Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Глава 1
Заседание совета проходило в нижнем зале иерусалимской цитадели. Начали после полудня, когда тени становились длинными и можно было рассчитывать, что к вечеру разойдутся. Свет падал из трёх высоких окон, затянутых промасленной тканью, — берегли короля от прямого солнца. В помещении пахло пылью, нагретым камнем, ладаном и ещё кое-чем — сладковатым, едва заметным. К этому запаху все при дворе давно привыкли и благоразумно не подавали виду.
Балдуин сидел на возвышении, отодвинув кресло чуть дальше от стола, чем того требовала бы официальная позиция. Не из гордости — просто воздух. Слева от него расположился Раймунд Триполитанский, регент королевства; справа, через пустующее место, стоял писец с восковой табличкой. Ещё шестеро баронов и двое церковников расселись вдоль длинного стола, стараясь не слишком пялиться на короля и всё же неизбежно замечая, как он держит руки — в перчатках, сжатыми, на подлокотниках, ни к чему не прикасаясь без нужды.
Лицо Балдуина закрывала повязка из тонкого льна. Она оставляла открытыми только глаза и верхнюю часть переносицы — достаточно, чтобы видеть и чтобы те, кто сидел напротив, могли прочесть выражение. Кожа над тканью была сухой, с покраснениями у линии роста волос, но не обезображенной настолько, чтобы вызывать ужас. Скорее — неловкость. Он знал это и давно перестал тратить силы на чужую неловкость.
Раймунд зачитывал доклад.
— …скончался три недели назад. Лихорадка. Лекари говорят, гнилая лихорадка, началась от раны, полученной на охоте, — регент говорил ровно, без скорби, как о деле, которое уже перешло в разряд политических. — Наследников мужского пола нет. Двое сыновей умерли в младенчестве. Осталась дочь, Алиса, старшая. Ей девятнадцать. Княжество по завещанию перешло к ней.
Он отложил свиток и добавил уже от себя:
— Антиохийские бароны не в восторге. Женщина на троне — повод для смуты. Уже поползли разговоры, что права княжны можно оспорить.
— Кто оспаривает? — спросил Балдуин. Голос у него был низкий, глуше обычного из-за повязки, но разборчивый.
— Пока вполголоса. Рено де Шатильон, как ни странно, молчит. Но патриарх Антиохии недоволен — у него свои виды на регентство. Племянник, кажется. И ещё армянские князья с севера. В общем, девочку не поздравили — ей предъявили условия.
— Условия?
— Либо замуж за того, на кого укажут, либо регентский совет, либо и то и другое. Ей дали две недели на решение.
Балдуин перевёл взгляд на свои руки. Правая, в перчатке, чуть дрогнула. Он заставил её замереть.
— Она уже принесла присягу Иерусалиму, — продолжил Раймунд. — Гонец прибыл вчера. Письмо составлено по форме. Признаёт себя вассалом, просит подтвердить права на княжение и оказать помощь, если потребуется.
— Помощь, — повторил Балдуин, пробуя слово. — Она понимает, что просит не просто людей и монету?
— Понимает. В письме прямым текстом: «защиты от тех, кто сочтёт мою власть недостаточно твёрдой по причине моего пола». Она не дура.
— Или у неё хороший писец, — подал голос Гильом де Монферрат, молодой барон с юга. Он сидел с краю, крутил в пальцах край перчатки и явно ждал повода высказаться. — Женщина на троне Антиохии — это слабость. Простите, государь, но если мы поддержим её только потому, что она прислала письмо, бароны-северяне решат, что Иерусалим поощряет женское правление. Это создаст прецедент. Завтра любая вдова решит, что может…
— Завтра, — оборвал его Балдуин, не повышая тона, — нас будет беспокоить завтрашний день. Сегодня у нас Антиохия, которая без нашей помощи либо погрязнет в распрях, либо ляжет под армян, либо под византийцев. Что вы предпочитаете?
Гильом замолчал. Раймунд, не оборачиваясь, чуть заметно кивнул.
Балдуин смотрел поверх голов. Думал не столько о словах барона — тот был молод, горяч и глуп, — сколько о том, что стояло за докладом. Девятнадцатилетняя девчонка, которой только что свалилась на голову власть, а вместе с ней — стая мужчин, желающих эту власть отобрать или на ней жениться. Он знал, что это такое. Знал, каково сидеть на возвышении, когда у каждого в зале есть мнение о твоём теле и о том, насколько оно пригодно править.
— Что ещё известно о ней? — спросил он, обращаясь к Раймунду.
— Немного. Воспитывалась при дворе отца, не в монастыре — это уже плюс. Говорят на латыни, греческом, возможно на арабском — отец держал переводчиков. Не замечена в скандалах. Не замечена вообще ни в чём. До сих пор она была тенью. А теперь тень должна стать княгиней.
— Или князь, — вставил епископ Вифлеемский, до того молчавший. Он сидел, сложив руки на животе, и смотрел на короля с выражением вежливого сочувствия, за которым всегда пряталась осторожная оценка. — Позвольте напомнить, что по законам Иерусалимского королевства женщина может наследовать, но не править без опекуна. Антиохия живёт по своим законам, но мы можем предложить ей опеку. Например, в лице достойного мужа.
— Мы уже предлагали ей мужа, — сухо заметил Раймунд. — Она отказалась обсуждать это до принесения присяги. Сперва — присяга, потом — разговоры о браке.
— Это разумно, — произнёс Балдуин.
В зале ненадолго стало тихо.
Он смотрел на докладной свиток, не разворачивая его. Думал о том, что Антиохия — северный рубеж. Если там начнётся резня за наследство, Саладин получит раздробленный север раньше, чем они успеют собрать армию. Если же княжна удержится — получится лояльный вассал, обязанный Иерусалиму всем. Женщина, которой помогли удержать трон, не забудет этого. А если она ещё и умна…
— Я отвечу ей лично, — сказал Балдуин. — Подтвердим права. Предложим советников — тех, кому я доверяю. Не навязывать, просто прислать людей для помощи в управлении. Без регентства, без опекунства. Пусть учится править сама. Если справится — хорошо. Если нет — будем решать по обстоятельствам.
Он почувствовал, как Раймунд смотрит на него — не возражая, но оценивая. Регент был осторожен, и это правильно. Но Балдуин чувствовал глухую, почти физическую потребность закончить разговор. Повязка под челюстью начала натирать. Левая стопа, перевязанная под сапогом, напоминала о себе тупым давлением. Он проигнорировал. Сейчас — проигнорировал.
— Кто повезёт письмо? — спросил епископ.
— Подумаю до завтра. На сегодня всё.
Он поднялся — медленно, опираясь на подлокотник ровно столько, чтобы никто не заметил усилия, но и не успел броситься помогать. Не нуждался в помощи. За три года с начала болезни он научился вставать так, чтобы движения казались плавными. Те, кто служил при дворе достаточно долго, знали цену этой плавности, но молчали. Это было частью ритуала.
Все поднялись. Балдуин кивнул — общий, никому конкретно — и вышел через боковую дверь, за которой начинался узкий коридор в его личные покои. За спиной слышалось, как бароны переглядываются и начинают переговариваться вполголоса. Разговор не закончился — он переместился в плоскость шёпота и личных встреч. Так всегда бывало после совета.
Он шёл медленно, ровно. Повязка намокла под подбородком, но он не трогал её до тех пор, пока не закрылась дверь.
После совета Балдуин не сразу пошёл к себе. Сперва постоял у окна в коридоре, дожидаясь, пока шаги баронов стихнут. Левая стопа горела, словно её обернули горячей тканью. Сегодня перевязку делали утром, но к вечеру повязка сбилась. Он знал, что нужно позвать лекаря. Но сперва — письмо.
Тиберий ждал его в малом кабинете — комнате без окон, зато с толстыми стенами, хранившими прохладу даже в июльский зной. Маршал Иерусалима сидел на скамье у стены, вытянув ноги, и чистил яблоко коротким ножом. При виде короля он не вскочил — они давно обходились без парадных жестов наедине.
— Садись, — сказал Тиберий, кивнув на кресло. — Ты хромаешь сильнее, чем вчера.
— Левая, — коротко ответил Балдуин и сел. Опустился осторожно, не давая телу рухнуть. — Ничего нового.
— Новое было бы, если бы перестала болеть. Тогда я бы начал молиться.
Балдуин не улыбнулся, но взгляд его, устремлённый на маршала поверх повязки, чуть смягчился. Тиберий был единственным, кто позволял себе говорить с ним так — без фальшивого сочувствия и без паузы, которую делали другие, подыскивая слова. Они познакомились, когда Балдуину было тринадцать и его только начали учить держать меч. Тиберий, тогда ещё просто рыцарь без титула, заметил, что мальчик не чувствует боли в правой руке, — и не сказал никому, пока Балдуин сам не пришёл к нему через год. С тех пор прошло девять лет.
— Рассказывай, — сказал Тиберий, возвращаясь к яблоку. — Как совет?
— Бароны боятся прецедента. Епископ хочет выдать девчонку замуж за своего человека. Раймунд осторожен. Обычно.
— А ты?
— Я хочу написать ей письмо.
Тиберий перестал чистить яблоко. Поднял глаза — серые, выцветшие, внимательные.
— Ты хочешь написать письмо княгине, которую никто не видел, о которой мы знаем только, что она не дура и не хочет замуж за тех, кого ей предлагают. Правильно я понимаю?
— Правильно. Завтра гонец. Я хочу, чтобы она знала: Иерусалим не намерен её топить. Наоборот.
— А Иерусалим намерен что?
Балдуин потянулся к столу, где уже лежал чистый лист пергамента, чернильница и тонко заточенное перо. Он не любил диктовать — в письме важны не только слова, но и то, как они записаны. Почерк у него оставался твёрдым, хотя писать приходилось медленно: пальцы держали перо, но правая рука дрожала к концу строки.
— Иерусалим намерен получить лояльного вассала на северном рубеже, — сказал он, не глядя на Тиберия. — Не марионетку. Марионетку сожрут свои же. А лояльного вассала, который сам управляется со своим двором и помнит, кто его поддержал, когда все ждали падения.
— Это если она удержится.
— Если не удержится, мы потеряем Антиохию. Но тогда мы потеряли бы её в любом случае. Разница в том, что сейчас у нас есть шанс.
Тиберий отрезал кусочек яблока, отправил в рот и задумчиво прожевал.
— Что ты хочешь ей предложить?
— Советников. Двух человек, которым я доверяю. Без права вмешательства — только совещательный голос. Пусть помогут разобраться с казной и с теми баронами, которые уже точат ножи. Плюс подтверждение прав на княжение от моего имени. И гарантию, что Иерусалим не будет навязывать ей мужа.
— А если патриарх Антиохийский начнёт давить?
— Патриарх подчиняется Риму. Но в светских вопросах он подотчётен князю. Если княгиня подтвердит права Церкви на земли, патриарх утихнет. По крайней мере на время.
Тиберий наколол на нож ещё кусочек и протянул Балдуину. Тот покачал головой — есть при людях, даже при Тиберии, он не любил. Повязка, необходимость приподнимать ткань, неловкость. Маршал убрал нож.
— Тогда пиши, — сказал он просто. — А я скажу, если где-то перегнёшь.
Балдуин взял перо. Секунду помедлил. Потом, не диктуя вслух, начал писать. Тиберий подошёл и встал за плечом, глядя, как ложатся строки.
«Балдуин, Божьей милостью король Иерусалима, — Алисе, княгине Антиохийской, приветствие и пожелание здравия.
Ваше письмо с изъявлением присяги получено и принято с удовлетворением. Мы подтверждаем Ваши права на княжение и признаём Вас законной правительницей Антиохии. Никаких условий, помимо уже изъявленной Вами верности Иерусалимской короне, мы не выдвигаем.
Наслышаны о затруднениях, с которыми Вы столкнулись. Княжество не привыкло к женской руке на скипетре, и найдутся те, кто попытается использовать это против Вас. Мы не намерены вмешиваться во внутренние дела Антиохии, однако желаем, чтобы наш северный рубеж оставался твёрд. Потому предлагаем помощь советом — и только советом. С ближайшим гонцом прибудут два человека, которым я доверяю. Они введены в дела королевства и могут быть полезны в вопросах управления казной и переговоров с местной знатью. Если Вы сочтёте их присутствие излишним — они вернутся, и это не будет сочтено за обиду.
Что касается брака: Иерусалим не станет принуждать Вас к союзу, которого Вы не желаете. Однако прошу Вас помнить, что Антиохия граничит с землями, чьи правители смотрят на неё с вожделением. Муж, которого Вы выберете сами, станет Вашим союзником. Муж, которого Вам навяжут — Вашей слабостью. Выбор остаётся за Вами, но я советую не затягивать с решением.
Я был бы рад, если бы Вы нашли время написать мне лично — не как вассала сюзерену, но как правитель правителю. Мне знакомо, что значит удерживать власть, когда собственное тело или происхождение дают повод для сомнений. Если смогу быть полезен советом помимо того, что предложено выше, — я к Вашим услугам.
Написано в Иерусалиме, в июльские иды, в год 1177 от Рождества Христова».
Тиберий дочитал молча. Потом хмыкнул.
— «Правитель правителю». «Мне знакомо». Ты почти открылся ей, Балдуин. Она тебя ни разу не видела.
— Именно поэтому я могу написать так, — ответил король и отложил перо. Кончики пальцев под перчаткой саднило, но почерк вышел ровным. — Она не видела моего лица. Она прочитает слова — и услышит только то, что я хотел сказать.
Тиберий покачал головой — не осуждая, но с той особой усталой нежностью, которую позволяет себе только старый друг.
— Если она ответит тем же тоном, тебе придётся писать снова. Ты готов к переписке с девятнадцатилетней княгиней, у которой полцарства на ушах стоит?
— Я готов вести переписку с правителем Антиохии, — поправил Балдуин, и на этот раз в голосе промелькнуло что-то почти похожее на интерес. — А девятнадцать ей или сорок — значения не имеет. Важно то, как она мыслит. Письмо это покажет. Или не покажет.
— А если не покажет?
— Тогда советники останутся при ней, и мы будем смотреть. В любом случае Иерусалим сделал шаг. Теперь её очередь.
Он свернул пергамент, но не стал запечатывать — пусть просохнет. Тиберий посмотрел на его руки, на то, как король массирует правую кисть через перчатку, и ничего не сказал. За девять лет он научился отличать, когда Балдуину нужна помощь, а когда — тишина. Сейчас была тишина.
За окнами, где-то за толстыми стенами цитадели, начинал звонить колокол к вечерней молитве. Балдуин поднял голову, прислушался. Потом сказал негромко:
— Ты знаешь, что я думаю о браке. Не о её — о своём.
Тиберий не ответил. Он знал.
— Вот и всё, — закончил Балдуин, и в голосе его не было ни горечи, ни сожаления — только констатация. — Отправь гонца завтра до рассвета. Пусть скачет быстро. Антиохия ждёт.
В Антиохии стояла духота — не только от июля, но и от напряжения, скопившегося за три недели после смерти старого князя. Город не любил неопределённости. Бароны шептались в галереях, слуги разносили сплетни быстрее, чем блюда на кухне, а патриарх дважды в неделю служил мессы о ниспослании мудрости новому правителю, имея в виду, судя по тону проповедей, желательно мужского пола.
Совет собрался в большом зале княжеского дворца. За высокими окнами стрекотали цикады, внутри пахло нагретым деревом и старым ладаном. Алиса заняла отцовское кресло и с первых минут поняла: сегодня ей не дадут отсидеться.
Говорили все разом. Барон Раймунд Младший требовал определиться с наследником. Его поддержали трое, напирая на то, что княгиня не замужем, а значит, завтра может не стать ни княгини, ни ясности. Предлагали кандидатов в мужья: сына армянского князя, племянника патриарха, одного из кузенов византийского императора — каждый тянул в свою сторону, и каждая кандидатура означала смену союзов, которой другая половина совета категорически не желала.
Алиса слушала молча. Давала выговориться. Когда шум достиг пика, она подняла руку — и этот простой жест, унаследованный от отца, заставил зал притихнуть.
Она предложила объявить наследником Жоффруа, четырёхлетнего сына покойной сестры.
На несколько секунд в зале стало тихо. Потом заговорили снова, но уже по-другому. Часть совета — вдовствующая тётка мальчика, двое баронов с севера княжества, старый казначей — поддержали сразу. Мальчик есть мальчик. Кровь князя. Растёт. Даст Бог, доживёт. Княгиня, укрепившись, сможет выйти замуж позже и родить своих детей. А пока есть наследник — есть порядок.
Но другая половина совета не согласилась. Патриарх — седой, грузный, с лицом человека, который всегда знает лучше, — заявил, что младенец не решает ничего, а только отсрочивает неизбежное. Барон Рено Антиохийский, дальний кузен покойного князя, процедил, что женщина, которая правит через племянника-младенца, — это та же женщина без мужа, только теперь ещё и с заложником.
Вот тут Алиса встала.
Она не повысила голос. Просто заговорила — и каждое слово легло, как камень в кладку.
— Вы хотели наследника, — сказала она, глядя на Рено. — Я дала вам наследника. Мальчика. Крови моего отца. Вы хотели определённости — вот она. Вы говорите о муже так, будто муж — это решение, а не новый спор. Вы уже сейчас не можете договориться о кандидате. Что начнётся, когда я назову имя? Половина из вас встанет и выйдет, а завтра пошлёт гонцов к тем, кто пообещает больше. Я не для того принимала присягу Иерусалиму, чтобы Антиохия разорвала себя изнутри.
Рено хотел возразить. Она не дала.
— Вы говорите, что младенец — это отсрочка. Возможно. Но эта отсрочка даст княжеству год, два, три — время, за которое я смогу править, не оглядываясь на то, с кем из вас я должна разделить постель, чтобы вы позволили мне заниматься казной и гарнизонами. Если вас это не устраивает — скажите прямо. Но не прикрывайтесь заботой о благе Антиохии.
В зале повисла тишина — тяжёлая, плотная. Патриарх поджал губы. Рено отвёл взгляд. Кто-то из младших рыцарей, стоявших у стены, смотрел на княгиню с удивлением, почти восхищением. Старый казначей медленно кивнул.
Алиса села. Заседание закрыли. Решение записали.
Но она знала — это не конец.
После совета Рено Антиохийский не пошёл к себе. Он спустился в нижнюю галерею, где его уже ждали трое: патриарх, барон Гуго из Латакии и худой человек в тёмном, без герба на плаще — секретарь патриарха, умевший писать быстро и не задавать вопросов.
Говорили вполголоса, стоя у окна, выходившего во внутренний двор. Снаружи доносился плеск фонтана — единственный звук, перекрывавший их шёпот.
— Она умнее, чем я думал, — признал Рено. — Мальчишка — хитрый ход. Теперь те, кто боялся неопределённости, заткнулись. Половина совета у неё в кулаке.
— Половина — не весь, — заметил патриарх. — И младенец может умереть. Дети умирают часто.
— Ждать его смерти — долго. За это время она укрепится.
— Не укрепится, если старшая сестра скажет своё слово.
Все переглянулись. Реджина, княгиня Триполи — о ней в Антиохии говорили с оглядкой. Она была на шесть лет старше Алисы, замужем за человеком, которого боялись даже свои. О ней ходили слухи: говорили, что она лично допрашивала пленного эмира, что держит двор в ежовых рукавицах, что мужа не любит, но использует с умом. Если кому и писать, то ей.
— Что именно писать? — спросил Гуго.
— Что её сестра губит княжество. Что отказывается от брака, ставит над нами младенца, ведёт себя как правитель, хотя прав у неё — только те, что мы пока ей оставили. Пусть Реджина образумит девчонку. Или вмешается сама. Или пришлёт мужа. Как сочтёт нужным. Главное — чтобы в Антиохии поняли: есть другая дочь старого князя, и она не будет сидеть сложа руки, пока тут всё катится к смуте.
— А если Реджина захочет сама сесть на княжение? — тихо спросил патриарх.
Рено помедлил.
— Тогда мы будем решать, чью сторону выгоднее занять. Но сначала — письмо.
Секретарь сел за маленький столик у стены, развернул пергамент. Рено диктовал скупо, выбирая слова. Письмо вышло коротким, тревожным, с налётом почтительной паники. Закончили, когда тени во дворе стали совсем длинными. Патриарх приложил печать. Гонец должен был выехать затемно.
Алиса вошла в отцовские покои далеко за полночь.
Здесь ничего не трогали три недели — только проветривали и меняли масло в лампадах. Она сама распорядилась ничего не убирать. Сейчас это казалось глупостью, детским нежеланием отпускать, но она всё равно приходила сюда почти каждую ночь.
Портрет отца висел над камином — написанный лет десять назад, когда он был ещё здоров, широкоплеч, с густой бородой и взглядом человека, который никогда не сомневался в своём праве приказывать. Сейчас этот взгляд давил.
Алиса опустилась на скамью у стены и закрыла лицо руками.
Она не чувствовала триумфа. Не чувствовала облегчения. Только усталость — глубокую, до тошноты, — и потерю. Как будто всё, что она сегодня сказала в зале совета, произнесла не она, а кто-то другой, кого она вызвала изнутри на время, а теперь тот ушёл, оставив пустоту.
— Я поставила их на место, — сказала она тихо, не поднимая головы. — Слышишь? Поставила.
Портрет молчал. Пламя лампады качалось от сквозняка.
— А что дальше? — спросила она уже шёпотом. — Я не знаю, что дальше. Мне девятнадцать, отец. Я должна решать, кому жить, кому умереть, с кем торговать, кому верить. Я не готова. Я не хотела этого. Я думала… я думала, что когда-нибудь — да, может быть. Но не так. Не сейчас. Не одна.
Она подняла глаза. Портрет смотрел всё так же — прямо, требовательно.
— Ты бы мной гордился? — спросила она. — Или сказал бы, что я дура, которая подписала себе приговор этим советом? Я предложила Жоффруа. Твоего внука. Твою кровь. Мальчику четыре года, он ещё в игрушки играет, а я уже повесила на него княжество. Это правильно? Я не знаю. Ты бы знал. Ты всегда знал.
Голос сорвался. Она замолчала, сглатывая ком.
Дворец спал. Где-то далеко проскрипела дверь — наверное, стража обходила галерею. Алиса сидела, обхватив плечи руками, и чувствовала себя маленькой, потерянной, совсем не княгиней. Сейчас, ночью, в пустых покоях, можно было не держать спину.
Завтра снова придётся.
Завтра она наденет платье с прямыми плечами, соберёт волосы, выйдет в зал и будет говорить так, будто не сомневается ни в одном слове. Но сейчас — сейчас она просто сидела перед отцовским портретом и ждала, сама не зная чего. Может быть, совета. Может быть, прощения. Может быть, чтобы кто-то — хоть кто-нибудь — сказал ей, что она справляется.
Портрет молчал. Пламя качалось. В открытое окно тянуло ночной прохладой, пахнущей кипарисом и пылью.
Она просидела так до тех пор, пока лампада не начала гаснуть. Потом встала, поправила фитиль и вышла. Завтра ждали дела.
Комментарии
привет-привет, подруга министрелии! хотя, походу, уже бывшая. божества добрались и до этой книжки. и тут все... на удивление неплохо. по крайней мере намного достовернее и логичнее чем у твоего соавтора. приятно после прочтения ее писанины видеть историю, где персонажи не ревут из за любой мелочи и не разгоняют события до скорости света. даже читается это в несколько раз приятней! не хочу даже придираться, пиши дальше ;)
а теперь отдельное обращение к министрелии, которая уже заявилась под эту главу. я просто не могу оставить ее без внимания. моя ты хорошая, не тебе говорить о глубине персонажей и неправильном характере. в твоей писанине все персонажи без исключения ведут себя как дегенераты и прописаны максимально картонно, не попадая ни капли в характер исторических личностей. "мелодрама с лампадкой и ночными соплями"? серьезно? не ты ли пытаешься в своих сочинениях первоклассника заставить всех реветь и нагнать лишней, неуместной драмы? тебе с твоими розовыми соплями лучше просто закрыть рот. это только первая глава, а ты уже вякаешь про развитие сюжета. у тебя же все происходит слишком быстро, и выглядит это намного тупее. а просмотров на твоих книгах больше лишь потому что ты выпустила их раньше, и люди заходят с тебя угарнуть. я вообще не удивлена что тебя кинули) ты это заслужила. удивляет только то, как долго твоя подружка терпела твой кринж
О, и второй божок подтянулся. Deus, значит. Громкое имечко для того, кто пришёл плюнуть в чужой тред и радостно обгадиться под чужой главой.
Ты говоришь, у Алисы «достовернее и логичнее». Давай уточним: что именно достовернее? Что Балдуин, ещё способный самостоятельно ходить и вести совет, у неё выглядит так, будто уже разлагается заживо — но при этом строчит прочувствованные письма девятнадцатилетней девочке, которую знать готова сожрать, а он такой: «О, правитель правителю, советую не затягивать с браком»? Это логично? Или логично то, что Алиса выигрывает совет у матёрых интриганов с первой попытки, произнеся пару дежурных фраз? Ты либо не читал исторические источники, либо твоё представление о логике сформировано комиксами.
Про «персонажи не ревут из-за любой мелочи» — вот тут вообще смешно. Ты сейчас серьёзно сравниваешь мою книгу, где герои проходят многоэтапное развитие и теряют всё, с первой главой Алисы, где княгиня уже в первой главе рыдает у портрета папочки? Ты сам-то понял, что написал? У неё «не ревут» — но именно этим её героиня и занята добрую половину своего экранного времени. Видимо, твоя внимательность ограничивается запоминанием ника.
«У тебя всё происходит слишком быстро» — бога ради, ткни пальцем, где именно. У меня отношения строятся месяцами, политические конфликты зреют главами, персонажи ошибаются, теряют и только потом что-то обретают. Но тебе, ценителю «приятного чтения», конечно, удобнее не замечать этого и повторять заученную мантру.
Про просмотры: «заходят с тебя угарнуть». Ага, конечно. Именно поэтому люди под моими главами оставляют развёрнутые отзывы, обсуждают исторический контекст и ждут продолжения. А с Алисы они, видимо, заходят умилиться повязке и псевдоглубине. Знаешь, у «угара» обычно короткий век, а мой читатель только растёт — и это факт, который тебе придётся принять, как бы ни жгло.
«Я вообще не удивлена, что тебя кинули, ты это заслужила» — вот она, истинная причина твоего визита. Не текст обсудить, не анализ дать, а лизнуть Алисе зад и пнуть меня побольнее. Рада, что ты так откровенна. Только знаешь, когда человек радуется чужому предательству — это характеризует не того, кого предали, а того, кто радуется. Ты сейчас выглядишь не как критик, а как мелкий злопыхатель, который просто выбрал сторону, потому что там проще — там не надо думать, там надо просто повторять «достовернее» и «приятней», не вдаваясь в детали.
За сим — флаг тебе в руки и Deus в ник. Молись дальше на своего автора, пока она дописывает вторую главу с нашими общими наработками. Посмотрим, надолго ли хватит её «достоверности», когда закончатся мои черновики. Аминь.
ты че тупорылая? я не говорила что тут полное попадание в характер, но это реально в тыщу раз лучше чем то что пишешь ты. а Балдуин в твоих рассказах, который двигается так будто ему вообще ничего не мешает, хотя в тех годах его самочувствие должно быть хуже - это ты называешь достоверностью? и нет, он здесь не выглядит так, будто разглагается. его описание +- соответствует его болезни. здесь видно что он болен, у тебя же болезнь балдуина - просто слова. о каких отношениях, построенных месяцами, ты говоришь? персонажи у тебя влюбляются с первого взгляда (или даже не видя друг друга), это невероятно тупо. не тебе говорить о логике. покажи мне хорошие, развернутые отзывы под твоими главами. там нет ни одного. там тебя только засирают. проверь сама, если с памятью туговато. я не занимаю чью-то сторону, я обьективно оцениваю оба рассказа. и если я, божество, решила, что здесь лучше, то в этом правда. хотя кому я это говорю? ты слишком глупая, чтобы это понять. твоя логика основана на твоем собственном кринже и отсутствии ума, и нормальную ты не поймешь. так что закрывай ротик и отправляйся на поиски своего папочки, может хотя бы он сможет тебя понять!
Ой, «божество» высказалось. Объективность у него, видите ли. Ты себя в зеркало давно видела, чудо с помойки? Объективность — это когда ты слюной брызжешь и на каждое слово «пук» вставляешь?
Про Балдуина: ты в истории вообще ноль. У меня он болеет и теряет силы на протяжении всей книги, а не за одну главу, как у твоей подружки. Но чтобы это заметить, читать надо уметь, а ты только рот открывать.
Про «влюбляются с первого взгляда»: единственная, кто у нас тут заочно рыдает в подушку от одиночества ещё до знакомства — это Алиса у своей хозяйки. У меня отношения строятся месяцами, а не на пустом месте. Но куда тебе понять развитие, у тебя горизонт — одна глава и три матерных слова.
Про отзывы: зайди, почитай. Или тебе ссылку дать, слепота божественная? Там люди книгу обсуждают, а не «пуки» считают. А что тебя там нет — так я только рада, без такой аудитории проживу.
Ты не критик, ты дно, которое прибежало облизывать Алису по её свистку. «Объективно» у неё лучше — конечно, лучше, особенно если мозгов хватает только на повязочку и отсутствие мата. А я твою «объективность» видала в гробу. Так что закрой свой поганый рот и катись обратно в свой мифологический сортир, божество недомытое. Всё, аудиенция окончена, ползи.
домытое. слезами твоих персонажей, которые ноют в каждой главе. они такими темпами смогут снабдить водой всю солнечную систему
Домытое? Ну хоть в этом сошлись. Слезами моих персонажей — уже интереснее, чем твоей слюной, которой ты тут всё забрызгал, пока пытался родить хоть одну связную мысль.
А на счёт Солнечной системы — тоже не твой уровень. Твоя эрудиция дальше галактики соплей и пояса астероидов из собственных обид не вывозит. Зато самомнения — на целую вселенную, хоть чёрную дыру открывай.
АХАХХАХХАХАХХА ТЫ ЗАЧЕМ СВОЙ АДРЕС ДАЛА
не получилось правильно понять источник? ничего, я сейчас объясню. к началу твоей истории он уже должен быть больным, дура, ты сама эти года выбрала. читать действительно надо уметь, советую тебе когда-нибудь освоить этот талант. начать рот открывать тебе бы тоже не помешало, только самостоятельно, а не через нейросеть, которую ты даже сейчас используешь. это персонаж твоей тупорылой книги рыдал и влюблялся с самого начала. зашла, посмотрела твои комментарии, увидела как над тобой смеются :) который раз ты уже пытаешь меня выгнать, видимо настолько я тебя задеваю своими словами, но не забывай что ты здесь ничего не решаешь. тяжело наверное признать, что у человека, с которым ты поругалась, без тебя получается намного лучше?) тебя это так обижает и злит, что ты пытаешься писать ей хейтерские комментарии, убедить себя что ты чего-то стоишь. но ты только продолжаешь позориться. надеюсь она не использует твои наработки, а то все скатится в бред сумасшедшего. может из за твоей невероятной глупости тебя и оставили) просто невозможно с тобой работать адекватному человеку, тебе нужен кто то настолько же тупой. нареви тут еще чего-нибудь, это очень смешно
Слушай сюда, червь с амбициями божества. Ты меня достал. «Года выбрала» — ты про Монжизар вообще слышал, дегенерат, или для тебя история — это то, что вчера во дворе рассказали? Балдуин в 77-м лично повёл армию и разнёс Саладина, будучи уже глубоко больным. Но откуда тебе знать — твой кругозор ограничен моими комментариями да грязью под ногтями Алисы.
Про нейросеть: придумай что-нибудь новенькое, убогий, а то эта пластинка уже заезжена до дыр. У самого-то мозгов хватает только на то, чтобы с чужих слов тявкать. Я пишу сама, в отличие от тебя, клоун, не способного связать двух слов без мата и чужого поводка.
Ты говоришь «не забывай, что ты здесь ничего не решаешь» — а кто здесь решает? Ты, что ли? Смехота. Ты просто ноль без палочки, пустое место, которое прибежало под хвост к моему бывшему соавтору в надежде, что тебя погладят. Меня не «выгоняют», я сама прихожу и ухожу когда захочу, а ты вечно будешь тут сидеть, потому что больше нигде не нужен.
Насчёт «без тебя получается лучше» — ты реально сравниваешь мой многолетний труд и одну главу, слепленную из общего сюжета? Когда у Алисы за спиной будут книги, а не огрызки с нашего стола, тогда и поговорим. А пока что это не успех, а кража в зачатке. И ты, как верный пёс, её охраняешь, гавкая на каждого, кто скажет правду.
Меня «оставили»? Да это я выкинула гнилое яблоко из корзины, чтобы всё остальное не сгнило. А ты тут же его подобрал и теперь носишься, прижав к сердцу, как драгоценность. Жалкое зрелище.
Так что нареви тут сам, божество помойное, а я пошла дальше писать книги, которые ты так ненавидишь, но всё равно читаешь взахлёб. Твой вой для меня — просто шум за спиной. Ползи обратно в ту грязь, из которой вылез.
кстати, министрелия, ты же так поливала дерьмом нас, но теперь от нас ничем не отличаешься :)
сидишь, чужую книжку срешь. не стыдно? совесть по ночам мучить не будет?
это тебя выкинули как ненужный груз. не нужно убеждать себя в обратном и придавать себе какую-то значимость, которой ты не имеешь) я здесь решаю, да. мое слово - закон, которому ты подчиняешься. ты развлекаешь меня как мне захочется и ноешь по моей команде. хорошая собачка)
Ой, «закон». Ты, видимо, Конституцию перепутал с туалетной бумагой, на которой записаны твои фантазии. То, что ты тут, в ветке комментариев под чужой главой, объявил себя верховным существом, говорит только об одном: в реальной жизни твоё слово не весит даже дохлой мухи. Вот ты и приполз сюда — в мой тред, под мои слова — чтобы почувствовать себя хоть кем-то.
Ты думаешь, я ною? Смешной. Я развлекаюсь. Ты для меня — дешёвый клоун, который послушно танцует, стоит мне ответить. Я пишу строчку — ты прибегаешь и высираешь три абзаца. Я молчу — ты скулишь и ждешь. Кто ещё тут собачка? Ты выполняешь мою команду «голос» уже десятый раз, и я тебе даже вкусняшку не обещала.
Про «выкинули как груз»: знаешь, меня нельзя выкинуть. Я автор, и мои книги читают. А ты — никто, строчащий анонимные гадости, чтобы заглушить тоску от собственной никчёмности. Ты не решаешь ничего. Ты даже не решаешь, встать тебе завтра с кровати или продолжить гнить.
Так что продолжай, «божество». Гавкай дальше. Твой лай для меня — просто подтверждение, что я до сих пор живу в твоей пустой голове, пока ты — лишь надоедливая муха, которую можно прихлопнуть, закрыв вкладку. Но я пока не закрою. Повесели меня ещё, пёсик. Сделай «закон».
Алиса, ну ты даёшь. Мало того что кинула соавтора — это, видимо, в порядке вещей, когда своего таланта не хватает и приходится чужие идеи тырить, — так ещё и написать нормально не смогла. Смотри-ка, на моих сольных книгах просмотров в десять раз больше, чем на этом вторичном недоразумении, которое ты пытаешься выдать за самостоятельную работу. Может, дело не в сюжете, а в том, что ты без меня даже диалоги свести не можешь?
Кстати, о сюжете. Серьёзно? Глубина персонажа — как лужа после дождя. Она у тебя не правитель, а девочка-загадка, которую все обижают, но она всё равно всех сделает, потому что «она не дура» — ты это шесть раз повторяешь, на всякий случай, вдруг читатель не поверит. Такое чувство, что ты натягиваешь мои наработки на картонные лекала, и получается убого. Король у тебя действует как инфантильный мечтатель, а княгиня — как менеджер среднего звена с синдромом самозванца, а не как люди, которым реально угрожает резня и война. И почему они оба такие пассивные? Один написал письмо и сидит, другая поставила мальчика наследником и сидит. Сюжет движется не потому, что герои действуют, а потому что ты их за шиворот тащишь. Скучно, плоско, предсказуемо.
И на фоне этого ты ещё и воруешь. Воруешь и выдаёшь за своё. Это не просто низко — это жалко. Ты взяла нашу совместную идею, переписала по-своему (точнее, по-уродски), и теперь делаешь вид, что так и было. У тебя с памятью проблемы или с совестью? Может, тебе ещё напомнить, кто придумал сюжетный ход с советниками и кто выстраивал арку с выбором наследника? Ты даже это испоганила, кстати: сделала из острополитического конфликта мелодраму с лампадкой и ночными соплями.
боже, министрелия, тебе бы завалить ебальник по поводу глубины персонажей и сюжета. ну извини, что они здесь не влюбляются друг в друга с первого взгляда и не ревут на каждом шагу. не думала, что твоя подружка сможет выдать что-то более-менее читабельное, но ошиблась. даже богам это свойственно. здесь текст менее напоминает нейросетевой из-за отсутствия кринжовых оборотов, нет ужасной обложки и тупых сюжетных линий. балдуин действительно больной, порадовала повязка вместо маски. алиса не выглядит такой дочерью сюжета. я скажу, что это даже можно читать. давай вспомним, что было у тебя? больной проказой балдуин, который обладает при этом таким здоровьем и подвижностью, что позавидовать могут многие. алиса, которая влюбляется из-за одного письма и ревет над ним, хотя в глаза не видела человека его написавшего. вот это глубина, министрелия. вот это сюжет. молчи уже в тряпочку и не закапывай себя еще больше. а то ты умудрилась заебать единственного человека, который был согласен писать с тобой :))
О, явился первый. «Завалить ебальник» — какая экспрессия, какая лексика. Сразу видно, что к нам пожаловал интеллектуал с тонким литературным вкусом, а не очередной диванный критик, который дальше заголовка ничего не осилил. Ты уж прости, что я не соответствую твоим высоким стандартам ведения дискуссии — куда мне до твоего изящества.
Теперь по существу, раз уж ты удосужился что-то прочитать. Ты ставишь Алисе в плюс «повязку вместо маски» и отсутствие «кринжовых оборотов». Серьёзно? Это и есть твой критерий качества? Правильно завязанная тряпка на лице исторического персонажа? То есть на сюжет, логику поступков, проработку мотиваций тебе наплевать — главное, чтобы повязочка сидела хорошо, да? Ок, принято. Только знаешь, любой, кто мало-мальски разбирается в истории Иерусалимского королевства, знает, что Балдуин IV носил и маску, и повязку в разные периоды, и это деталь гардероба, а не замена характера. Но тебе, видимо, хватило этой глубокой исторической достоверности, чтобы впечатлиться.
Ты утверждаешь, что текст Алисы «менее напоминает нейросетевой». Я, конечно, польщена, что ты считаешь нейросеть способной выдать мой уровень проработки, но давай честно: то, что ты называешь «менее нейросетевым», на деле означает «более простой, линейный и лишённый стилистической сложности». Это не достоинство текста — это его ограничение. Плоские предложения не делают персонажей реалистичнее, они делают повествование беднее. Но тебе, как ценителю «читабельности», этого не понять. Про «заебать единственного человека, который был согласен писать со мной» — вот тут ты вообще мимо кассы. Этот «единственный человек» сама предложила соавторство, потом сама же нарушила все договорённости и побежала с нашей общей идеей солировать. Так что не надо выставлять её жертвой моей невыносимости. Если уж на то пошло, это я была согласна писать с ней, пока она не решила, что проще всё украсть и притвориться, что так и было. А то, что ты сейчас защищаешь её поведение, наводит на мысль, что ты либо её подпевала, либо просто набежал по ссылке, не разобравшись в ситуации.
ты конченая? дело не в повязке. дело в том, что ты в своей книге описала его не как человека, который находится на последних стадиях неизлечимого заболевания. про характер и сюжет я вообще молчу. буквально каждый персонаж, которого ты описываешь, ревет от любого пука и моментально влюбляется в гг. прям как ты, министрелия. ты ведь тоже от каждого пука плакать начинаешь. и дрочишь на своих ноющих персонажей, наверное. тебя же так возбуждают сопли.
скажи, ты вообще воспринимаешь что-либо, где нет напускной драмы? я понимаю, что отсутствие мужчины в семье может привести к травме, но не настолько же
Слушай, диагноз мне ставить будешь, когда диплом получишь, а пока ты даже связное предложение без «пука» составить не в состоянии. Впечатляет, как у тебя вся аргументация сводится к физиологическим отправлениям — видимо, это твоя зона комфорта и интеллектуальный потолок. Про «ревет от любого пука» — опять ты про пуки. Зацикленность какая-то. У меня герои проявляют эмоции в ситуациях, которые для нормальных людей являются стрессовыми: теряют близких, сталкиваются с предательством, умирают сами. То, что ты называешь «соплями» — это драматические сцены, которые мои читатели, в отличие от тебя, находят трогательными и психологически достоверными. А то, что тебя это «возбуждает» — ну, знаешь, это твои личные фетиши, не надо проецировать их на меня.
И про «отсутствие мужчины в семье» — это ты вообще куда залез? Ты даже не представляешь, насколько мимо. Но сам факт, что ты опустился до такого аргумента, говорит о том, что слив засчитан. Когда кончаются доводы по тексту, начинается вот это вот — дешёвые подколы про семью и травмы. Слив защитан, дорогой. Иди, поплачь сам у портрета папочки, как Алиса, — у вас это семейное, видимо. А я продолжу писать свои книги, пока ты тут разбрасываешься своими любимыми словами в комментариях. Чао.
а ты без слез хоть одно предложение составить в состоянии? :)
мне плакать над портретом папочки не надо, он ведь живой. а вот кому-то стоит наведаться на могилку и попросить прощения
Ага, украла, как же)) На деле мы вдвоем придумывали сюжет, собрались писать совместно, но Министрелия начала с совместного аккаунта ввязываться в ненужные споры с хейтерами (привет, я вас вижу, удивлена), а также отказывалась продолжать писать. В ходе разбирательств совместным решением было вдвоём писать РАЗНЫЕ истории с похожим сюжетом, так что тут нет воровства. Как соавтор, я имею право на эту идею. В дальнейшем на комментарии Министрелии отвечать не вижу смысла
Ах, значит, «совместное решение писать разные истории»? Забавная формулировка для ситуации, когда ты уже написала главу с нашим общим сюжетом и выложила её под своим именем, пока я, по твоей версии, «отказывалась продолжать». Ничего не перепутала? Это не совместное решение, это ты побежала вперёд, пока вторая сторона не успела моргнуть. А теперь прикрываешься красивыми словами, чтобы не выглядеть так, как ты поступила, — мелко и некрасиво.
Про «споры с хейтерами» — вот это вообще шедевр. Ты сейчас серьёзно ставишь мне в вину, что я, в отличие от тебя, не молчала, когда на наш общий аккаунт и нашу работу лили грязь? Может, если бы ты не сидела тихо в кустах, а включилась тогда как соавтор, не было бы нужды ввязываться одной. Но тебе же проще было потом объявить это причиной разлада, правда? Очень удобно: сначала слить соавтора, потом обвинить его в излишней активности, а потом торжественно объявить, что отвечать больше не видишь смысла. Разумеется, не видишь — аргументы кончились, осталось только позу держать.
Насчёт «имею право на идею» — да ради бога. Только не надо рассказывать, что воровства не было, когда ты взяла конкретные сюжетные узлы, которые мы продумывали вместе, и выдала их в своей главе как единоличную разработку. Право у тебя есть — на свою реализацию. А на то, чтобы выставлять дело так, будто я вообще ни при чём и это твоя оригинальная история, — такого права никто не давал. Упомянуть соавтора, который вложил половину, религия не позволяла? Или тогда легенда о «разных историях» треснула бы по швам?
ахахах, такого соавтора лучше не упоминать. дорогая, открываю секрет, который звучит в каждом комментарии и который из-за своей тупости ты до сих пор не заметила. мы угараем с твоих ответов, с твоих эмоций, с твоего бесконечного нытья. прикинь, если молчать, нам элементарно станет скучно и мы переключимся на кого-то повеселее :)