Два полушария одного сердца. Цикл «Вместе и навсегда ».

Утро пахло не только ягодами, но и усталостью. Такой, что чувствовалась даже под ногтями. Все тело ломило после вчерашнего дня — спина, руки, даже пальцы не слушались. Казалось, вся я превратилась в одну сплошную боль, но выбора не было: солнце уже выкатилось над крышами, и Сэм торопил, как всегда.

— Полина, давай живее, — его голос раздался у сарая, где мы с вечера оставили ящики. — Пока жара не началась, успеем все отвезти.

Я вытерла ладонью пот со лба и посмотрела на ряды ящиков. Яблоки блестели, как полированные, помидоры налились солнцем, а персики пахли так, что от одного вдоха кружилась голова. Каждый год урожай был как чудо — обильный, сладкий, будто сама земля рожала счастье, но мне от него доставалось разве что очередная боль в мышцах и мозолях.

Мы погрузили товар в старую машину. Дверцы дребезжали, когда Сэм хлопнул ими, заводя мотор. По дороге пыль поднималась высоким коричневым облаком, а в окнах мелькали поля — луга, перелески, и редкие дома Соловьиной поляны, нашей деревни. Какое красивое у нее было имя — хрупкое, музыкальное. В нем жило что-то от сказки, от тишины после дождя, от голоса птицы за окном. Но ни сказки, ни покоя в моей жизни давно не было.

Мы остановились, как обычно, у перекрестка, где дорога расходилась к реке и в центр деревни. С этого места проезжали все, кто шел на базар или возвращался с дачи — место было выгодное. Сэм всегда был расчётлив: он не улыбался покупателям, не зазывал их, а просто холодно следил, чтобы я правильно раскладывала товар, не задевала ничем упаковку и не сидела «как барышня».

Я расставила на столах корзины и коробки: персики — к солнцу, чтобы цвет играл, помидоры — ближе к проезжей части. На земле — вишня, малина, клубника в крохотных ведёрках. Рядом — тенистый навес, где хранилось остальное, чтобы не пропало.

Жара началась быстро, как будто кто-то повернул ручку. К полудню руки снова онемели, но товар уходил на удивление бойко. Пока я елa ягоды из миски, Сэму кто-то позвонил. Он побледнел, резко швырнул тряпку и, почти не смотря на меня, сказал:

— Я отъеду. Следи, чтоб все было на месте.

И исчез в клубах пыли.

Я осталась одна. И только теперь почувствовала, как хорошо одному — без его взгляда, без его раздражающего равнодушия. Никто не дышит в затылок, не отмечает каждое мое движение. Казалось, даже воздух стал мягче.

***

Сначала я услышала сигнал машины. Резкий, как укус. Я буквально вскочила, отряхнула платье. Краем глаза увидела, как у дороги остановился темный седан. Мужчина вышел — высокий, в белой рубашке, будто сошедший с картинки: уверенный, но немного потерянный взгляд.

Он подошел к прилавку, изучая ягоды, и заговорил первым:

— Малина свежая?
— Сегодняшняя, — ответила я.

Он кивнул, достал бумажник, но потом вдруг замер. Его глаза утратили сосредоточенность, будто провалились куда-то глубоко. А потом — тихо, совсем неуверенно, будто боялся услышать собственный голос — сказал:

— Адель?..

Я удивленно моргнула. — Простите?

Он шагнул ближе. На его лице мелькнула боль, надежда, недоверие — все сразу.

— Адель... это ты... Господи, ты... жива...

Я растерялась. В груди едва заметно дрогнуло — будто сердце на мгновение нарушило ритм.

— Мужчина, вы ошиблись. Меня зовут Полина, — сказала я, чувствуя, как жар поднимается в лицо.

Но он будто не слышал. Смотрел пристально, словно пытался поймать черту, взгляд, дыхание. Я еще раз повторила:

— Полина. Мы не знакомы.

Он опустил глаза, провел рукой по лбу, чуть усмехнулся, но грустно.

— Прости. Просто... ты слишком похожа. До боли. Та же фигура, волосы, голос... Пауза. — И глаза.

Он говорил почти шепотом, как человек, еще не смирившийся с тем, что счастье может оказаться призраком.

Я жестом пригласила его в тень — всё-таки жара, да и он выглядел так, будто нуждался не в ягодах, а в разговоре. Мы прошли в домик у навеса. Я достала стакан воды, поставила перед ним.

Он рассказал все без моего участия. Словно сломанный кран, из которого вырываются годы боли.

Когда он закончил рассказ, я только тихо сказала:

— Сочувствую вам. Но, боюсь, вы ошиблись человеком.

Он кивнул. Но по его взгляду я поняла — он не поверил. А я... я почему-то не могла оторваться от его лица. В нем было столько боли и нежности сразу, будто мир внутри него давно умер, но он все еще жил благодаря памяти о той девушке.

— Ты не против, если я хотя бы напишу тебе когда-нибудь? Просто... поговорить. Друзья? — он говорил осторожно. — У меня нет телефона, — призналась я. — Тогда возьми мой. — Он достал небольшой аппарат, положил на стол. — В нем есть мой номер. Можешь звонить, писать. Когда захочешь.

Он улыбнулся чуть теплее — и ушел.

Когда за его машиной поднялась пыль, стало странно тихо. Я смотрела на телефон, сжимая его в ладони, словно это было что-то живое, опасное. Всю жизнь я жила под взглядом Сэма, как под стеклом. Ни друзей, ни соседей, ни права выбирать. И вдруг — вот. Друг. Свобода хоть на кончиках пальцев.

Я спрятала телефон в туфлю. Самое безопасное место. И все же внутри дрожало чувство, что что-то непоправимо изменилось.

***

Сэм вернулся, когда солнце уже клонилось к горизонту. На его лице была привычная усталость и что-то вроде раздражения.

— Ты все продала?
— Почти, — ответила я спокойно. — Молоток, — сказал он, и в голосе сквозила сухая похвала. Редкость для него.

Когда я попросила пить, он протянул бутылку. Я отпила. Вкус странный — чуть горчит.
— Что-то не так, — сказала я, морщась. — Ягод переела, — коротко бросил Сэм.

Я промолчала.

Дома, уже за полночь, дом был окутан еле слышным шумом — тикали часы, где‑то за стеной кричала собака. Я мыла руки, собиралась готовить чай, когда взгляд упал на Сэма.

Он стоял у стола. В руках — пузырек с таблетками. Я видела, как он растолок одну и высыпал в кружку. А потом добавил сахар и перемешал.

В груди поднялась волна холода. Я сделала вид, что не заметила, и подошла.

— Спасибо, — сказала, принимая чашку. Отпила один глоток... второй... Вкус был тем самым. Тем, что я ощущала не раз — и каждый раз после него теряла сознание.

Я поставила чашку, но тело уже слабело. Мир поплыл.

Последнее, что помню, — как Сэм подхватил меня на руки и понес в спальню. Шептал что-то тихое, ласковое, от чего становилось только страшнее.

Кто бы мог подумать, что моя жизнь изменится за несколько секунд.