Два полушария одного сердца. Цикл «Вместе и навсегда ».

Первый день в новом университете прошёл как по маслу.

Слишком гладко — будто кто-то сверху решил: «Сейчас мы его немного расслабим, а потом — бац! — и поставим на колени».

Я стал куратором. Не доцента, не ассистента, а именно куратором — тем самым, кто должен быть и наставником, и дружелюбным старшим товарищем, и в то же время — грозным внутренним контролёром. И ничего, в принципе, сверхъестественного: распределение групп, знакомство с аудиторией, беседа о правилах. Но я не учёл одного — что в этой самой группе окажется она.

Адель.

По-простому — «Волчок».

Я знал о ней кое-что из досье: поступила на второй курс после колледжа, дважды победитель студенческих олимпиад по криминалистике, родилась в пригороде, где полиция и бандиты делили улицы по-братски. И всё бы ничего, если бы не фотография в заявлении: улыбка, в которой больше света, чем в июльском небе, и глаза — цвета влажного асфальта после ливня. Я тогда подумал: «Фотошоп, не иначе». А нет. Она вошла в аудиторию вживую — и я осознал, что фотография ещё смягчала реальность.

На лекции я болтал про природу закона, про то, как он рождается не в книжках, а в крови и поте людей, которые потом будут стоять на углах улиц с наручниками и убеждением. Говорил, а сам мысленно ловил её взгляд: она смотрела сквозь меня, будто видела какую-то невидимую точку за моей спиной. Я отвлёкся — и забыл, что надо следить за временем. Прошли минуты, пока я не почувствовал, как аудитория заполняется шёпотом и скрипом стульев.

Адель не было.

Я уже открывал рот, чтобы спросить, где она, как дверь распахнулась — и в проёме появилась она: вся мокрая от дождя, в чёрной косухе, с рюкзаком, который выглядел так, будто через него проехал бронетранспортёр.

— Ой, — только и выдала она, поймав мой взгляд.

Я поднял бровь, имитируя строгость.

— Мисс Волкова, вы опаздываете на собственную жизнь.

— Зато пришла, — ответила она, выдохнула и побрела на заднюю парту.

Я едва удержался от улыбки.

Пара закончилась быстро: я раздал задания на моделирование преступлений, напомнил про семинар во вторник и отпустил стадо. Адель первой выскочила в коридор, даже не глянув в мою сторону. Я собирался догнать — может, поинтересоваться, не нужна ли ей литература, — но телефон вибрировал в кармане. Стеф.

— Джек, — гаркнул он в трубку, — люди собрались. Годные, проверишь — возьмём.

— Где?

— Старый склад трамвайного депо. Быстро, пока дождь не смыл их в канаву.

Я выбежал на улицу. Город стоял под стеной воды: капли бил в асфальт так, что тот дрожал, будто жилым. Фары разрезали серое пространство на оранжевые лезвия, по крышам струились реки. Я сел в машину, включил дворники на максимум — и вдруг почувствовал, как меня отпускает. Шум дождя — это же белый шум, самая настоящая тишина. В ней нет пустоты, есть только ритм, и он гасит любые мысли. Я ехал, и каждый раз, когда колесо въезжало в лужу, в салоне пахло железом и свежей хвоей.

Склад оказался полуподвальным, с разбитыми окнами, откуда выглядывали старые трамвайные рельсы. Внутри — световые конструкции из китайских прожекторов, стол, заставленный ноутбуками, и десять пар глаз, которые смотрели на меня как на последний экзамен.

Я устроил им тест: дал фотографию места преступления, схему, короткий допрос. Кто умеет думать — тот выживет. Кто нет — пусть идёт в бухгалтеры. Мы просидели до вечера: кофе, сухари, оружейное масло, запах пота и страха. Утвердил четверых. Остальных — с богом.

За окном дождь кончился так же внезапно, как и начался. Я вышел на улицу — и город пахнул так, будто его вывернули наизнанку. Хотелось одного: домой, тёплая постель, тишина.

Я выехал на кольцевую. Фары резали чёрную ленту дороги. Мысли разбрелись: завтра повторю лекцию, надо купить новый проектор, Адель почему-то не написала контрольную...

И тут — вспышка в стороне. Слева, у обочины, что-то белое. Девушка. Лежит спиной, руки разбросаны.

Я затормозил так, что машину понесло. Вылетел из салона, чуть не упал — подскользнулся на мокром асфальте. Подбежал. Колени тряслись.

Повернул.

Сердце — будто кто-то шарахнул его об ребра.

Адель.

Платье разорвано в плече, ткань вся в грязи и крови. Из носа — тёмная струйка, которая уже высохла на губах. Щека — синяя, как будто её прижали к стене.

— Волчок... — прошептал я, и голос предательски сорвался.

Она не дышала ровно. Пульс — еле-еле.

Я не помню, как поднял её. Только ощущение: хрупкое, но живое тело, которое вдруг стало весом всей моей вселенной. Прижал к груди — и она тихо застонала, будто ответила.

В машине включил обогрев на полную, накинул своё пальто. Её губы шевелились:

— ...не надо... полицию...

— Молчать, — сказал я, и сам не узнал свой голос. — Сейчас всё будет.

Я не знал, что случилось. Но я знал одно: кто бы ни сделал это — он уже ошибся, что оставил её живой.

И я найду его.

Даже если для этого придётся вспомнить всё, что учил студентов про закон и правосудие.

И нарушить половину из этих правил.