«Хроники Миясаки»

    (В основной истории ей был посвящён всего один босс-файт в Нарисованном мире Гилт. Сама героиня является вымышленной даже внутри истории.)

    «Однажды, в маленькой китайской деревушке проживала девочка одна. С детства она была активной. Но увы истории её несчастной быть.

    Прошлое и имя ей свои было велено забыть, а чувства и эмоции вглубь себя захоронить.

    Именно о ней сей сказ» - строки неизвестного автора.

***

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ДЕТСТВО

    Танглао (Или же урождённая Линь) - жила в нищей глуши, поэтому взрослеть пришлось рано.

POV Линь

  Линь: "Нужно всего лишь... Вонзить кинжал поглубже в шею... Ничего сложного..."

    В моей голове крепко сидела лишь одна мысль: "Помни, Линь. Сегодня ты пожалеешь этого оленя, а завтра наша деревня умрёт от голода"

  Линь: "Прости... Но мы тоже хотим выжить..."

    С дрожащими руками я погрузила лезвие кинжала в артерию оленя.

  Отец: "Молодец, Линь. Хорошо потрудилась, поэтому сегодня ужин буду готовить я" - Начавший стареть отец отвечал мне фальшивой улыбкой.

  Линь: "Ура!"

    По деревне распространился слух, что папа стал причиной смерти прошлого старосты деревни, моего дедушки. Конечно же, отец отрицает это, также натянуто улыбается и называет их лжецами.

  Отец: "Не верь всему, что говорят. Знаешь ли, они и за твоей спиной говорят гадости"

    Лицемерные подонки... Так он называет наших недоброжелательных соседей.

  Женщина: "Неужели, завтра будет дождь?"

  Старик: "Уже больше двух недель была засуха..."

  Линь: "Нет..."

  Женщина: "Линь, ты что-то сказала?"

  Линь: "К сожалению, это просто облака, движимые ветром. Но они не дождевые. Завтра снова будет сухая погода"

  Женщина: "Как ты это поняла?"

  Линь: "Видите ли, полёт ласточки высоко в небе. Перед дождём крылья насекомых становятся тяжелее из-за чего им приходится летать ближе к земле. Поэтому ласточкам приходится спускаться"

  Старик: "С такими темпами колодец скоро пересохнет, но раз Линь так говорит значит, это правда"

  Линь: "Я понимаю, как нам всем сейчас тяжело, но мы бессильны против капризов погоды"

Следующий день

  Линь: "Приду домой с пойманным кроли...ком.."

    На центральной площади произошло страшное - казнь старосты деревни. Отца.

    Мужчина с факелом очевидно является зачинщиком.

  - "Ты как раз вовремя Линь"

  - "Ну же, скажи что-нибудь пока тебя не сожгли"

  Отец Линь "Я... Не жалею ни о чём. Всё было во благо деревни..."

  Линь: "Что вы делаете?!"

  - "Схватите её. Дочь этого ублюдка пойдёт на корм чудищу!"

  - "Ты скармливал наших детей монстру! Какое ещё благо?!"

  Отец Линь "Это необходимая жертва священному Богомолу. Одна жизнь в обмен на безопасность всей деревни..."

  Линь: "Что? Что ты говоришь? Ты же сам говорил, что это ложь!"

  Отец Линь: "Прости, но ты слишком мала, чтобы знать правду. Твой дед был слишком мягкотелым, чтобы принимать важные для деревни решения..."

  Линь: "Значит, те слухи - это всё..."

  - "Да. Всё правда! Сдохни!"

  - "Сдохни! Сдохни! Сдохни! Сдохни! Сдохни!"

    Зачинщик бросил факел и огонь медленно поглощал тело моего отца. Но вопреки, мне почему-то стало легче... Виновный должен понести наказание.

    Папа умер в пламени... Был ли он действительно виновен? Безусловно. Была ли я виновна за неведение о действиях своего отца? Да! Должна ли я заплатить цену за детей съеденных Богомолом? Определённо.

***

ГЛАВА ВТОРАЯ: НАСТАВНИК

    Надсмотрщики, что конвоировали меня в логово чудовища смеялись, иногда пинали меня, чтобы я шла быстрее.

    Надеюсь, Богомол хотя бы съест меня быстро...

    Вход в глубокую пещеру был обведён призрачным светом зелёных камней — будто кто-то очертил границу, за которой меня перестаёт видеть даже небо.

    *Дзвеньк* *Хруст*

    Надсмотрщики: "Гх..."

    Прозвучал звук цепей, я не понимала, что произошло. Звук был такой странный. Не глухой звук удара металла, а звонкий, будто кто-то рассёк пространство. Цепи просвистели в воздухе описывая дугу. Надсмотрщики даже не успели понять, что их шеи больше не держат головы.

    *Гул*

    Головы двух мужчин упали на землю. Кровь хлестала веером

  "Ха-ха-ха-ха"

    Я не могла понять откуда шёл смех.

    «Ты ищешь угрозу там, где привыкла её видеть — на уровне пинков и криков. Но смерть приходит сверху, малышка. Или снизу. Или из тени, которую ты не замечаешь. Если ты будешь смотреть только вперёд, ты умрёшь, даже не поняв, откуда пришёл удар».

    Голос шёл сверху. Он сидел наверху. Прямо на вершине пещеры, а затем спрыгнул, приземлившись на ноги, так легко, будто бы между ними не было расстояния в девять метров.

    Его приземление было таким лёгким, что даже пыль не поднялась. А потом он сделал то, от чего меня замутило: провёл пальцем по лезвию серпа, собирая каплю крови, и медленно, с наслаждением, слизнул её. Его глаза при этом не отрывались от моих — он хотел видеть, как меня передернёт.

    Верёвка, сковывавшая меня, лопнула, и я рухнула на колени, даже не успев понять, что уже свободна. Холодный камень впился в кожу, но я не чувствовала боли — только пустоту там, где только что была натянутая пенька. Я даже не заметила его движения. Ни свиста лезвия, ни тени. Только результат: я жива. И он стоит передо мной, будто всегда здесь был.

    Тот, кого я буду звать просто Наставник, не протянул мне серпы — он швырнул их передо мной, и лезвия глухо звякнули о камень. Металл был тёплым от его руки и влажным от чужой крови.

  Наставник: "Ты же не собираешься идти на Яогуая с голыми руками? Или ты самоубийца?" — его голос звучал не как забота, а как насмешка над моей беспомощностью.

    Я смотрела на серпы, будто это были не клинки, а змеи, готовые ужалить меня первой. Взять их — значит признать, что я готова убивать. Не защищаться, а именно убивать. Но когда из темноты пещеры донёсся низкий, вибрирующий рык — звук, от которого волосы встают дыбом, — я поняла: отвращение придётся отложить. Я схватила рукояти, и холодный металл вдруг показался мне единственным якорем в этом безумии.

    Когда я сжала рукояти, цепи тихо звякнули, и этот звук вдруг показался мне не угрозой, а обещанием. Цепи — это дистанция. Это способ держать монстра на расстоянии, не подпуская его к себе. Я ещё не знала, как ими пользоваться, но уже чувствовала: это мой щит и мой меч. Позже я научусь крутить их так, чтобы они пели, как струны, но сейчас они были просто тяжёлым, холодным грузом, который я должна была нести, чтобы выжить.

    Наставник делает шаг назад, освобождая ей путь в темноту.

  Наставник: "Ну, раз ты взяла оружие, докажи, что не зря. Там, в глубине, кто-то очень голоден. Иди. Покажи мне, что ты не просто жертва"

    Я делаю первый шаг, и цепи на серпах тихо позвякивают, как колокольчики на похоронах.

    Я добровольно вхожу в логово чудовища под звуки рокота Богомола. Вдали я уже вижу очертания его тени. Ощущаю давление. Лишь зайдя внутрь и узрев его воочию, я поняла что он такой же большой и страшный как его описывали мифы.

  Пока я держу серпы, я не видела в них оружия — только тяжесть и страх. Но когда Богомол делает первый выпад, моё тело реагирует раньше разума.

    Богомол рванулся вперёд, его передние лапы‑серпы описали дугу, которую я видела во сне — и, как ни странно, в тот же миг я повторила её. Не потому что знала, как это делается, а потому что мой страх совпал с его инстинктом. Мы оба хотели разорвать дистанцию и тут же её сократить. В этот момент я поняла: мы с ним похожи. Он — хищник, я — загнанная в угол добыча, которая вдруг осознала, что у неё тоже есть когти.

    Так завязался бой, который в последствии станет стилем «Нефритового Серпа».

    Зеркальное отражение.

ФАЗА ПЕРВАЯ: СЛЕПОЕ ПОДРАЖАНИЕ (ИНСТИНКТ)

    Богомол атакует резко, почти без замаха — его сила в скорости и угле удара. Я не успеваю думать, я просто повторяю его движение, чтобы заблокировать удар.

    Я взмахнула серпом, не целясь, просто чтобы поставить барьер между собой и его лапой. Лезвие встретилось с хитином с оглушительным „дзинь!", и по рукам прошла вибрация, будто металл кричал от напряжения. Но я удержала удар. Богомол замер на долю секунды — будто удивился, что добыча не отскочила, а встала в его же стойку.

ФАЗА ВТОРАЯ: «ОСОЗНАННОЕ КОПИРОВАНИЕ» (ученичество)

    Я начинаю замечать паттерны: Богомол всегда делает ложный выпад левой лапой, а затем бьёт правой снизу вверх. Я повторяю его стойку, чтобы понять, как он распределяет вес.

  Я присела, перенеся вес на заднюю ногу, и подняла серп так, как это делал он — не для удара, а для считывания баланса.

  Наставник, стоявший в тени, хмыкнул: "Ты копируешь его? Умная девочка. Но помни: хищник не думает о балансе. Он просто есть".

    И в этот момент Богомол ударил — именно так, как я ожидала. Я встретила его удар цепью, гася инерцию, и впервые почувствовала, что контролирую ситуацию».

    Здесь Наставник даёт ей не технику, а философию: чтобы победить монстра, нужно не просто копировать его, а превзойти его инстинкты своим разумом.

ФАЗА ТРЕТЬЯ «СОБСТВЕННЫЙ СТИЛЬ» (рождение Нефритового Серпа)

    Я использую цепи не как помеху, а как инструмент контроля. Я намеренно повторяю стойку Богомола, но добавляю элемент, которого у него нет — контроль дистанции через цепи.

    Я встала в его стойку, но вместо того чтобы броситься вперёд, я намотала цепь на руку и сделала резкий рывок, подсекая его опорную лапу. Богомол пошатнулся — он не ожидал, что добыча будет использовать его же инерцию против него. В этот момент я поняла: мой стиль — это не просто повторение его движений. Это превращение его силы в мою слабость для него.

    Это и есть суть Нефритового Серпа: сочетание жёсткости (серпы) и гибкости (цепи), как у нефрита — твёрдого, но не ломкого камня.

    Наставник весь бой лишь выкрикивал что-то едкое. Пришлось отфильтровать входящую информацию, чтобы не терять концентрацию.

  - «Не стой как статуя! Если будешь ждать, пока он ударит, ты умрёшь. Двигайся с ним, а не против него!»

  - «Ты копируешь его? Хорошо. Но помни: хищник не думает. Он просто действует. Ты должна думать быстрее, чем он двигается».

  - «Хм. Ты не просто повторяешь его движения. Ты ломаешь их. Это... интересно. Возможно, из тебя выйдет толк».

    Однако, признаю. Это была его форма жёсткого обучения. Он заставлял меня расти.

    Богомол вновь совершает выпад, мощный, но уже предсказуемый. Наставник как-то бросил «Не беги от удара! Встречай его там, где он теряет силу!»

    И я не стала уклоняться. Сейчас я встретила его именно там.

    Я не стала блокировать удар в лоб — металл о хитин всегда проигрывал. Вместо этого я подставила цепь, пропуская его лапу сквозь петлю, как сквозь воду. Богомол рванулся вперёд, и цепь натянулась, превратившись в стальную ловушку. Он замер на долю секунды — не от боли, а от непонимания: его собственная сила вдруг стала его врагом. В этот момент я увидела то, чему он меня научил: хищник теряет преимущество, когда не может контролировать инерцию.

    Пока он был скован, я не стала медлить. Второй серп я раскрутила над головой — не для красоты, а чтобы набрать скорость. Цепь удлинила дугу удара, превратив меня в вихрь, который он не мог отследить. Я ударила не туда, где была его лапа, а туда, где она окажется через мгновение — по суставу, где хитин был тоньше. Лезвие вошло в щель, как ключ в замок, и лапа отлетела в темноту с глухим „шлёп" по камню. Богомол взвыл — звук, от которого кровь стыла в жилах, но я уже не дрожала. Я знала, что этот звук — не угроза, а признание: я ударила туда, где он был уязвим.

  Наставник: "Ты не просто ударила. Ты использовала его инерцию, чтобы сломать его же движение. Это не удача, малышка. Это расчёт. А расчёт — это то, что отличает воина от зверя"

    Я смотрела на отрубленную лапу и не чувствовала ни триумфа, ни ужаса — только холодную ясность. Я поняла, чему он меня научил: сила не в том, чтобы бить сильнее, а в том, чтобы бить туда, где противник слабее. И в том, чтобы использовать его же движение против него. Цепи стали моим преимуществом — они давали мне дистанцию, которую он не мог сократить. В этот момент я поняла: мой стиль родился. Не из красоты, а из необходимости. Не из силы, а из понимания.

    Холодная ясность не требовала слов. Она требовала действия. Я не стала ждать, пока он восстановит баланс — у хищника нет права на передышку. Богомол рванулся вперёд, пытаясь вернуть себе преимущество внезапности, но в этот раз его скорость стала его приговором. Я уже стояла там, где он должен был оказаться. Его инерция сама несла его на моё лезвие

Последний удар

    Я раскрутила серп, и цепь запела — не от ярости, а от точности. Движение вышло плавным, как изгиб нефритовой пластины, но жёстким, как удар молота. Лезвие вошло в сустав его шеи не с хрустом, а с глухим, уверенным «дзынь» — будто металл нашёл своё место. Голова Богомола отделилась от тела и покатилась по камню, а я осталась стоять, не отводя взгляда. Это был не звериный укус, не слепая ярость. Это был срез — как на нефритовой заготовке, когда мастер одним движением убирает лишнее.

  Наставник: «Чистый срез. Без лишней силы. Ты не пыталась его сломать — ты просто убрала препятствие. Вот это и есть стиль. Не кричи о своей силе — пусть она говорит за тебя»

    Я смотрела на обезглавленного Богомола и не чувствовала ни триумфа, ни ужаса. Только удовлетворение мастера, который наконец-то выполнил работу так, как она должна быть сделана. Я не украла его силу — я переплавила её. Его скорость стала моей точностью, его инерция — моим рычагом, его хитин — моей бронёй из расчёта. Цепи больше не казались чужеродным грузом. Теперь они были продолжением моих рук, инструментом, который я наконец-то научилась слышать. Нефритовый Серп родился не в кузнице. Он родился здесь, в этой пещере, из необходимости выжить и желания понять.

    Он долго смотрел на меня, будто взвешивал не мою силу, а мою пригодность. В его глазах не было ни тепла, ни одобрения — только холодная оценка.

  Наставник: "Ты думаешь, я пришёл сюда, чтобы спасти тебя?" — его голос звучал ровно, без эмоций. — "Я пришёл, чтобы вычистить эту деревню. Чтобы не осталось ни следа, ни памяти. Но ты... ты делаешь это иначе. Ты не сжигаешь всё подряд. Ты срезаешь лишнее, как сегодня срезала лапу Богомола. Это... чище". Он сделал паузу, и в этой паузе я почувствовала, как земля уходит из-под ног. - "Теперь ты сделаешь это за меня. Сжигай мосты. Сжигай своё прошлое. Пусть от него не останется даже пепла, который можно собрать"

    Я сжала рукояти серпов крепче, чувствуя, как металл впивается в ладони — это была единственная боль, которую я могла сейчас вынести. Перед глазами всё ещё стояло лицо соседки, которая когда-то давала мне лепёшки, и мальчишка, что смеялся над моими косичками. Они были частью дома. А теперь я должна была стать тем, кто этот дом уничтожит. Наставник не подгонял. Он просто стоял в стороне, позволяя мне сделать этот выбор самой — или убедиться, что выбора у меня нет. Я сделала шаг вперёд. Земля под ногами казалась чужой. Я возвращалась в деревню, чтобы попрощаться с собой прежней.

  - "А? Лин...?"

    Молча и без эмоций я начала вырезать деревню, которую когда-то считала домом. Линь больше нет.

    Сейчас мои действия напоминали не просто массовую резню, а работу мастера, отсекающего всё лишнее:

    Первый удар я нанесла не по дому, а по воротам — тем самым, через которые бегала на поле каждое утро. Серп вошёл в дерево с глухим звуком, не разрубая, а именно отсекая: я срезала резные узоры, которые помнила с детства. Каждый завиток падал на землю, как забытое воспоминание. „Чище," — прозвучал в голове голос Наставника, и я поняла, что он имел в виду. Не нужно было рушить всё до основания. Нужно было срезать то, что привязывало меня к прошлому. Я шла по улице, и серп в моей руке работал как нож скульптора: срезала верёвки, на которых сушилось бельё, отсекала ветви деревьев, что сплетались над дорогой, рубила ставни, которые когда-то закрывала на ночь. Деревня не горела — она раздевалась, теряя всё, что делало её моим.

Глава третья: «Рождение Танглао»

    «Когда я срезала последнюю резную балку с крыши дома, где спала ребёнком, Наставник наконец шагнул вперёд. Он не смотрел на руины — он смотрел на меня.

  Наставник: "Танглао," — произнёс он тихо, но в этом слове не было ни жалости, ни гордости. — "Ты не сожгла деревню. Ты отсекла её от себя. Как лишнюю ветвь. Как слабую нить. Ты сделала это чисто. Без крика. Без слёз. Это и есть Танглао — та, что отсекает. Та, что не оглядывается".

    Я опустила серп, и цепь тихо звякнула, будто соглашаясь. Слово легло на плечи тяжёлым плащом, но я не сбросила его. Теперь это было моё имя.

    «Танглао» (断了) - «Та что отсекла»

    Наставник смотрел на безликие обломки деревни — не на кровь, а на срезы. Каждый столб был не разрублен, а отсечён под идеальным углом. Крыши лежали, как сброшенные панцири. Он не хвалил меня, но в его взгляде читалось признание: я не устроила резню. Я провела операцию. Чистую и смертельную. Лишь одобрительно кивнул:

  Наставник: "Идём. Теперь твой новый дом - «Нефритовая Палата»"

    «В «Нефритовой Палате» время измерялось не рассветом, а количеством срезов. Мой первый рассвет там начался с того, что я рубила бамбук. Не чтобы сломать его, а чтобы срезать верхушки так, чтобы ни один лист не шелохнулся. Сотня стеблей. Тысяча. Когда руки перестали чувствовать рукоять, мне дали ледяную воду и велели делать то же самое. „Боль — это шум, — говорил Наставник, наблюдая за мной из тени. — А шум мешает слышать клинок". Я падала. Меня поднимали. И я рубила снова. И снова. Пока «Линь» не стала просто воспоминанием, которое мешало держать баланс».

    Годы стёрли из памяти запах дыма от родной деревни, но не холод стали в руке. Однажды, когда я рассекла летящую стрелу пополам, не глядя, Наставник впервые назвал меня не «ученицей», а «Серпом». „Ты больше не та девочка, что боялась срезать лишнее, — сказал он. — Теперь ты сама — это лезвие". Я посмотрела на своё отражение в полированном нефрите клинка. В нём не было лица Линь. Только решимость и пустота. Я стала тем, кем должна была стать. Я стала «Нефритовым Серпом Танглао».

    «Тихий, почти музыкальный звон цепи, когда она возвращается в исходное положение», «шелест воздуха, рассекаемого нефритом», «сухой треск дерева, которое не ломается, а именно отсекается».

    Бамбук. Вода. Падение. Подъём. Удар. Снова. Дни сливались в один бесконечный срез. Я не думала. Я рубила. Пока рука не стала продолжением клинка. Пока имя «Линь» не стало чужим словом, которое кто-то когда-то произносил.

Глава четвёртая: Эпилог Танглао

    Там, где начинается история, должно быть и её логическое завершение. Я знала это не из книг и не из наставлений — я чувствовала это в балансе клинка. Смерть не приходит с грохотом. Она приходит с чистым срезом — там, где пространство не успевает понять, что его рассекли. И имя этому концу — Багряная».

  Моей последней целью стала Багровая Принцесса — тиран, пришедшая из-за другого берега Азии. Я не выбирала её. Она выбрала меня, когда сожгла дотла всё, что я училась отсекать годами. Теперь между нами не было ни истории, ни прошлого. Только клинок и цель. И я знала: если я не стану концом для неё, то всё, чем я была, окажется просто пылью на лезвии.

Багровая Принцесса

    «Багровая Принцесса. Имя, которое звучало как раскат грома над пустым полем — громко, бессмысленно и разрушительно»

    Я проверила заточку клинка. Не для того, чтобы убедиться, что он острый — я знала это по тому, как воздух шептал, когда я рассекала его. Я проверяла, чтобы услышать этот звук. Он напоминал мне о доме, которого больше не было, и о человеке, которым я перестала быть. Багровая Принцесса ждала меня. И я шла к ней не как мстительница и не как жертва. Я шла как серп — чтобы отсечь то, что разрослось сверх меры. Чтобы вернуть миру баланс. Или умереть, пытаясь.

    Багровая Принцесса не исчезла — она просто перестала быть там, где должна была быть. Пространство дрогнуло, как рябь на воде, и в этом смещении Танглао увидела не магию, а траекторию. Идеальную, смертельную дугу. Она не успела среагировать — потому что среагировать было некуда. Против такой скорости даже её «срез» был слишком медленным.

    Клинок Багровой Принцессы прошёл сквозь пространство, где мгновение назад было её плечо. Танглао почувствовала не боль, а холод стали — такой знакомый, но теперь направленный не ею, а против неё. Это был не удар. Это был срез. Чистый, безупречный, лишающий её всего. Мир не погас. Он просто разделился на «до» и «после», и она осталась в том «после», где её больше не было.

    "Идеально" — подумала я, чувствуя, как мир становится тише. —

  Танглао: "Ни одного лишнего движения. Ни одного шанса на ответный срез. Она не просто победила меня. Она доказала, что я была лишь тенью того, кем хотела стать"

    И в этой тишине, перед тем как пространство окончательно стёрло мой след, она улыбнулась. Не от боли. А от уважения к лезвию, которое оказалось острее её собственного.

    Я вспомнила ледяной ветер в «Нефритовой Палате» и слова Наставника: „Боль — это шум. А шум мешает слышать клинок". Сейчас не было ни боли, ни шума. Только чистый, звенящий звук стали, рассекающей пространство. И в этом звуке я наконец услышала тишину. Ту самую, к которой шла всю жизнь.

  Танглао: "Траектория была безупречна. Угол атаки — оптимален."

    Танглао отметила это отстранённо, как отмечала срезы бамбука в «Палате». Она не пыталась увернуться. Не потому что не могла. А потому что это было бессмысленно. Против такой точности её мастерство было просто пылью на лезвии. И она приняла это. Как принимала каждый удар, каждый урок. Как принимала тишину».

  Танглао: "Так вот почему тебя зовут Демоном твои собственные воины... Правитель Шестого Неба..."

___

«Нефритовый серп Танглао» - Конец...