысл сказанного просочился в воздух и осел на плечах Льва невидимым грузом. Но силовик продолжил стоять на своем.

— Где его найти?

Основатель потянулся к ящику стола, достав, лист бумаги быстро чиркнул адрес.

— Старый консервный склад. Промзона, квадрат семь. Там, где раньше хранили рыбные консервы.

Незнакомка заскучала почти сразу, когда разговор перешел в другое русло. Взгляд её продолжал ласкать Власа. Она сложила губы трубочкой и послала ему воздушный поцелуй. Парень перехватил его взглядом и отвернулся с плохо скрытым отвращением. Девушка тихо рассмеялась — кажется, решила, что смутила парня.

Лев взял листок и, не разворачивая, сунул в карман.

— Ты знаешь, где меня искать.

— О да, — ответил основатель, и в его голосе на секунду прорезалось что-то от прежнего дельца.

Она сползла со стола, поправила декольте и лениво двинулась вдоль закутка к Власу. Он почувствовал это раньше, чем увидел. И теперь стоял, скрестив руки на груди, стараясь, игнорировать

«Она явно привыкла получать от жизни всё»

Герда поймала её намеренье раньше, чем оно достигло цели. И резко повернула голову к Мире.  Послала короткий обмен: она кивнула вбок — мол, отойди на пару шагов. Подруга поняла без слов и освободила пространство. Блондинка остановилась в шаге от него. Протянула руку, чтобы коснуться его подбородка и повернуть лицо к себе.

Он шагнул в сторону, уходя от протянутой руки, заставляя незнакомку двинулась следом. Ведомая скорее азартом, чем желанием, — она тут же споткнулась.

Герда убрала ногу так же незаметно, как и выставила. Блондинка пролетела вперёд, не ожидая препятствия и врезалась лицом в бетонную стену.

— Ах ты... — Она резко обернулась, прижимая ладонь к разбитой губе. Глаза её вспыхнули, без прежней игривости— Ты! Ты это сделала!

Герда посмотрела на неё с тем же спокойным выражением, с каким смотрела весь вечер, и чуть склонила голову к плечу.

— Сделала что?

Блондинка открыла рот, но слов не нашлось. Тогда она резко развернулась к основателю, указывая пальцем на обидчицу.

—  Ты видел? Она меня ударила! Сделай что-нибудь! Пусть охрана их...

Мужчина поднял на неё уставшие глаза. И тяжело вздохнул. Перевёл взгляд на ребят и махнул рукой. Жест вышел почти отеческим, и означал: «Сама нарвалась».

— Идите, — сказал он и кивнул на дверь.

Блондинка замерла, рот приоткрылся. Но основатель уже отвернулся, перебирая бумаги на столе, и всем своим видом показывал, что аудиенция окончена.

Ребята не заставили себя ждать. Лев первым шагнул к выходу, за ним — остальные. Они шли обратно теми же переулками. Серёжа с Мирой и Львом, вполголоса обсуждали адрес, квадрат семь, старый консервный склад. Никто не заметил, как Влас и Герда чуть отстали. Она шла, засунув руки в карманы, и смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться.

— Подножка, — произнёс Влас задумчиво, глядя в серое небо. — Грязный прием. Где научилась?

Герда не обернулась.

«Ну начинается…»

— И часто ты его применяешь? Или только когда кто-то покушается на...

Он сделал паузу и неловко добавил:

— ...на твою территорию?

Она повернула голову, как поворачивается башня старого танка, наводя орудие.

— Общество офицеров на тебя плохо влияет.

— Только не говори, что я ошибся — сказал он негромко, когда остальные отошли на достаточное расстояние. — ты ревновала?

Герда сузила глаза, но он уже смотрел на неё, мысленно, подтверждая:

 «да, именно это я собирался сказать.»

— А ты чего остолбенел? Воздушный поцелуй — и поплыл. Ждал, может, второго?

Влас ответил серьезно:

— Если только от тебя.

— Посмотрим — она прибавила шаг, стараясь догнать остальных. Ему ничего не оставалось, как идти следом.

Ветер перестал задувать в лицо, а земля так и грозилась провалиться, образовав новый разлом. И на этот раз, она была не против в него провалиться.

Глава 2 Ласточки

Марк открыл дверь, приглашая внутрь. Печка работала на малых оборотах, но разница температур ощущалась в разы. Спор разгорелся, едва они расселись по местам.

— Едем сейчас, — сказал Марк, разворачивая листок с адресом. — Пока посты пустые.

— Поддерживаю, — кивнул Влас. — Каждый час, что мы тратим на раздумья, работает на него.

— Мы пожеванные! — возмутилась Мира. Голос был усталый, от того более убедительный. — Вы представляете, что будет, если мы заявимся туда без разведки?

— Она права, — поддержала Герда. — Даже сбежать не сможем. Влас после дороги едва руль держит. Серёжа вообще спит с открытыми глазами. А если придётся отстреливаться?

— Я не сплю, — возразил Серёжа. — Я медитирую.

— Ты храпел, — сказала Мира.

Лев, сидевший молча, наконец подал голос:

— Да…мы не в том состоянии, чтобы соваться неизвестно куда. Нам нужно хотя бы несколько часов отдыха. И точка отхода на случай, если что пойдёт не так.

— А что, есть что на примете? — спросил Марк.

Лев развернул карту, поводил пальцем по квадратам.

— А ты уже забыл, где мы проходили? — он ткнул в точку на границе промзоны, повернувшись к ребятам. — Старый гаражный комплекс. Там десятки боксов, половина пустует. Можно загнать вездеход внутрь. Пространство для маневра есть. Будет куда отступать.

— А печка там есть? — спросил Серёжа. — И чем топить? Будем греться как стадо баранов о ржавые ворота?

— Дровами, — ответил Лев. — Думаю там есть буржуйка. Разберём пару старых поддонов, их там навалом.

— Поддоны? — переспросила Герда. — Откуда?

— И почему они пустуют? — добавила Мира. — Целый гаражный комплекс с деревянными поддонами — и никого?

—  Туда никто из гражданских не суётся, после сумеречников. — начал Лев. — В боксах прятались беглые. Стража устроила облаву — человек девять выволокли на площадь, остальные разбежались по тундре. С тех пор место считается нечистым.

— Нечистым? — переспросил Серёжа. — В смысле, как призраки?

— Почти — если там увидят, могут подумать, что ты один из них, — пояснил Марк, вспоминая облаву. — Или что ты пришёл за чужими вещами. За укрывательство сумеречников или присвоение их имущества — казнь. Без разбирательств.

— А мы? — уточнила Мира.

— Мы уже в розыске, — сказал Марк. — Одним подозрением больше, меньше — разницы нет.

— Удобно, — заметил Влас. — Быть вне закона имеет свои плюсы.

— Может, останемся в вездеходе? — предложила Мира. — Тут теплее. И если нас найдут, мы сразу сможем отъехать, без суеты.

Марк покачал головой:

— Нельзя. Держать двигатель всю ночь на холостых — значит угробить его до рассвета. Солярка горит не полностью, свечи заливает, масло разжижается. Так мы не то, что до консервщика — до угла не доедем. Машину надо глушить.

Серёжа вздохнул, представив предстоящую ночёвку, но спорить не стал. Власа ещё не устраивало, в голове он перебирал возможные, масштабные последствия короткого перевала. Однако Герда поймала его взгляд и покачала головой, заставив его недовольно откинулся на спинку сиденья.

— Гараж так гараж.

— Вот и славно, — подытожил Сережа, устраиваясь поудобнее на своём ящике с консервами.

Гаражный комплекс встретил их рядами одинаковых железных ворот, что тянулись вдоль обледенелой дороги. Снег здесь лежал нетронутый.

— Заезжай в крайний, — сказал Лев. — Если что — ближе к выезду.

Влас подогнал вездеход к воротам, Марк спрыгнул и с натугой отворил створку. Она упиралась в слежавшийся снег, и мужчине пришлось налечь плечом, чтобы сдвинуть её с места. Когда она наконец встала на место, Лев осветил фонарём дорогу позади.

— А выезда-то и нет, — заметил он.

Снег здесь не чистили, с момента облавы. Сугроб намело почти в половину человеческого роста — плотный, слежавшийся, он перегораживал выезд из бокса надёжнее любых ворот. Вездеход, конечно, пробьёт, но не сразу и шумно.

— Ну и пусть лежит. — бросил Марк. — Сугроб — как печать: никто не подумает, что внутри люди.

Машина вползла внутрь, и ворота сразу же закрыли, отсекая серый свет.

Внутри было не теплее, чем снаружи, — но спасало от ветра. Луч фонаря выхватил голые бетонные стены, ржавый верстак в углу и груду поддонов, сложенных у дальней стены. Что складировали тут раньше, но с тех пор так не тронули.

Шум заполнила работа. Серёжа и Влас разбирали поддоны — выламывали доски, выдирали гвозди, складывали дрова в охапки. Лев осматривал старую буржуйку с потрескавшейся трубой, уходящей в стену, оценивая её безопасность использования. Убедившись, он прочистил зольник и проверил тягу.

Герда и Мира расставляли доски вокруг печки, сооружая что-то вроде настила, чтобы не сидеть на бетоне. Спальники разложили сверху — получилось приемлемо.

Марк развёл огонь. Бумага, найденная в бардачке, щепки, доски побольше — и через пару минут в буржуйке уже разрослось пламя, заставляя всех двинуться ближе.

Серёжа водрузил на печку банки консервов. Девушки протянули озябшие руки к огню. Лев присел на корточки у верстака и снова развернул карту. Марк стоял у ворот, прислушиваясь к завыванию ветра снаружи.

Влас сел рядом с Гердой. Их плечи соприкоснулись — без неловкости иди подтекста, просто места было мало, а тепла хотелось обоим.

— Ну вот, — сказал Серёжа, помешивая консервы. — Почти как дома.

Напряжение, висевшее в воздухе последние часы, чуть ослабло. Буржуйка гудела, консервы отдавали мясом, и на несколько часов можно было просто ничего не делать.

Герда отсела чуть дальше от огня. За много дней совместного досуга, захотелось уединиться. Она достала из рюкзака дневник с потрёпанной обложкой, значительно, распухший от заметок. Оставалось всего несколько чистых листов в самом конце. Скоро негде будет писать.

Страшная мысль отозвалась в ней неожиданно остро. Не практичным соображением, а более глубоким. Она вспомнила тот вечер в общем зале «Вектора»: догорающие свечи, покрывала на полу, Ингу и три карты, выложенные перед ней: Башня. Спасение. Смерть.

«Может, это все страницы, что я успею заполнить.».

«Слишком много дел до смерти. Впереди встреча с консервщиком, пропавшая Мария с двойней, поручение хозяйки.»

— и…

«Влас?»

Она поймала себя на том, что поглядывает за ним. Парень сидел у буржуйки, скрестив ноги, и старательно чистил ТТ. Его пальцы двигались брезгливо — он тщательно тёр рукоять тряпкой. Она заметила, как он морщится, разглядывая ствол на свету, и улыбнулась. Неизвестно, что тот громила с ним делал. Влас, видимо, предполагал худшее.

«Почему я вообще думаю о нём так…»

Она перелистала дневник почти к началу — туда, где записи были сделаны ещё до всего этого. Остановилась на странице, которую не открывала, с момента написания.

Почерк значительно изменился. Из размашистого желающего выплеснуть всё разом, до —мелкого, экономящего место. По всей странице — круглые, пожелтевшие пятна. Девушка провела пальцем по одному из них. Бумага в этом месте стала деформированной. Интересно, сколько времени нужно, чтобы слеза высохла? А то, что внутри?

Герда начала читать про себя.

«Не он, так кто-то другой. Не сейчас, так потом. Люди всегда уходят. Вопрос времени. Я больше не хочу ждать, когда следующий решит, что я недостаточно хороша. Не хочу смотреть в чужие глаза и гадать: когда же он разочаруется? Устала от всех, кто играет в заботу. Никто не будет возиться с настоящей мной. Я не вписываюсь. Ну и пусть. Уеду и сотру из памяти язык, на котором они говорят. Выучу чужой и перестану понимать всех, кого знала. Тогда они не смогут сделать вид, что я им дорога.»

Она закрыла дневник. Человек, в котором она нуждалась больше всего, научил её больше ни в ком не нуждаться.

«Разве можно иначе?»

В буржуйке треснуло полено. Искры взметнулись к потолку и погасли.

Герда сунула дневник обратно в рюкзак и вернулась к остальным. Она села с краю, поближе к огню, и потянулась к котелку с водой — заварить чай для всех. Руки занялись делом, а глаза скользнули в сторону.

Серёжа с энтузиазмом рассказывал Мире о своем прошлом. Та слушала, подперев щёку ладонью, и в ней не ощущалось привычного скепсиса. Он запнулся на полуслове — и Мира, не прерывая его, легонько провела пальцем по его губе, убирая невидимую соринку. Жест вышел таким естественным, что Герда удивленно задержала дыхание.

Мира придвинулась ближе. Её плечо легло к нему, рука к щеке, не требующей объяснений интимностью. Они сидели так, будто давно перестали стесняться друг друга.

Герда учтиво отвернулась. Сосредоточенно заварила чай и разлила кипяток по кружкам. И обернулась как раз в тот момент, когда Мира запустила пальцы в рыжие волосы парня, чуть оттянула их назад, поцеловав его в губы. Руки дрогнули, горячий чай плеснулся на пальцы.

Она молча поставила кружки перед Серёжей и Мирой.

— О, ты сделала нам чай? Спасибо! — Мира наконец оторвалась от Серёжи и потянулась к кружке. Щёки у неё горели, глаза сияли.

— Я вам, кажется, помешала, — сухо заметила Герда, опускаясь на свой спальник.

— Ни капли, — ответил Серёжа, принимая вторую кружку — Мы как раз закончили. На сегодня.

Мира пихнула его локтем. Влас, сидевший напротив, подвинулся, освобождая место. Так они и расселись вчетвером вокруг буржуйки: Серёжа и Мира — плечом к плечу, Влас — напротив, Герда — с краю, поджав ноги. Лев и Марк остались поодаль — то ли из такта, или потому что им действительно нужно было обсудить завтрашний маршрут.

Герда с минуту грела ладони о кружку и не выдержав, спросила:

— Когда вы успели?

Они переглянулись. Сережа пожал плечами и отхлебнул чай, позволив подруге начать:

— Перед отъездом из «Вектора» мы тогда... ну, ты помнишь. Все собирали вещи, проверяли снаряжение. И я вдруг поняла: если не скажу сейчас, может не быть никакого завтра.

— Я рад, что ты сказала первая, — произнёс он тихо. — Я бы, наверное, ещё месяц собирался.

Герда сделала глоток. Чай обжег небо, но она не придала значение. Она смотрела на подругу, что незаметно перебирала пальцами край Серёжиного рукава, тот сидел чуть прямее обычного. Рядом с Мирой он становился взрослее.

— Хорошо, — сказала Герда и снова глотнула чай.

«Если тучи разойдутся и все закончится, они скрепят любовь в загсе. Им подходит. Я не представляю, как люди решаются на такое — пообещать кому-то свою жизнь и не ошибиться. Не уверена, что вообще способна на это.»

Герда поставила кружку на край спальника, дотянулась до своего рюкзака и долго рылась в боковом кармашке — там, где хранила самые ненужные вещи. Достала маленький тканевый свёрток, перетянутый красной лентой, и молча положила его между Мирой и Серёжей.

— Что это?

— Откройте.

Мира развернула ткань. На ладони у неё оказались две брошки — серебряные ласточки с распахнутыми крыльями. Старая работа, ручная: у каждой было чуть разное выражение, и в свете буржуйки казалось, что они вот-вот вспорхнут.

— Они, правда, не парные — начала Герда. — Вообще-то я купила одну. Просто она мне так понравилась, что я взяла вторую — на случай, если первая потеряется.

Она помолчала, глядя на двух серебряных ласточек в руках у подруги.

Мира подняла глаза — они заблестели от влаги и отливали желтым светом.

— Герда, спасибо…это… — начала она, но та уже взяла кружку и сделала глоток.

— Чай стынет, — перебила она.

Серёжа взял одну ласточку, повертел в пальцах — как хрупкую реликвию, — и приколол к вороту Миры. Вторую она сама прикрепила ему на куртку. Они сидели — двое уставших людей с серебряными птицами на груди, — и в этом было что-то такое правильное, такое неожиданно красивое.

— И ты будешь тётей наших с Серёжей детей.

Серёжа поперхнулся слюной. Закашлялся — громко, с надрывом, хватаясь за горло и расплёскивая остатки чая на спальник.

— Каких... — прохрипел он, вытирая подбородок. — Каких детей? Мы же только что... я ещё даже не... ты вообще...

— А что такого? — Мира обернулась к нему, в её глазах плясали искры. — Ты против?

— Я не против! Просто... я не подумал так далеко. Получается, осталось лишь свить гнездо.

Она прикрыла глаза и поднялась. Собрала пустые кружки. Влас посмотрел на неё дольше обычного — без слов спрашивая: «Всё точно в порядке?»

В углу, где свет от буржуйки уже не достигал бетонных стен, показался силуэт. Что просто сидел, привалившись спиной к холодной кладке, его плечи вздрагивали. Звука не было — только это движение, ритмичное и тихое, как у ребёнка, что плачет беззвучно, потому что боится, что его услышат. Но кажется никто кроме неё не обращал на него внимание.

Герда узнала его раньше, чем поняла, кто это. Рефлексы сработали быстрее памяти: холодок между лопаток, сухость во рту, теплые пальцы, тяжесть шила в правой ладони. Мародер.

«Ты мне уже как родной»

 Неприкаянно блуждавшая душа, высвободившись из тела, привязалась к ней.

«Он плачет, потому что я жива, а он нет.»

Мысль пришла ниоткуда и встала на место, как ключ в замок. Все оказалось не игрой уставшего разума.

 «Карта смерти — это не всегда про тебя».

Он сидел у стены, обхватив колени руками, будто у него только что отняли всё, что у него было. Она смотрела, как грязные пальцы впиваются в рукава куртки — с тёмным пятном, куда вошло шило. Кровь всё ещё сочилась оттуда, окрашивая бетонный пол.

«Не дави на жалость. Я тоже в паршивом состоянии.»

Когда он поднял голову.

Глаза их встретились. Зрачки замерли на ней и застыли, плач оборвался. Багровый свет разлился по белкам, заполнил радужку, как у куклы, внутри которой зажгли лампу.

Рот его приоткрылся в улыбке, демонстрируя пустую, чёрную яму.

Мгновение, и он растворился.

Только на бетонном полу осталось тёмное пятно. Герда наклонилась, чтобы рассмотреть его, но оно оказалось просто водой от растаявшего снега.

Она выпрямилась и сжала дрожащие пальцы плотнее, не давая кружкам биться друг об друга. От буржуйки пахло дымом и тёплым металлом. Влас что-то говорил Серёже, и тот смеялся. Мира поправляла ласточку на вороте. Никто ничего не заметил.

«Даже призрак ушел от меня»

Перед сном они договорились быстро о карауле: первым заступил Лев, за ним — остальные. Герда должна была проснуться последней, перед самым рассветом, когда холод особенно зол и одинок. Впервые за много ночей она спала без снов. Их поглотила темнота, глубокая и милосердная.

Под утро её разбудил шорох.

Мира быстро потрясла её за плечо.

— Патруль, — тихо шепнула Мира в ухо. — Снаружи.

Герда села мгновенно, сбросив остатки сна, как мокрую одежду. Буржуйка почти догорела, только угли ещё рдели алым. В полумраке: Влас уже натягивал куртку, Серёжа запихивал спальники в машину, двигаясь быстро и почти бесшумно. Лев стоял у самых ворот, прижавшись ухом к холодному металлу. Марк — рядом, с пистолетом в опущенной руке.

Снаружи доносились громкие голоса.

— ...приказ проверить каждый. Каждый, ты понял? Если эти шестеро просочились в город, они где-то тут. Не в центре же.

— Да знаю я. Только гаражи эти пустые, как башка твоя. Тут со времён облавы ни души.

— А снег? Видишь? У этого крайнего примят.

Тишина. Потом тот же голос — ближе:

— Открывай.

Лев отступил от ворот, повернулся к остальным.

— Заводи, — шепнул он Марку — Тихо. Без фар. Выезжаем через задний пролёт.

Ключ провернулся, двигатель ожил — низкий, утробный гул, который в тишине гаража оглушил пространство.

— Слышал?

— Что?

— Мотор. Внутри кто-то есть. Открывай, мать твою!

В ворота ударили. Тяжёлый кулак, потом приклад. Металл загудел.

Мира нырнула первой. За ней — Серёжа, с рюкзаками в обеих руках. Влас схватил Герду за локоть, подталкивая к машине, и тут же выхватил пистолет, прикрывая отход.

Ворота задрожали. С той стороны уже орали. Металлический засов попытались сбить снаружи.

Вездеход взревел. Марк выжал газ, вездеход, лязгнув рамой о бетонный порог, вылетел через задний пролом в серую предрассветную муть. Снег взорвался фонтаном из-под колёс. Влас запрыгнул в открытый кузов и захлопнул дверь.

Позади, в клубах снежной пыли, остался гаражный комплекс и несколько фигур в серых куртках, которые что-то кричали и стреляли вслед. Пули взвизгнули о металл — одна, вторая — но вездеход уже набрал скорость, виляя между сугробами и ржавыми остовами машин.

— Все целы? — крикнул Лев, оборачиваясь.

— Да!

— Куда едем?

— Куда угодно! Подальше отсюда.

Марк выкрутил руль, уводя вездеход в лабиринт промзоны. Патрульные остались у гаража, перекрикиваясь и, кажется, вызывая подкрепление.

Утренний свет, серый и негреющий, заливал кабину. Мира тяжело дышала, привалившись к сидению. Влас, всё ещё сжимавший пистолет, медленно опустил руку и вскоре перехватил управление. Герда смотрела в заднее окно на удаляющийся гаражный комплекс, пока тот не превратился в пятно.

— Консервный склад, — сказал Марк— Другого варианта нет.

Вездеход мчался через промзону, подскакивая на ухабах. Герда смотрела вдаль — без цели, за окном было лучше, чем в собственной голове. Серые коробки цехов, ржавые трубы, покосившиеся столбы. Герда смотрела в окно и вспомнила о Марии.

«Если она с двойней не погибли — а детских черепов в пепелище не было, — значит, Аркадий всё-таки забрал их. Увёз до пожара. А если так, то они где-то в Ядре. Или на границе между Экватором и Ядром, куда селят тех, кого ещё не решили, куда определить».

Мысль оформилась быстро, но она не спешила делиться ею вслух. Вместо этого она подалась вперёд, к водительскому сиденью, и тронула Власа за плечо.

— Прокатись по границе между Экватором и Ядром. Там, где старая трамвайная линия. Сделай крюк.

Влас обернулся.

— Ты что-то видела?

— Нет. Просто… кое-что любопытно.

Он обернулся к Марку и Льву, те коротко дали согласие. И, не спрашивая больше, выкрутил руль. Вездеход сменил курс и покатил вдоль ржавых рельсов, уходящих в серую мглу. И правда, через пару минут в окне она заметила знакомый силуэт.

Женщина шла вдоль стены старого пакгауза. Походкой чуть враскачку. Она была укутана в тёмный платок, и лица не разобрать, но Герда узнала её раньше, чем осознала. По тому, как она ставила ногу, держала плечи. Как поправляла край платка — точь-в-точь как перед печью, помешивая похлёбку.

— Стой! — крикнула она, и голос сорвался. — Влас, останови!

Влас захотел обернуться, но Марк развернул его корпус обратно, заставив смотреть за дорогой.

— Сейчас особенно нельзя. Остановимся — нас заметят.

— Там Мария!

Сережа и Мира поддались вперёд. Но Марк только покачал головой:

— Мы не можем рисковать всеми. Догоним её позже.

Герда посмотрела в окно. Женщина удалялась — вездеход набирал ход, и с каждой секундой расстояние росло. Через полминуты она скроется за углом. И тогда — ищи ветра в поле.

«Если не сейчас, я больше её не найду.»

Она дёрнула ручку. Дверь не поддалась. Морозный воздух снаружи давил на неё с той же силой, с какой встречный поток вдавливает всё внутрь салона на скорости. Ручка ходила в пазах, но створка оставалась на месте — будто сама машина не хотела её выпускать. Герда налегла плечом. Раз. Другой. Мышцы, отозвались ноющей жалобой. Она упёрлась ногами в край сиденья и толкнула всем телом, вкладывая в движение весь свой небольшой вес.

Дверь распахнулась разом. Снежная пыль взвилась столбом, залепила глаза, забилась под воротник. Пассажиры ошеломленно смотрели на раскрытую дверь.

— Герда!

Чья-то рука попыталась схватить её за плечо, но она уже прыгнула.

Удар о землю вышел жёстким. Девушка покатилась по насту, обдирая локти и колени, и остановилась, только когда врезалась спиной в сугроб. В глазах потемнело. Дыхание вышибло. Герда с усилием поднялась на ноги, накинула капюшон глубже, пряча лицо, и побежала.

Мария не обернулась на шум — то ли не услышала, то ли привыкла не реагировать. Она свернула за угол, и Герда прибавила ходу. Колено ныло после падения, но это было неважно.

Герда догнала её в проулке между двумя стенами, где ветер выл особенно зло. Женщина услышала шаги и обернулась.

— Мария, — выдохнула Герда, откидывая капюшон и маску.

Женщина замерла. Секунду она просто смотрела — не узнавая, — губы её дрогнули, и она прижала ладонь ко рту. Закрыла глаза, будто теперь, когда Герда стояла перед ней, можно было наконец перестать держаться.

— Ты жива! Бог милостивый…

— В порядке — Герда шагнула ближе.

Мария опустила руку. Её лицо снова стало замкнутым и собранным. Схватила Герду за рукав и потянула ближе к стене, в узкую щель между пакгаузом и ржавой цистерной, где тени ложились гуще. Они вжались в стену, слившись с ней.

— Ты с ума сошла? — зашептала Мария, и в её шёпоте было больше страха, чем злости. — где остальные?

— Едут к складу. Консервному. Я спрыгнула, когда увидела тебя.

— На ходу? — Мария прикрыла глаза и покачала головой. — Безрассудная! А если бы!

Времени оставалось мало, особенно для нравоучений. Герда резко перебила её.

— Где дети?

— Я отвела их на обучение. Аркадий открыл школу — для избранных, как он говорит. Ник и Ника пока под защитой.

— Ты знаешь, что мы в розыске? — сказала Герда.

— Разумеется. Ваши лицах распечатаны крупным планом, я мельком заметила в его кабинете. Да и город встревожен, сильнее обычного.

Она не договорила.

— Ты знаешь, кто такой Консервщик?

Мария развела руками.

— Слышала, но кто — не знаю.

— А старый консервный склад? Промзона, квадрат семь?

Узнавание мелькнуло на лице.

— Знаю. Старый рыбный склад. Я покажу.

Они двинулись вдоль стены. Мария шла первой. Герда — за ней, на полшага сзади.

— Он ввёл новый свод, — заговорила Мария на ходу, — Называет «Устои». Слышала? «Устои Радиана». Красиво звучит, правда?

— Что там?

В голосе Марии прорезалась горькая, знакомая ирония.

 — «Каждому — по труду. По справедливости. Закон един для всех». Двадцать статей и одни обещания.

Женщина сунула небольшую книжку. Девушка развернула её на ходу, вчитываясь в текст.

Приписка мелким шрифтом: порядок распределения ресурсов утверждается лично главой Совета. Лица с сумеречным статусом исключаются из-под действия Устоев.

 «Сумеречный статус. Сукин сын…»

Они вышли к старым рельсам, ведущим к приземистому бетонному зданию. Впереди, за пеленой позёмки, уже угадывались очертания консервного склада.

— Дальше я не пойду, — сказала Мария, останавливаясь. — Если Аркадий узнает, что я помогла вам... — Она закусила губу. — Передай остальным: уезжайте, молю. Как можно скорее. И будьте осторожны.

— Где тебя найти? — сказала Герда.

— Мы теперь в Ядре. Он выделил нам комнаты. — она помолчала. — лучше вам туда не соваться. Охрана на каждом входе. Слишком много глаз. Если понадобится — я сама вас найду. — Мария поправила платок, пряча лицо от ветра.

Женщина посмотрела на неё долгим взглядом и шагнула вперёд, обняв по-матерински, крепко.

— Берегите себя, дети…— прошептала она и, побрела обратно.

Герда подошла к складу. Приземистое здание, с выбитыми кое-где стёклами и ржавой эстакадой, уходящей к погрузочным воротам. Не было ни звука, ни шин на снегу.

«Это то место? Выглядит как заброшка.»

Герда достала шило с уже изрядно потёртой рукоятью, обмотанной изолентой. Металл отрезвлял, холод пробрался под рукав.

Вестибюль провонял старой рыбой, въевшись в бетон за десятилетия. Свет сочился сквозь грязные окна под потолком, выхватывая из полумрака остовы стеллажей, пустые ящики, обрывки упаковочной плёнки. Коридор уходил вправо и влево. Никаких следов недавнего присутствия или признаков жизни.

Она шагнула вдоль стены, как учил Марк: спиной к опоре, глазами в темноту. Шило зажала обратным хватом, прижимая к предплечью, чтобы не выдали блики. Коридор извивался, раздваивался, уводил всё дальше вглубь здания. Сквозняк гулял в пустых проёмах, нагоняя жути.

Дошла до пересечения коридоров и остановилась. Куда дальше? Интуиция подсказывала направо.

В миг сзади на её лицо легла ткань.

Пропитанная чем-то сладковатым, — запах ударил в ноздри и мир поплыл. Она дёрнулась, но руки не послушались. Шило выпало из пальцев и звякнуло о бетон. Последнее, что она увидела, — как стены коридора, медленно заваливаются набок.

Её швырнули на бетонный пол. Плечо взорвалось болью, что прогнала остатки дурмана и вернула тело в чувство.

— Ещё одна, босс.

Герда приподняла голову. В просторном помещении, горели две лампы под потолком. Их жёлтый свет выхватывал из полумрака шестерых вооружённых людей, рассредоточенных вдоль стен, и грузного мужчину в старой кожаной куртке, что стоял к ней спиной. Но главное она увидела у дальней стены.

Ребята сидели на полу, привязанные друг к другу единым живым узлом, из которого не вырваться. Запястья стянуты верёвкой. У всех, кроме Льва и Марка, рты были заклеены широкой серебристой лентой. Серёжа что-то, очень эмоционально, мычал сквозь неё. Мира смотрела на Герду огромными, перепуганными глазами. Влас выдохнул, и плечи его, до того напряжённые, чуть опустились.

Герда попыталась встать, но чья-то нога снова толкнула её в плечо, заставляя лечь.

— Итак, — произнёс грузный и повернулся к ней. Лицо у него было немолодое, с глубокими залысинами. — Надеюсь все в сборе? Прекрасно.

Он перевёл взгляд на Марка — тот сидел с прямой спиной и хотя его руки были связаны, поза оставалась уверенной.

Марк поднял голову.

— Я уже сказал. Она говорила с нами перед... перед тем, как «Вектор» пал. Она назвала вас — «консервщик». Велела найти и передать. Мы звали её «хозяйка». Вам что-то говорит сеть «Гарант»? Она дала нам код. Анна! Почему вы не верите?

— Мне нужно её имя!

— Мы не знаем, но и не лжём, — добавил Лев. Голос его звучал ровно, но в нём уже чувствовалась, что ему уже надоело оправдываться.

— Да? —  мужчина шагнул ближе. — Вы ворвались в мой склад и говорите, что она мертва. Аркадий захватил «Вектор». А что, если это вы её убили? Выбили пароль, а теперь пришли за тем, что под ним? Но вдруг вам понадобилась помощь. А Елена любезно отправила вас по ложному следу, прямо в пасть к старому знакомому. Мой вариант звучит логичнее, не находите?

— Мы сражались за неё, — глухо сказал Марк.

— Сражались? Не смешите меня.

— Она сама отправила нас. За алюминием для аэростатов.

Он покачал головой.

 — Красиво. Как же вы сражались за неё, даже не зная, как её зовут?

В помещении повисла тишина. Такая плотная, что слышно было, как под потолком гудит одинокая лампа. Яков перевёл взгляд. Герда лежала на боку, прижимая ушибленное плечо к холодному бетону, мужчина присел на корточки рядом.

 — Ну? Что ты можешь добавить такого, чего не сказали твои друзья? Может, хоть ты знаешь, почему я должен верить бродягам с улицы?

Каждое их доказательство он перемалывал в труху, а свидетельство объявлял выдумкой. Она смотрела на него и собирала мысли в кучу, отбрасывая лишние.

Он выдержал её взгляд и пожал плечами.

— Поднять их. — бросил он через плечо своим людям. — Всех к стене.

Охранники зашевелились мгновенно. Один отдёрнул Герду от остальных, поставил на ноги и толкнул к дальней стене. Туда же, одного за другим, подвели остальных.

Их выстроили в ряд. Серёжа что-то мычал сквозь ленту. Мира зажмурилась и, кажется, молилась. Влас смотрел прямо перед собой.

Герда стояла с краю. Она смотрела на Якова.

Шестеро его людей встали напротив — по одному на каждого. Затворы лязгнули почти одновременно, и этот звук прокатился по цеху, как последний аккорд.

— Я даю вам последний шанс, — добавил грузный— Только правда или эта стена станет последней. Кто вы такие? Откуда знаете пароль? И что вы сделали с ней?

Герда медленно, очень медленно сунула руку в карман куртки. Один из охранников дёрнулся, но она уже вытащила диктофон — чёрный, потёртый, — и подняла его так, чтобы все видели.

Лев узнал его мгновенно. По протертой кнопке записи. Он помнил, как хватился пропажи ещё на «Векторе». Обыскал карманы, вернулся на лестницу — пусто. Решил, что обронил и потерял навсегда.

Она нажала кнопку.

Голос хозяйки заполнил холодный цех. Спокойный и властный: «Ты когда-нибудь слышал о сети «Гарант», Лев?» — и другой. Падающий сквозь помехи. «Вектор захвачен. Аркадий здесь. Захара убили. Найдите консервщика. Скажите, что вы от...» 

Мужчина слушал, не шевелясь, пока запись не кончилась. И ещё долго после этого сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене. Потом поднялся — тяжело, будто за эти несколько минут постарел на годы, — и посмотрел на ребят.

— Развяжите, — сказал он, не оборачиваясь к своим людям.

Глава 3 Имя

Когда боль переходит определённый порог, сознание совершает единственно возможный акт милосердия: оно расщепляется. Тело становится отдельным предметом — куском мяса. Мозг отключает идентификацию с телом, чтобы сохранить остатки рассудка.

Хозяйка прошла то же.

Когда палач взялся за щипцы, она ещё была собой. Даже когда он методично протыкал кожу спицами. Но, стоило на грудь лечь раскаленный штамп — солнце с лучами, символ культа — её разум отступил. Она увидела тело, распростёртое на столе, как металл входит в плоть, прожигая её.

 Когда всё кончилось, тело швырнули в камеру. Оно ударилось о бетонный пол, и звук вышел влажным. Из кожи, содранной во многих местах, сочилась сукровица.

Хозяйка лежала на полу у стены. Лицо, с теми же глубокими морщинами и шрамом через горло. Руки дрожали, независимо от воли. Она попыталась сжать распухшие пальцы, но те отдались жжением.

Лёжа в темноте, она возвращалась к прошлому разговору снова и снова, прокручивая его в голове, как заевшую пластинку.  Аркадий сидел напротив и обращался с ней так, будто они были старыми коллегами, встретившимися после долгого перерыва.

 «Радиану не нужна ваша смерть. Нам нужны коды. У вас больше нет базы. Ваши люди мертвы. Зачем вы держитесь за то, что не имеет значения?»

Боль накатывала волнами.

«Ваша власть. Удобная, правда? Никто не осудит вас за неё. Зависимость от спирта — позор. От морфия — слабость. Но зависимость от власти единственно социально одобряема, да Аркадий? Единственный наркотик, за который хвалят. Чем больше доза, тем громче овации.»

Аркадий сидел на стуле в углу, закинув ногу на ногу, и слушал. Лицо его было совершенно спокойно.

— Продолжайте.

— Сними вас с этого насеста, отними возможность приказывать — сдохнете быстрее, чем от жажды. Не надоело кормить свою болезнь?

— Сломай ей палец.

Палач шагнул вперёд. Елена дёрнулась — и замолчала после хруста. Палец выгнулся в неестественном положении, окрасив кожу в темно-синий. Она поверхностно задышала, пот проступил на лбу.

— Ты поставил всё на эту роль. И теперь, щенок, ничего не сможешь исправить.

Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

— Принесите нож. Я закончу сам.

Палач вышел. Дверь закрылась. Они остались вдвоём.

Аркадий подошёл к ней неспешно. Нож лёг в его ладонь, он приставил лезвие к горлу — туда, где белел старый шрам, пересекающий шею от уха до уха, — и нажал. Капля крови скатилась по лезвию на воротник.

— Закончи это Аркадий. Убил дочь, так закончи с матерью.

Она посмотрела на него — и рассмеялась выжженной усталостью. Смех вышел истеричным, захлёбывающимся — он рвался из неё, как рвётся вода из прорванной трубы. Мужчина замер, не доведя лезвие до конца.

Она замолчала. Аркадий смотрел на неё сверху вниз.

— Вы будете меня молить. О смерти.

Он убрал нож и поправил манжеты.

Сидя в темнице, Елена думала об этом разговоре и чувствовала неуместное, профессиональное удовлетворение мастера. Что нашёл изъян в, казалось бы, безупречном механизме.

Верёвки спали с плеч. Серёжа первым содрал ленту с губ и шумно выдохнул, растирая затёкшие запястья. Влас поднялся, пошатываясь, и сразу нашёл глазами Герду — та стояла у стены, всё ещё сжимая диктофон. Марк помог Льву подняться, и что-то шепнул ему.

Но Мира их опередила.

Веревка отлетела в сторону, она побежала к подруге. Лента, сорванная наспех, оставила красный след на щеке.

— Герда! Ты сумасшедшая!

Она врезалась в неё всем телом и сжала от нахлынувших эмоций. Тело ответило раньше слов. Плечо, которым она встретила бетонный пол, взорвалось тупой болью. Рёбра, по которым прошёлся чужой ботинок, напомнили о себе коротким спазмом. Адреналин отступил, а оболочка, что ещё минуту назад казалось невесомой, вдруг стала тяжёлой. Каждое место, которым она ударилась о мёрзлую землю, выпрыгивая из вездехода, возмутилось от такого обращения.

— Бывают моменты, когда тебя будто подменяют!

Герда не успела ответить, как Серёжа вынырнул из-за плеча и положил ладонь Мире на спину.

— Мир, всё. Хватит жужжать. Ты ей сейчас рёбра доломаешь.

Влажные ресницы дрогнули, она перевела взгляд и только сейчас заметила то, что от неё ускользало в первые секунды после освобождения.

 Из-за голода, спорить не хотелось, поэтому Герда приняла свою роль виновницы. Если Мире нужно было выплакать страх ей в плечо, а Серёже — облечь его в шутливый упрёк, что ж, значит, так тому и быть.

— Не смей больше так, — прошептала Мира куда-то ей в плечо. — Никогда. Ты слышишь?  Хотя кому я говорю! Взбалмошная, упрямая! Как… - подруга осеклась, придумать ассоциацию не получилось.

— Шиповник. — Влас остановился напротив и рассмотрел на наличие видимых следов крови.

— Именно. — не успев расслышать, что сказал Влас, Мира все равно подтвердила.

 Мы посмотрели на него, требуя разжевать.

— Он лезет на стены, пробивается сквозь камни. Дает красивые цветы… но, попробуй сорви — обдерет все руки до крови.

«Чувствую, прилетит мне ещё.»

— Одуванчик. —  Герда расправила свою одежду и спрятала диктофон в слоях. —  Поздновато для ассоциаций.

Консервщик стоял, скрестив руки на груди, и в его позе ощущалась деловая собранность. Он не позволил им долго беседовать и многозначительно кашлянул, напоминая им, где они находятся:

— За мной.

Он развернулся и, не проверяя, идут ли за ним, направился вглубь.

Они прошли через анфиладу тёмных коридоров. Склад оказался куда больше, чем можно было предположить снаружи. Яков вёл их мимо пустых конвейерных лент, штабелей ящиков с выцветшими этикетками. Наконец он остановился у кирпичной стены, что ничем не отличалась от десятка других.

Часть стены дрогнула и осыпавшись ушла вбок. От открывшегося проходя веяло прохладой. Коридор вел в небольшую, но обжитую комнату.

Вдоль стен — стеллажи с папками, в центре — массивный деревянный стол, заваленный бумагами, и несколько стульев вокруг. В углу находилась добротная печь, с ровной трубой. Карта Радиана на стене — куда более подробная, чем та, что у Льва. С пометками, стрелками и значками, смешивающиеся в разноцветный узор.

— Входите, — бросил мужчина и первым занял место у стола.

Дверь за ними закрылась с тихим шипением — звук, означающий, что помещение герметично.

«Кто бы знал, что под ржавым складом десятилетиями пряталось это.»

Лев и Марк замерли, их взгляды встретились на полпути между картой и столом. Бывший силовик задумчиво потер переносицу, с каждой неделей обнаруживая, что мир куда сложнее, чем им казалось. Марк ответил ему движением глаз: «Да, я тоже об этом подумал».

Сколько рейдов, прочёсанных квадратов, рапортов, составленных по всей форме и подшитых в папки. А это место, под носом, стояло в самом сердце промзоны.

— Итак, — сказал мужчина, тяжело опускаясь на стул, — Мне не интересно, как вы с ней связаны. Скажите только одно. Её гибель вы видели своими глазами?

Марк поднял голову.

— Нет сэр…

— Яков.

— Яков! Мы слышали её по рации. Она вышла на связь, когда Аркадий уже ворвался в бункер.

Он не ответил сразу. Молчал не потому, что им нечего сказать, а потому, что мысль ещё не нашла форму. Потребовалось время, чтобы облечь её в слова. Яков сидел, подавшись вперёд, будто получил последний кусок головоломки и теперь пересобирает всю картину заново.

— Аркадий не убьёт её. По крайней мере, не сразу. Ему нужна информация. Закрытые отсеки на базах «Гаранта» не взломать. Система построена так, что любая попытка вскрыть код силой запускает протокол уничтожения всей базы. Взорвать — потерять всё.

Он поднял глаза на ребят.

— Кортеж Аркадия видели на восточном КПП сегодня утром. Она не выходила на связь и не появилась ни на одном из известных мне каналов, — значит, в заложниках.

Он отвёл глаза к карте на стене — туда, где красным кружком был обведён «Вектор», а от него тянулась пунктирная линия обратно к городу.

—  И не постесняется вытащить из неё что захочет.

Он решительно повернулся обратно к столу и посмотрел на ребят.

— Ей нужна помощь. Пока её рассудок ещё способен сопротивляться пыткам. — Яков повернулся к Марку, его лысина блеснула в глаза. — Как понимаете, выбор невелик, это единственное место, куда не сунут нос легавые.

Мужчина провел рукой по столешнице.

— Однако, не стану давить. Переговорите. Вам полчаса.

Марк вышел вперед, под свет в центре.

— Я пойму если не ответите. Вы приходились Елене кем-то…важным?

Герда пыталась составить структуру из разрозненных деталей Анны и Якова. Тяжёлых надбровных дуг, грубых пальцев с тёмными каёмками под ногтями и лицо девочки. Но детали рассыпались, как сухие листья, что берёшь в руки, а они крошатся в труху прежде, чем успеваешь их рассмотреть. Тогда она поняла, что сходства не было вовсе, и дело было не в форме носа или разрезе глаз, а в неизвестном, что лежало за пределами анатомии.

— Спросишь у неё сам.

Яков махнул рукой в сторону прохода, не успели они выйти, как он уже начал забирать и копошиться в папках.

Компания отошла в сторону опасливо косясь на людей с автоматами. Лев кивнул одному, заставляя подчиненных отступить дальше в темноту. Убедившись, бывший силовик выдвинул условие:

— В этом деле участвуем мы с Марком. Работа не для вас.

Остальных же этот расклад не устроил.

— Эй, крутой, мы вместе столько прошли, где хваленая командная работа? Пусть девчонки остаются, а нас почему?  — Сережа оглянул всех в поиске поддержки.

— Пойдем все вместе, миссия провалится, нас убьют, тогда что будет с ними? — силовик повернулся корпусом в нашу с Мирой сторону.

— Мы не собираемся с Власом заглядывать в трусы врага. Но двое — слишком мало. Кто прикроет отход? Понесёт раненого? Подаст сигнал? Вдвоём, вы даже периметр не замкнёте. А если один из вас ляжет — второй останется один против всей охраны. Очень тактически грамотно!

Парень часто эмоционально задышал от несправедливости. Влас вышел вперед и продолжил за друга:

— Мы не рвемся умирать. Но сидеть и гадать: живы вы или уже лежите где-нибудь в подвале с перерезанным горлом…сами знаете.

Марк раскинул руки на их плечи, останавливая перепалку.

—Лев. Пусть покажут себя.

Силовик непонимающе посмотрел на товарища, но тот продолжил:

 — За сутки подготовим их и всё что нужно.

— Это тебе не шутки.

—  Ею богу, не помню тебя таким сентиментальным. — он похлопал парней по плечам. — Опасная работа, все равно на нас. Считай, проведем военную экскурсию, как новобранцам.

Лев долго молчал, ходил из стороны в сторону, взвешивая все за и против. Через пару минут, наконец остановился:

— Сутки. И если к вечеру я увижу, что кто-то не тянет, — остаётся здесь, не обсуждается.

Сережа захлопал в ладони и толкнул друга в бок:

— А говорил, старый совсем непробиваемый, — шепнул он, когда Лев отвернулся и направился уведомить Якова о решении.

Влас проводил его взглядом и встал напротив Марка:

— Тогда не будем терять время.

Глава 4 Штиль

Люди Якова оборудовали на складе тренировочный зал.

Вдоль дальней стены тянулся ряд самодельных мишеней: мешки, набитые опилками и обрывками ветоши, с намалёванными чёрной краской силуэтами. Редкие рваные отверстия, из которых торчала серая набивка, указывала на экономное использование пуль или непрофессиональные навыки наемников.

Поодаль, расстелены старые матрасы, достаточно толстые, чтобы смягчить падение. Ночью они заменяли кровати. Там же лежали грубые деревянные вращающиеся механизмы для отработки рукопашного боя.  Центральный ствол вращался на подшипнике, а от него отходили перекладины — «руки», обмотанные мешковиной и закреплённые на разных уровнях: на высоте головы, на уровне груди, третья — у пояса. На концах перекладин висели утяжелённые матерчатые шары — не смертельные, но достаточно тяжёлые, чтобы удар запомнился надолго. Смазывали механизм хорошо.

Чуть заденешь и он приходит в движение, разворачивая к тебе следующую «руку». Остановишься — получишь по рёбрам. Замрёшь — следующий шар догонит тебя с другой стороны. В углу стоял верстак с разложенными инструментами: плоскогубцы, отвёртки, мотки проволоки.

Через пару минут к ним присоединился Лев, рядом с ним худенький парень. Человек Якова, ничем не примечателен с виду, помимо мертвенно бледной кожи. Однако, его глубоко уважали за способность создать оружие из чего угодно. Например, из старой водопроводной трубы и дверной пружины получается духовое ружьё, бившее беззвучно на сорок метров. Из списанного аккумулятора и мотка медной проволоки — импульсный разрядник, выжигавший замки. Он развернул промасленной тряпке и выложил на верстак четыре странной формы, пистолета.

— Пневматика, — сказал умелец, заметив их интерес. — На ручном насосе.

Он взял один и повернул к свету, показывая устройство, как купец на рынке. Корпус выточен из дерева, но грубая форма не обманывала: рукоять повторяла изгиб боевого ТТ, спусковой крючок сидел на том же расстоянии от хвата, прицельная планка была выверена до миллиметра. Разница скрывалась внутри. Никакого магазина и затвора. Вместо ствола — тонкая латунная трубка, уходящая в герметичную камеру. А под стволом, там, где у настоящего пистолета мог бы располагаться тактический фонарь, крепился поршневой насос — цилиндр с деревянной рукоятью, похожий на велосипедный, только вдвое меньше.

— Десять качков, — умелец продемонстрировал, двигая поршнем вперёд-назад. С каждым движением механизм сжимался, набирая давление. — Воздух заходит вот сюда, в накопительную камеру. Она держит до пятнадцати атмосфер. На один выстрел хватает, потом качаешь заново. Зато никакого пороха и гильз. Воздух, пока бесплатный.

Он выдвинул ящик и показал снаряды. Вместо пуль, короткие стрелки из толстой проволоки, заточенные с одного конца и оперённые с другого. Рядом лежали шарики затвердевшей глины, размером с виноградину.

— Убойной силы нет, но с десяти метров в доску входит. В глаз попадёт — ослепнет. В горло — дышать перестанет. Так что не цельтесь в своих, а то случаи были.

Он положил пистолет обратно на тряпку и поднял глаза на Льва.

— Единственный минус — между выстрелами десять качков. Не успеешь — считай, безоружен.

— Нам для тренировки.

Лев взял один пистолет, взвесил в руке, прицелился в мишень на дальней стене. Баланс был непривычный — насос смещал центр тяжести вперёд, — но хват ложился в ладонь как влитой. Он опустил оружие и посмотрел на ребят.

— Сначала техника, — голос его не предполагал возражений. — Стойка, чтобы не шататься при отдаче. Правильный хват, для того чтобы оружие не вылетело из рук в лоб. Дыхание для ровного прицела. Спуск плавный, а не рывком. Все до автоматизма.

Умелец удалился в глубину склада. Лев проводил его взглядом и повернулся к ребятам.

— Начинаем с рук. Пустых. Оружие — продолжение тела, а не замена ему. Если не умеешь держать себя — не удержишь и ствол. Встали. Ноги на ширине плеч. Плечи расслабить. Руки перед собой.

Он прошёлся вдоль шеренги, поправляя Серёже локоть, Власу — разворот корпуса.  Тот, кто думал, что тренировка начнётся со стрельбы, ошибся. Первый час они не касались ничего, кроме собственного дыхания. Лев гонял их жёстко. Но после некоторого времени стало понятно, что ребятам нужен не командир, а переводчик. Тот, кто может облечь приказ в шутку, а замечание — в дружеский подкол. Марк подошёл, хлопнул Льва по плечу и принял командование. Он отошёл подальше и тяжело опустился на старый матрас, прислонившись спиной к стене.

Герда постояла у верстака, делая вид, что разглядывает инструменты умельца и только через пару минут решилась поговорить с ним. Матрас просел под её весом, и Лев чуть сдвинулся, освобождая место.

— Прости. — сказала она, глядя не на него, а на мишени в дальнем конце зала. — За диктофон. Я забрала его тогда, на лестнице. Меня насторожило, что ты тогда постоянно ходил к Елене. И никогда не рассказывал, о чём вы говорили.

Герда повернула голову и встретилась с ним взглядом.

— Это было неправильно. Ты имел право знать, что он у меня.

Она сделала паузу, ожидая вопросов, но он молчал. Повернул голову и посмотрел в глаза.

—Я бы и не вспомнил про него. По-моему, диктофон оказался в нужных руках. Ты спасла нам жизнь. Пусть там и остаётся.

Герда не ответила. Она смотрела на него теперь уже в упор, и в её глазах читалось не облегчение от того, что её простили, а тревожность.

— Сначала ты отдал Власу свой пистолет, — подвела она медленно, будто выкладывая перед ним невидимые карты. — Мне — диктофон.

Она замолчала, подбирая слова.

— Так делают только люди, которые…

Фраза повисла в воздухе, но мысль её была яснее, чем ей хотелось бы. Раздавая ценные или памятные вещи сейчас, он гарантирует, что они попадут в «правильные» руки, перед уходом. Форма устного завещания. Символическое прощание и подведение итогов.

Лев заметил, как она снова погрузилась внутрь и слегка потряс её за плечи, выводя из оцепенения.

— Эй…

Реальность вернулась с его голосом.

— Не надумывай лишнего. Вы первые за долгое время, кому я доверяю. Не потому, что конец близко.

Он отпустил её плечи и оперся обратно о стену.

— Своеобразный способ сказать, что вы мне не чужие. Может, глупо. Но я давно перестал беспокоиться о том, как это выглядит.

Он пожал плечами и вдруг улыбнулся.

— Герда, в этом вся ты, но я прошу. Отпусти контроль, хотя бы на десять процентов. Разреши себе просто быть. Не анализировать, просчитывать или искать скрытых смыслов.

Она помолчала и вдруг спросила:

— Ты ушёл из офицеров Ядра поэтому? Нужно было слишком много контролировать?

Лев повернул голову. Её интерес явно застал его врасплох. Она редко спрашивала о прошлом. Обычно сама собирала факты как осколки, и складывала их в картинку без посторонней помощи.

— Нет, — сказал он после паузы. — Не поэтому.

Он вытянул ноги, скрестил руки на груди и уставился в потолок.

— Контроль — это работа. С ним я справлялся. Однако…

Он замолчал, поняв, что слишком долго носил это в себе и теперь должен извлечь наружу, не повредив.

— Понимаешь, система даёт офицеру колоссальную власть. Над подчинёнными и гражданскими. И вся она — без реальной обратной связи или наказания. Если у граждан, нет способа защититься от произвола, то у силовых структур мимолетно слетают внутренние ограничители. Не у всех. Но у многих.

Он перевёл взгляд на мишени, где Марк как раз отходил от Серёжи, дав ему пространство для самостоятельного выстрела.

— Синдром Бога?

— Да. В начале пути, чувствуется ответственность. Но с каждым месяцем и закреплением глубже в должности, это же чувство переходит в смесь превосходства и презрения. Со временем, многие уже не понимают, почему люди вообще имеют право спорить и быть недовольными.

Он покачал головой.

—Я побоялся, что однажды, я не замечу, как стану таким.

Лев помолчал.

— Марк был единственным в отряде, с кем я мог говорить об этом. Он… — мужчина усмехнулся. — вообще не вписывался в систему. Относился к людям одинаково — что к офицеру, уборщику или задержанному. Просто не умел иначе. Для него не существовало классов, рангов, статусов. Человек — и всё. И плевать, кто: начальник штаба или мародёр с арены. Может поэтому ему и одобрили эту разведку на базу. Слишком странный для местной фауны.

Лев снова откинулся к стене. Герда отвлеклась, когда услышала, как Марк повысил голос на Сережу, пока тот препирался.

Три выстрела — и все три ушли левее мишени, туда, где на мешковине не было даже царапины. Четвёртый — в край. Пятый — в молоко. Мира подходила к Сереже каждые пару минут, чтобы поцеловать, приласкать, поправить волосы или воротник. Серёжа, как кот, уже начал ждать этих визитов. Слышал ее шаги раньше, чем она появлялась в поле зрения.

Результат не заставил себя ждать.

Марк, стоявший у мишеней, устало повернулся.

Он подошёл к Мире и демонстративно выставил перед ней раскрытую ладонь. Жест вышел мягкий, но совершенно недвусмысленный.

— Пока не трогай его — сказал он Мире, слова окрасились отеческой обречённостью, — Никак. Даже не смотри в его сторону. Дай мне полчаса, а потом делай с ним что хочешь.

Мира расстроенно прикусила губу и отступила на шаг.  Парень встряхнул головой, перехватил рукоять, прицелился снова.

Марк развернулся к Серёже.

—  Она тебе всё дыхание сбила. Давай заново. Стойка.

Серёжа встал. Руки — вперёд. Пистолет — на уровень глаз.

— Локоть, — сказал Марк — он у тебя опять в сторону. Я же говорил: прижимай к корпусу. Не крыло, чтобы им махать.

— Я прижимаю!

— Нет, не прижимаешь. Вот смотри: я беру твой локоть и двигаю его вот сюда. Чувствуешь разницу?

— Ничего я не чувствую, кроме того, что ты мне руку выкручиваешь!

— Потому что ты сопротивляешься. Расслабь мышцы. Дай мне сделать.

— Да я расслаблен!

— Выдохни животом, не грудью. Ты дышишь сбивчиво, как юный парень в борделе. Прицелься. Плавно. Плавно, я сказал!

— Вот, опять мимо. Ты видишь? Видишь, куда пуля ушла? Серёжа.

— Да потому что ты мне под руку орёшь!

— Я объясняю.

— Объясняешь ты как... как...

— Как кто?

«Старый хрен» — подумал парень, но тактично промолчал.

— Может, ты встанешь и покажешь мастер класс?

Марк замолчал, явно оценив его дерзость. Забрал у него пистолет, встал на место, десять раз качнул насос и, почти не целясь, всадил три пули в центр мишени одна за другой.

— Теперь ты.

Серёжа выдохнул сквозь зубы, забрал пистолет и снова встал в стойку.

— Да я же говорю: не так. Вот, видишь, не попадает.

— Я всё правильно делаю, чёрт!

— Если бы ты делал правильно, пуля лежала бы в центре. А она у плинтуса отдыхает.

Влас за их спинами тихо сполз по стене, закрыв лицо ладонью. Плечи его вздрагивали — не разобрать, от смеха или от ужаса. Герда сидела, поджав ноги, и наблюдала за перепалкой с интересом. Мира от смеха, чуть не свалилась с ящика.

Серёжа резко обернулся на звук, и этого хватило, чтобы Марк снова сделал ему замечание.

— Не отвлекайся. Она пока тебя не трогает.

Парень взвыл:

—У меня руки деревянные! Может, мне вообще к чёрту этот пистолет, а? Пойду в штурмовики с голыми руками?

Марк устало потёр переносицу, посмотрел на потолок, словно просил у небес терпения для этого цирка.

— Если сейчас попадёшь — обещаю перерыв.

Серёжа прицелился. Выдохнул — на этот раз правильно, животом. Палец лёг на спусковой крючок плавно.

Выстрел. Пуля вошла в край мишени.

— Прогресс. — признал Марк. — Ещё пять таких — и я, так и быть.

Сережа обреченно осел на пол, закрывая голову руками.

Герда всё думала о предстоящей миссии и поглядывала на Льва. Казалось, все уже решено и роли распределены, но не попытать шансы отправиться с ними, стало бы упущением. Оперевшись о стену, Лев уже задремывал, но девушка разбудила его коротким:

— Я тоже хочу участвовать.

Мужчина попробовал притвориться спящим, но она потрясла его за плечо, чтобы тот открыл глаза.

— В спасении.

Он лениво приоткрыл один глаз и ответил без раздумий:

— Нет

Лев сел прямее и потер, гудящие от мигрени виски.

— Я смирился с тем, чтобы взять этих двоих. И даже почти убедил себя, что это разумно. Но ты… — он посмотрел на неё в упор, — ты-то куда?

— Я должна Елене не меньше их. Предлагаешь мне отсиживаться, пока её убивают?

 — Угадала, этого и хочу. Если что-то пойдёт не так, я не хочу, думать что ты там.

— Обговорим с Марком?

— Не о чем говорить. Он будет на моей стороне и мой ответ ты знаешь. — он подался вперёд и утверждающе шепнул — я командир этой вылазки и отвечаю за каждого. В прошлый раз ты выпрыгнула из машины на ходу, считаешь, Марк на этот раз, будет за?

Ей хотелось возразить, но, спор вышел бы беспочвенным.

Влас подслушал их разговор и опустился на матрас с той стороны, где сидела Герда. Так легко, будто место, принадлежало ему по умолчанию. Пневматику, с ещё тёплым после стрельбы насосом, он отложил в сторону и расслабившись, вытянул ноги.

Марк окликнул Льва, пока Серёжа перезаряжался. Нужно было обсудить возможный маршрут, сверить и доработать детали. Лев только расслабился, но заставил себя пойти.

Герда тоже засобиралась, желая, не упустить детали плана.  Она упёрлась ладонями в матрас, но Влас быстро перехватил её за руку.  Его пальцы сомкнулись на её запястье, и прежде, чем она выпрямилась, он потянул её обратно к себе. Герда приземлилась между его ног, парень прижал её спину к своей груди.

— Эй, постой, мне нужно поговорить с Марком на счет…

Она повернула голову вправо, пытаясь поймать его взгляд, но он уже опустил подбородок ей на плечо. Его щека оказалось в нескольких сантиметрах от шеи, а волосы касались виска. Он смотрел прямо перед собой, туда, где Марк и Лев склонились над картой, и мягкое давление его подбородка заставляло её смотреть туда же.

— Сами разберутся.

Сердце отдавалось в позвоночник. Затылок расслабился и лег в ямку между его плечом и шеей. Углубление, будто создано природой для того, чтобы там поместилась её голова. Плечи опустились, шея стала мягче, челюсть разомкнулась. Она позволила себе откинуться назад, чтобы её вес полностью лёг на него.

Подбородок скользнул с её плеча, а губы оказались у самого уха.

— Тебя хоть запирай под замок, —голос стал грудным, без привычной иронии. — С твоими выходками.

Волна жара прокатилась вниз по шее, разлилась по ключицам и ушла в солнечное сплетение. Его руки разжались и теперь просто лежали на ней, обхватывая вокруг. Одна легла поперёк живота, чуть ниже рёбер, вторая к плечу. Мысли, что задевали её раньше, перестали иметь значение. Влас опустил лицо к её волосам и зарылся в них.  Теплое дыхание запуталось в волосах. Грудная клетка поднималась и опускалась за её спиной, задавая ритм, которому подчинялось сердце.

— Я всё думаю, — начал он — как странно вышло. Мы столько прошли вместе. И каждый раз, когда всё летело к чёрту, я смотрел на тебя и думал: «Если она здесь, значит, ещё не всё потеряно»

Мир был занят своими делами, и никто не смотрел в их сторону.

«Он будто прощается со мной. Не может эта вылазка быть настолько опасна. Так ведь?»

Даже если Яков даст им схему подземных коммуникаций — а он, наверняка, знал о городе больше, чем любой офицер штаба, — им придётся пройти через три уровня охраны. Патрули, на частной территории с запертыми проходами, вооруженные люди, стреляющие на поражение.

Ядро. Сердце Радиана. Не просто укреплённый район — цитадель, построенная по принципу матрёшки. Лев рассказывал, ещё в начале знакомства, что внешний периметр патрулируют сменные караулы, по три человека на каждые пятьсот метров стены. Внутренний — личная гвардия Аркадия, те, кого набирали по преданности.

«Четверо против гарнизона.»

Страх потери, что прятался за всеми разумными доводами и тактическими выкладками, настиг её неожиданно. План — лишь предположение, но реальность все ещё имеет свойство вносить поправки.

Герда представила как ребят выводят на площадь. Привязывают к столбам. Зачитывают речь из нового устава. Как зеваки из разных округов толпятся, пытаясь распознать лица приговоренных. Чтец зачитывает статью из нового устава: «За измену порядку и пособничество сумеречникам. За сговор против Совета...»

Его зубы сомкнулись на коже плеча, отвлекая от видения.

— Ты снова потерялась, — губы его всё ещё касались места укуса. Голос звучал требовательно — так ребёнок дёргает мать за рукав, когда та слишком долго говорит со взрослыми и не смотрит в его сторону.

Герда осторожно развернулась в кольце его рук. Прижалась ухом к ямке между его ключицами — туда, где кожа тоньше и теплее, а биение сердца отдавалось прямо в ней.

— Ты злишься, что я прыгнула?

Он не ответил сразу. Ладонь легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах.

— Злюсь. Слабо сказано. Ты ведь знала, что я за рулем и не смог бы прыгнуть за тобой. Всегда принимаешь решение, где никто не должен мешать. И не оставляешь места для...

Он осёкся, подбирая слово.

— Для тебя? — подсказала она, не поднимая головы.

Герда отстранилась, чтобы видеть его лицо.

Он не ответил. Вместо этого прижался щекой к её щеке и медленно потёрся. Как дикий зверь, что хочет оставить запах на спутнице. Его нос скользнул вдоль скулы, ресницы мазнули по виску. Влас ткнулся губами в её челюсти возле уха, туда, где бился пульс и после, лбом в висок, поставив точку.

«Когда он касается меня я чувствую себя живой. Интересно, у него был кто-то до меня? Кого он так же обнимал и целовал, боялся потерять. Может, его любовь ложна и спровоцирована лишь страхом потери. Может, это не я, а сам страх. Боишься потерять и вожделеешь сильнее.»

Марк, хлопнул в ладоши и посмотрел в нашу сторону, указав на мишени. Сигнал Власу к продолжению тренировки.

Влас, не размыкая объятий, тихо выругался. Прохладный воздух мгновенно занял место, где только что было его тепло.

Тренировка, вновь пошла по кругу. Стойка. Хват. Дыхание. Спуск. Десять качков насоса между выстрелами, от повторяющегося ритма деревенела спина. Марк гонял их до тех пор, пока пули не начали ложиться кучно. Даже Серёжа, к концу пятого часа, перестал спорить и просто выполнял указания.

К вечеру двое людей консервщика внесли большой котелок — густая каша с тушёнкой, от запаха которой, сводило живот, и стопку жестяных мисок. Они кучно сдвинули матрасы и ели, не тратя сил на разговоры.

После ужина Марк и Лев ещё около часа сидели в кабинете Якова. Нас же отправили отдыхать. Засыпать не хотелось.

Влас и Сережа старались бороться с сонливостью. Однако, стоило им слегка припасть к матрасу, как они быстро отключились. 

Глава 5 Ложь

Сон не шел. Герда ворочилась на матрасе уже второй час. Она смотрела в потолок, где дрожащий отсвет буржуйки рисовал бесшумные неразборчивые письмена. Рядом Влас дышал ровно и размеренно, небось видя уже второй сон. Серёжа посапывал чуть дальше, припав лицом в сгиб локтя. Мира натянула спальник до подбородка, и даже во сне её пальцы сжимали край его рукава.

Герда закрыла глаза, мысли не давали покоя. В такие дни, она записывала их в дневник, но тот остался в машине. Поэтому размышления, что должны были оказаться на бумаге, прокручивались пленкой во второй раз.

«Угон вездехода был просчитанным риском. Тогда Лев ещё носил форму офицера Службы безопасности. Его лицо открывало ворота, удостоверение заставляло патрульных опускать оружие, а присутствие на любом КПП не вызывало вопросов. Он знал смены, пароли, сколько времени нужно, чтобы обойти периметр, и в каком настроении бывает начальник караула после полуночи. Мы двигались мимо охраны, используя систему против неё самой.»

«Правила игры изменились. Раньше они шли мимо охраны. Теперь предстоит пройти сквозь неё. Шестеро в розыске с наградой за поимку. Но страшнее другое. Лев знал Радиан прежним. Аркадий не глуп, он наверняка, помимо нового устава, усилил посты, сменил начальников караулов и перекроил маршруты патрулей.»

Вся внутренняя география города, могла оказаться устаревшей. Отсутствие знания висело над каждым пунктом их плана, невидимой гирей над головой.

Герда повернулась на бок. Влас не шевелился. Она всмотрелась в его профиль — прямой нос, твёрдый подбородок, темные ресницы и слегка отросшие волосы. Он тоже всё понимал, просто не говорил вслух. Слова сделали бы темноту ещё чернее.

Девушка наклонилась и поцеловала его в теплую щеку. Даже если он почувствует и вспомнит её касание, то спишет это на приятный сон.

До рассвета оставалось несколько часов.

Она встала, стараясь не разбудить остальных. Тело затекло от долгого лежания на тощем матрасе. Девушка потянулась, чувствуя, как позвонки отзываются благодарным хрустом. В полумраке, нащупала ботинки, и двинулась вглубь склада, туда, где коридор сворачивал к кабинету Якова.

Под дверью пробивалась полоска света. Изнутри доносился нервный шелест бумаги не похожий на размеренную работу. Больше на лихорадочные поиски.

Герда помедлила и постучала.

Шелест стих. Раздался скрип отодвигаемого стула и тяжёлые шаги. Дверь приоткрылась. Яков стоял на пороге, заслоняя собой комнату.

— Я хотела попросить листок бумаги и ручку. Или карандаш, если найдётся.

Яков удивился необычной просьбе, но спрашивать не стал. Он отступил, пропуская её внутрь. Стол был завален бумагами сильнее обычного. Поверх карт и сводок лежала стопка писем, перетянутых выцветшей бечёвкой. Некоторые были развёрнуты, и Герда успела заметить мелкий, но знакомый, убористый почерк, прежде чем Яков собрал их в стопку и отодвинул в сторону. Мужчина выдвинул ящик стола, порылся среди канцелярского хлама и протянул ей несколько листов грубой серой бумаги и огрызок карандаша, заточенный кухонным ножом. Девушке захотелось, попробовать разговорить его.

— Послушайте, Яков. Можете рассказать мне, в чём именно состоит план по спасению хозяйки?

Он сидел, глядя в столешницу, пальцы медленно поглаживали край стопки писем, которую он только что отодвинул от посторонних глаз. Тишина затягивалась. Сейчас он либо промолчит, либо скажет что-то далекое от темы, и разговор закончится, так и не начавшись.

Пришлось прибегнуть к лжи.

— Хозяйка была мне близка. Мы с ней… сдружились. Настолько, что она рассказала мне про свою дочь. И то, что Анна ходила на скрипку.

«Опасно.»

Герда сама сопоставила улики, но Яков не мог этого знать. Девушка, изменила тон, чтобы он прозвучал утвердительно, а не вопросительно, как это бывает при неудачной попытке соврать.

Мужчина поднял голову, он снова разглядел её, прикидывая, с кем имеет дело.

— Ты сама могла выведать это у Анны. Если ты была так близка с Еленой, то наверняка видела и её дочь на базе.

Под глазами у него залегли глубокие тени, и в жёлтом свете лампы он казался старше, чем днём. Он сказал это так, будто Анна должна была выжить. Герда выдержала паузу в полвдоха.

— Анны не было на базе.

Яков замер, пальцы, лежавшие на письмах, сжались, сминая край бумаги.

— Этого не может быть. Елена сбежала из Радиана вместе с дочерью.

Герда села напротив, не спрашивая разрешения.

«Анна ушла с матерью и не дошла до базы. Что-то случилось в пути — то, о чём Елена не рассказывала никому.»

Герда подняла глаза на Якова и честно произнесла:

— Она потеряла дочь в пути. Елена доверилась мне однажды, когда мы остались вдвоём. Подробностей не было — она умолкла почти сразу, как начала. Но я знаю точно: Анна не дошла до «Вектора».

Яков не шевельнулся. Он пытался прочесть на её лице то, что она не договаривала.

— Как?  

Герда покачала головой и выставила перед собой раскрытую ладонь.

— Информация за информацию, Яков. Я расскажу, если ответите на пару вопросов.

Он долго молчал, глядя на неё исподлобья и улыбнулся.

— Торгуешься, как старьёвщик на рынке. —  в его голосе пробежало тенью, невольное уважение. Но согласия ещё не было. Он смотрел на неё исподлобья, просчитывая риски.

— Жизнь научила.

— Отвечу всего на три.

«Этого будет достаточно.»

Три честных ответа перед человеком, которого он знает меньше суток. Для бывшего мэра и дельца, привыкшего держать информацию под замком, почти противоестественно понятие «искренность». Яков, откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула под его весом.

— Если соврешь в чем-то, мои ребята всегда за мной. Начинай.

Герда сглотнула волнение, но продолжила:

— Идёт. Первый вопрос: как вы были связаны с Еленой?

Яков молчал, глядя в столешницу.

— Я был мэром прежнего города и спонсором её проекта. Она пришла ко мне с идеей «Гаранта» лет за восемь до удара. Мы стали работать вместе. Елена отвечала за инженерию и геологию, я же за бюджет, фонды и подрядчиков. И помог с первыми разрешениями, сам вложился. Договор состоял в том, что, если городу понадобится помощь — «Гарант» поможет.

Он провёл ладонью по небритому лицу.

— Люди больше не верили, что я смогу восстановить порядок и тогда появился Аркадий с новой верой. Но работать с ним, я не захотел по личным причинам. Мы с Еленой держали связь через цепочку людей. Это всё.

— Но как тогда вы удерживаете влияние сейчас?

Яков хитро улыбнулся. Пауза растянулась на несколько секунд. Герда уже решила, что он откажется отвечать, но он выдохнул и развёл руками.

— Гоголя, читала? — он налил воду из кувшина в два стакана и подвинул один ближе — пункты выдачи получают пайки по спискам. Списки составляются с запасом, потому что люди умирают, но цифры не поспевают. Мои люди в комендатуре переписывают их раз в месяц, но вычеркивают не всех покойников. Часть мёртвых остаётся в списках. Пайки приходят на них как на живых. Лишнее уходит мне.

Девушка не притронулась к предложенному стакану с водой.

— Зачем Аркадию уничтожать биоматериал? Если он узнает, что там, разве не логичнее сохранить? Это власть над будущим. Он же прагматик.

Яков покачал головой.

— Прагматик — да, но не стратег. Его власть стоит на дефиците, страхе и вере. Люди зависят от Ядра и не видят альтернативы. Если кто-то, кроме него, сможет восстановить популяцию, зачем им Аркадий? Его нормы? Биоматериал — это второй шанс для человечества, которое он не контролирует. Такого он не допустит.

Яков подался вперёд, упёршись локтями в стол.

— Но пока он не знает, что именно хранится под замком, всё в безопасности. Аркадий не станет взрывать дверь, за которой может оказаться что угодно. Пока он гадает, что внутри, то будет стучаться, а не ломать.

— Мой черёд, — произнес Яков. — Что сподвигло вас поехать на базу?

Герда не отвела взгляда.

— Мне нужен мой дневник. Он в машине.

Яков сообщил что-то в рацию. В коридоре послышались шаги, приглушённый голос. Через пару минут двое его людей внесли рюкзаки и сумки, изъятые при задержании, и сложили у стены. Герда подошла, опустилась на корточки и порылась в своём. Пальцы нащупали знакомый, потрёпанный переплёт — дневник, распухший от заметок. Отдельно, лежала записная книжка Ерофея.

Она выпрямилась и протянула ему письмо старика.

— Мы жили с сестрой Аркадия. Марией. И их отцом. Так вышло: нас распределили в один дом на Периферии, когда всё только начиналось. Ерофей был… странным. Когда он умер, мы нашли его записки.

Яков развернул истёртую бумагу. По мере того, как глаза скользили по строчкам, лицо его менялось, полнясь удовлетворённостью, будто он получил недостающий кусок головоломки и понял: картинка ещё страшнее, чем он предполагал.

Герда наблюдала за его жадным чтением. Глаза лихорадочно выхватывали новое знание о становлении города, который он потерял. Когда Яков поднял взгляд от последней строки, она добавила:

— Мы не были уверены, что поджог не коснётся нашего дома. Никто из нас не знал, какие у Аркадия отношения с Марией на самом деле. Могли только догадываться. Если он любит сестру — мог забрать её с детьми в Ядро. А с нами… — она пожала плечами. — Поступили бы так же, как с остальными жильцами. Просто повезло уехать раньше.

Герда выхватила письмо, сложила его вдвое и убрала обратно в рюкзак. Некоторое время она сидела молча, глядя на свои шершавые от холода руки.

— Я боюсь за них. Они идут вчетвером в охраняемую цитадель, где нас знают в лицо. Лев не в курсе, что изменилось в патрулях. Марк хорош в поле, но Ядро — не тундра. А Влас с Серёжей…они пойдут до конца, в этом я не сомневаюсь. Но что, если этого недостаточно?

Яков слушал, откинувшись на спинку стула и сцепил пальцы на животе.

— Ты когда-нибудь слышала про эвакуационные шлюзы в тюрьмах?

Девушка нахмурилась.

—Мы перестраивали старый СИЗО под новые стандарты — ещё до всего. В проекте были заложены скрытые ходы для подавления бунтов. Представь: заключённые захватили корпус, держат заложников, двери забаррикадированы. Штурм в лоб — горы трупов. А в это время группа захвата бесшумно заходит с тыла, через коммуникационные коллекторы, и появляется прямо в блоке.

Он подался вперёд, упёршись локтями в стол.

— Это подземные лазы с трубами и кабелями. Или замаскированные двери в кабинетах начальников тюрем — открываешь шкаф, а за ним проход прямо в камерный блок. Они не для VIP-персон. Для спецназа. Но есть одна байка… что, если бы высокопоставленный чиновник оказался в тюрьме во время бунта, его бы выводили именно так.

Яков развёл руками.

—Я утверждал эти чертежи. Кроме меня и пары инженеров, что давно мертвы, о них не знает никто. Особенно Аркадий. Он захватил власть, но не все городские архивы.

— Так что не бойся за них, — закончил он. — Я продумал маршрут от и до.

Он замолчал. В комнате стало тихо, мужчина, стариковским жестом провёл ладонью по лицу.

— Иди — сказал он тише. — Тебе нужно поспать перед рассветом. Завтра у них будет всё, что нужно. Я уж позабочусь.

Он не добавил «я обещаю», но всё прозвучало именно так.

Глава 6 Адреналин

Утром её разбудил поцелуй в щеку. Она сонно приоткрыла глаза. Влас уже стоял над ней, полностью одетый, с пневматическим пистолетом за поясом. В полумраке склада его лицо казалось вырезанным из камня. Похожее собранное выражение, что перед выходом в тундру.

Позади него Лев и Марк проверяли снаряжение. Серёжа застёгивал куртку, молчаливый и непривычно серьёзный.

Они уходили.

Герда заставила себя подняться. Мышцы отозвались тупой болью — матрас не прощал долгого лежания. Не говоря ни слова, она обхватила его за шею и прижалась щекой к шее. От него пахло металлом, сухой пылью и утренним холодом. Влас встал затемно и уже успел выйти на сквозняк. Он обнял её в ответ, и несколько секунд они стояли не двигаясь.

Но отложить неизбежное невозможно.

— Я вернусь, — прошептал он в ухо и поцеловал возле него.

Парень развернулся и пошёл к остальным. Её рука инстинктивно дёрнулась следом, без участия разума, пальцы почти коснулись его рукава, но замерли в воздухе и медленно опустились. Она проводила взглядом четыре фигуры, пока те не растворились в темноте коридора, и осталась сидеть, прижав ладонь к груди.

Уснуть она больше не смогла.

Герда встала, натянула ботинки и, стараясь не разбудить Миру, пошла вдоль стены. Буржуйка догорела до золы, и воздух в складе остыл.

Ей нужно было вернуть шило.

Без него она чувствовала себя раздетой. Пистолет — оружие заметное и чужое по ощущениям. А шило стало продолжением руки: Влас сделал его ещё в доме Марии, обмотал изолентой, подогнал под женский хват. Она не помнила, где выронила его — в коридоре, где её схватили, или позже, когда тащили в допросную. Память обрывалась на ткани со снотворной пропиткой.

Она пошла в ту часть склада, куда их привели связанными. Здесь было заметно темнее, в полумраке склада она двигалась почти на ощупь, ведя ладонью по холодной бетонной стене.

Пустые ящики, ржавые конвейерные ленты, штабеля поддонов. Девушка почти дошла до того места, где её усыпили. В месте, где коридор выходил к главным воротам, послышались мужские голоса. Герда прижалась к стене и выглянула из-за угла. Возле ржавой эстакады, стояли двое охранников Якова, прислонив автоматы к ящикам. Девушка опустила взгляд и заметила шило, лежащее у стены, — видимо, выпало, когда её скрутили, и осталось валяться в пыли.

«Родное моё»

Но ещё шаг и они услышали бы её, а прерывать дискуссию, не хотелось.

Один, постарше, с седым ёжиком на голове, сворачивал самокрутку. Второй, помоложе, с пластырем на скуле, говорил негромко, но в пустом коридоре каждое слово долетало отчётливо.

— Я тебе говорю, это уже не склад, а проходной двор. Раньше неделями ни души, а теперь что ни день — гости. Сперва эти шестеро заявились, не пойми откуда. Видимо, Яков всех подряд теперь принимает.

— Ну, Якову виднее, — отозвался второй, поднося спичку к самокрутке.

— Да при чём тут он! Так зачем я начал про это. Вспомни ту, что вчера приходила. Ну, баба в платке. А! тебя ж, не было, вот послушай. Я ей говорю: «Не положено, уходи». А она стоит и уговаривает, так жалостливо. «Мне нужно увидеть их, они должны быть здесь». Чуть не час её выпроваживал с товарищем. Ну что с такой сделаешь? Не пристрелишь же.

— Привлекательная хоть?

— Шутишь? Ей под пятьдесят на вид, если по глазам. У нее это…лицо замотано было, кроме глаз. Голос моложе показался.

«Мария...»

Она была здесь. Искала их, не побоявшись прийти на склад, что даже патрульные обходили стороной.

«Куда она пошла потом?»

Герда прикрыла глаза. Перед мысленным взором встала та Мария, с которой она жила месяцами ранее: вот она помешивает похлёбку в котелке. Кладёт руку на лоб Нике, шепчет неизвестные строки из старого молитвенника. Она никогда не говорила о вере громко, но в трудные минуты всегда уходила к тому, что осталось от старой церкви на границе Периферии и Экватора.

«Бог даст — выдюжим…да Мария?»

Значит, и теперь, после того как она ушла ни с чем, — пошла туда же. Больше некуда.

Герда обозначила свое присутствие, пройдя на пару шагов в свет и подняла закатившееся шило.

Охранники обернулись.

— Ты кто такая?

— Спроси у Якова.

Охранники переглянулись. Второй невнятно буркнул в рацию, послушал ответ и нехотя отступил.

Герда натянула шапку глубже, плотнее закуталась в куртку и вышла через главный вход. Морозный воздух обжёг лёгкие. Улица привычно опустевшая — только позёмка змеилась по насту, да вдали перекрикивались патрульные. Она двинулась вдоль стены через проулок, мимо остовов цистерн.

Церковь стояла на перекрёстке, где Периферия упиралась в заброшенный рынок. Главный вход уцелел, а тяжёлая деревянная дверь пускала узкую полоску света. Герда поднялась по выщербленным ступеням.

Внутри было тихо, место пережило катастрофу, но не утратило себя. Сквозь высокие стрельчатые окна лился серый утренний свет и витражи — удивительно целые, лишь с парой трещин, заклеенных пожелтевшей бумагой, дробили его на цветные полосы. Создавалось ощущение, что бывшую церковь и правда, сохранило божество. Синий, алый, изумрудный ложились на каменный пол, на ровные ряды дубовых скамей, на белые стены, с которых бесстрастно смотрели потемневшие лики святых. Цвета, почти избыточные для нового мира, переливались на стенах, обещая, что красота еще возможна.

Алтарь уцелел полностью. Резной иконостас поднимался к самым сводам. Золото на нём потускнело, но не осыпалось, но лампады давно не светились. Место тянулось воском, сыростью и старыми духами. А на скамье, спиной ко входу, сидела женщина в тёмном платке.

Герда сделала несколько шагов по каменному полу, и звук отдался от сводов гулким эхом. Шаги за спиной не сулят ничего хорошего. Мария вздрогнула, и резко обернулась. Под платком мелькнуло бледное, осунувшееся лицо, глаза расширились от неожиданности и страха быть пойманной.

Герда остановилась и медленно подняла раскрытые ладони на уровне плеч.