Все дороги к тебе

ЯнМи подошла ближе и сказала:
— Ну это же моя работа.

Сону усмехнулся, явно не радуясь её словам.
— Почему именно ты? Ведь вместо тебя может кто-нибудь другой притвориться.

ЯнМи улыбнулась.
— Нет, такое не бывает. Нас ведь будут снимать крупным планом.

Сону нахмурился.
— Я против.

ЯнМи застыла.
— Что?

Сону сжал листок в руке.
— Я не хочу, чтобы ты целовалась с ним. Пусть даже это работа.

ЯнМи приподняла бровь.
— Ты с ума сошёл? Отдай мне сценарий.

Она потянулась к бумагам, но Сону отошёл назад.
— Скажи, что этого не будет.

ЯнМи посмотрела на него уже с раздражением.
— С чего это я должна отказываться? Ты забываешь, что наш брак фиктивный? Ты не имеешь права диктовать мне свои условия или правила. Мы тогда договорились, что не будем лезть друг к другу.

Сону с болью в голосе прошептал:
— То есть тебе всё равно, даже если я против?

ЯнМи поджала губы.

— Да в чём дело? Почему тебя вдруг стала волновать моя жизнь и моя работа?

Сону сделал шаг к ней.
— Потому что мне на тебя не всё равно.

ЯнМи застыла.

Сону продолжил:
— Мне важно то, что ты делаешь. То, чем ты занимаешься.

ЯнМи заговорила громче:
— Почему тебе просто не всё равно?! Я ведь сказала тебе, что между нами ничего не может быть! Я согласилась на этот брак ради папы. Но это не значит, что я люблю тебя как раньше!

Сону сжал челюсть.
— Ты не будешь с ним целоваться.

ЯнМи ответила сразу:
— Буду.

— Я против.

ЯнМи усмехнулась, уже откровенно злясь.
— А мне всё равно.

Сону тихо засмеялся. В этом смехе не было веселья.
— Всё равно?

Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Ты ни капли ничего ко мне не чувствуешь?

ЯнМи остановиласья
Она смотрела на него, но не могла произнести ни слова.

Сону подошёл ближе. Настолько, что между ними почти не осталось расстояния.

— Давай, — тихо сказал он. — Скажи, что тебе на меня всё равно.

ЯнМи задрожала.

— Ну же ЯнМи?

Она не ответила.

Сону продолжал смотреть ей в глаза, будто ждал только одного слова.

ЯнМи резко толкнула его в грудь.
— Пошёл ты.

Она уже отвернулась, собираясь уйти жест окончательный, бесповоротный.

Ее плечи были напряжены под тонкой тканью блузки, спина прямая.

Воздух в комнате застыл, тяжелый от невысказанного и обид.

Но Сону, движимый отчаянным порывом, который пересилил всякий разум, успел задержать ее. Его пальцы сомкнулись вокруг ее тонких запястий не с грубой силой, а с той невыносимой цепкостью утопающего, который хватается за последнюю соломинку.

— ЯнМи.

Его голос сорвался, хриплый, сдавленный комом в горле. Это было не имя, а мольба. Он не просто развернул ее к себе; он вырвал ее из движения прочь, из того пространства, где он для нее уже не существовал.

Сила импульса заставила ее шатнуться, и в этот миг уязвимости он действовал.

Двумя руками, широкими ладонями, охватившими почти всю ее голову, он взял ее за затылок. Пальцы впились в мягкие волосы у основания черепа, фиксируя ее с неумолимой решимостью.

Нежность здесь была предательством; это был захват. И прежде чем она успела вскрикнуть, протестовать, осознать всю глубину его отчаяния, он впился в ее губы.

Поцелуй Сону был, отчаянным. Он был резким, требовательным. Его губы прижались к ее сжатым, словно пытаясь силой разомкнуть их, вдохнуть в нее то, что он чувствовал эту адскую смесь любви, ярости и бесконечной боли.

И все же, сквозь эту резкость, сквозь ярость, клокотавшую у него внутри, пробивалась невыносимая мягкость.

Пусть внутри него бушевал шторм, он не мог причинить ей физическую боль. Его губы, хоть и требовательные, не кусали, не рвали; его руки, хоть и держащие крепко, не сдавливали, не оставляли синяков.

Это противоречие ярость души и бережность тела делало поцелуй еще более мучительным.

ЯнМи застыла. Полное оцепенение. Ее тело превратилось в статую под его руками. Глаза широко раскрылись, но не видели ничего, кроме внезапной близости его лица, искаженного страстью и болью.

Она не дышала. Мир сузился до жара его губ, до давления его пальцев на ее затылке, до оглушительного гула в собственных ушах. Шок парализовал ее, как удар током. Секунда. Две. Три. Пульс бешено колотился в висках, крича о нарушении, о вторжении.

Затем инстинкт самосохранения прорвал ледяной панцирь шока. ЯнМи вздрогнула всем телом, как от удара. Ее руки, до этого беспомощно висевшие по бокам, взметнулись вверх. Пальцы впились в ткань его рубашки на плечах, не обнимая, а отталкивая.

Она начала толкать его всей силой своего хрупкого тела, отчаянно, яростно.

Сону не отстранялся. Он лишь глубже вжал губы в ее сжатые, сопротивляющиеся, словно пытаясь запечатать ее протест внутри, заставить ее принять, понять, почувствовать.

Его руки на ее затылке не ослабли. Он чувствовал дрожь, бегущую по ее телу, слышал ее прерывистое, паническое дыхание сквозь нос, и это лишь подстегивало его отчаяние. Он должен был до нее достучаться, даже таким ужасным, непростительным способом.

ЯнМи собрала все силы физические, эмоциональные, всю ярость, всю обиду, всю боль, которую он ей причинял.

Она сжалась внутри, как пружина, и затем резкий, мощный толчок всем корпусом вперед, руками, отталкивающими его от груди.

Сону отстранился. Не потому что захотел, а потому что сила ее отчаяния, сконцентрированная в этом одном движении, была неодолима. Он отшатнулся на шаг, его руки сорвались с ее головы.

Его лицо было бледным, глаза дикими, губы влажными от их поцелуя. Он стоял, тяжело дыша, смотря на нее с выражением, в котором смешались потрясение, остатки страсти и нарастающее осознание содеянного.

И впрежде чем он успел что-то сказать, что-то сделать, рука ЯнМи взметнулась в воздухе. Быстро, резко, с хлестким звуком, который гулко отозвался в тишине комнаты. Пощечина. Ладонь со всей силой обрушилась на его щеку. Звук был сухим, отчетливым, как выстрел.

Сону застыл. Совершенно. Казалось, время остановилось. Он даже не моргнул. Его голова осталась повернутой от удара, щека мгновенно заалела под отпечатком ее пальцев.

Жгучая боль пронзила кожу, но она была ничто по сравнению с ледяным ужасом, накрывшим его душу. Он медленно, очень медленно повернул голову обратно к ней.

Он посмотрел на нее. Не с гневом, не с обидой. Его взгляд был бездонным колодцем шока, боли и внезапной, ослепляющей ясности. Он увидел ее.

Увидел слезы, которые уже текли по ее щекам. Увидел дрожь, сотрясавшую ее губы, ее плечи. Увидел абсолютную, животную боль и унижение в ее широко раскрытых глазах.

ЯнМи не пыталась вытереть слезы. Она смотрела на него сквозь водопад боли, ее голос, когда она заговорила, был хриплым, разбитым, но пронзительным как лезвие:

— Как ты посмел?!

Эти три слова прозвучали не как вопрос, а как приговор. Они висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые.

Сону понял. Понял с ужасающей, сокрушительной ясностью. Он совершил ошибку. Не просто ошибку преступление. Преступление против ее воли, ее тела, ее доверия, каким бы хрупким оно ни было. Его сердце упало в бездну. Он видел пропасть между ними, вырытую его же руками в эту минуту безумия.

Он сделал неуверенный шаг вперед, его рука инстинктивно потянулась к ней, не чтобы схватить, а чтобы коснуться, успокоить, попытаться хоть как-то загладить негладимое. Его пальцы дрогнули в воздухе, нацеливаясь на ее локоть осторожно, робко.

— ЯнМи... – его голос был шепотом, полным раскаяния и ужаса перед тем, что он натворил.

Но она не дала ему дотронуться. Ее реакция была мгновенной, инстинктивной, как у загнанного зверька. Она снова толкнула его, уже не со всей силы, но с такой яростью и отвращением, что он отпрянул еще на шаг. Ее взгляд был ледяным, полным ненависти в этот миг.

— Прости, – выдохнул Сону, слова казались жалкими, ничтожными перед масштабом его проступка. Он опустил глаза, не в силах выдержать ее взгляд.

– Я не сдержался. Я... я не знаю, что на меня нашло.

Его оправдание, его попытка объяснить необъяснимое, лишь подлили масла в огонь ее гнева.

ЯнМи не просто закричала. Ее голос сорвался в визгливый, надрывный вопль, вырывающийся из самой глубины ее израненной души:

— Почему ты вообще начал распоряжаться моей жизнью?! Кто тебе дал право?! Кто?!

Каждое слово било его, как плетью. Слезы текли еще обильнее, смешиваясь с яростью на ее лице.

– Ты лезешь везде! Ты решаешь, что мне делать, с кем мне быть, что для меня лучше!

Сону поднял на нее взгляд, его собственные глаза были влажными. В его ответе не было оправдания, только голая, неприкрытая правда его чувств, вырвавшаяся сквозь ком в горле:

— Потому что мне на тебя не все равно, ЯнМи!

Его голос дрожал, но звучал твердо.

– Я не могу! Я не могу делать вид, что мне плевать на тебя! Я не могу просто стоять и смотреть на это. Принять тем более!

— А мне на тебя все равно! – выпалила она, и эти слова, сказанные сквозь рыдания, были острыми, как битое стекло.

– Слышишь?! Все равно! Перестань! Перестань портить мою жизнь и мой настрой! Почему ты преследуешь меня?!

Ее голос срывался на истерические ноты. Она задыхалась от рыданий, ее тело содрогалось от неконтролируемых спазмов горя и гнева. Она была разбита.

— ЯнМи... – он попытался снова, его голос был тихим, умоляющим. – Послушай...

Но она перебила его, ее слова были последним гвоздем в крышку гроба их... чего? Их дружбы? Их прошлого? Всего, что между ними было.

— Я ненавижу тебя! – выкрикнула она,пусть даже это было ложью.

– Ненавижу за то, что ты заставляешь меня грустить!

Сону опустил голову. Плечи его ссутулились под тяжестью этих слов. Он больше не пытался возражать, оправдываться. Он принял этот приговор. Его шепот был едва слышен, но он висел в воздухе, тяжелый и окончательный:

— Тебе... тебе плохо со мной?

Ответ ЯнМи был не криком, а выдохом абсолютной, изнемогающей правды. Она смотрела на него, и в ее глазах не было ненависти сейчас только бесконечная усталость и глубокая, неизлечимая боль:

— Мне трудно. Очень трудно. С тобой рядом... мне тяжело.

Эти слова добили его. Они были тише крика, но в тысячу раз страшнее. Сону медленно поднял голову. Он посмотрел на нее, на ее заплаканное лицо, на ее сгорбленную фигуру, на всю ту агонию, которую он вызвал.

В его глазах не осталось ничего, кроме пустоты и смирения. Он отступил назад. Еще шаг. Дистанция между ними стала физической реальностью – непреодолимой пропастью.

— Прости, – повторил он, но теперь это было прощание. – Я... я даже не подумал, что тебе будет так тяжело со мной. Что я... что я сам стал твоей тяжестью.

Он больше не смотрел на нее. Его взгляд скользнул мимо, в пустоту комнаты, которая вдруг показалась ему чужой и враждебной.

Он повернулся. Медленно, словно каждое движение причиняло боль. Прошел мимо нее, не касаясь, не оглядываясь. Подошел к вешалке у двери. Его пальцы, холодные и неуклюжие, нашли его пиджак. Он натянул его на плечи, движения механические, лишенные смысла. Не поправил воротник. Не застегнул пуговицы. Рука легла на холодную ручку двери. Он потянул ее на себя. Скрип петлей прозвучал громко в гробовой тишине. Он шагнул за порог. Дверь закрылась за ним с глухим, окончательным щелчком.

Звук щелчка был сигналом. Опор, державшая ЯнМи в вертикальном положении напряжение, ярость, адреналин мгновенно исчезла. Ее ноги подкосились. Не упала, а обрушилась на колени, а затем и вовсе на пол. Тело, сжатое в пружину сопротивления и гнева, разомклось в бессилии.

Она не просто заплакала. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания такой силы, что казалось, оно разорвется на части. Она сжалась в комок, руки обхватили себя за плечи, пальцы впились в ткань блузки. Голова упала на колени. Слезы текли ручьями, капая на пыльный паркет, образуя темные пятна.

Комната, наполненная секунду назад криками и яростью, теперь погрузилась в гулкую тишину, нарушаемую только этим душераздирающим, одиноким плачем.

А плакала потому что запуталась. Плакала возможно сказала много лишнего тем самым ранив Сону.