Под одним снегом

Прошла неделя. Семь бесконечных, серых дней, которые слились в одну сплошную, удушающую скандинавскую метель. Если бы кто-то сказал мне в мой первый день в академии «Stars», что я буду так отчаянно, до боли в груди сражаться за жизнь и рассудок норвежской девчонки, я бы просто рассмеялась этому человеку в лицо. Но сейчас, глядя на то, во что превратилась моя Юна, у меня внутри всё переворачивалось.

За эту неделю моя подруга стала совершенно другой. Тот лучезарный, теплый и уютный «лебедь», которым я восхищалась в балетном зале, просто испарился. Юна ни на что не реагировала. Она часами сидела на краю кровати в моей комнате, уставившись невидящим, остекленевшим взглядом в одну точку на полу. Она похудела до ужаса - её точеные балетные ключицы теперь пугающе выпирали под домашней одеждой, а лицо осунулось и стало бледным, как мартовский снег за окном. Конечно, спросите, ела ли она хоть что-нибудь за всю эту неделю? Нет. Ничего. Каждая попытка мамы накормить её домашним бульоном или марокканской выпечкой заканчивалась тем, что Юна просто отворачивалась к стене, тихо шепча: «Мне тошно, мам Надия, пожалуйста, не надо».

Всё это время Юна оставалась у нас дома. Томас и моя мама ухаживали за ней, как за родной дочерью. Мама часами сидела рядом с ней, мягко поглаживая по голове и шепотом читая дуа о душевном покое, а Томас лично привозил из лучших аптек Осло успокаивающие травяные сборы. Родители Юны улетели в Южную Корею по делам бизнеса еще два месяца назад, и в её огромном, пустом доме в престижном пригороде не было абсолютно никого, кто мог бы позаботиться о моей бедной подруге. Оставить её там одну в таком состоянии было равносильно преступлению. Юна пропустила целую неделю занятий в лицее. Мы с Томасом официально передали администрации и мистеру Ларсону, что она сильно заболела гриппом. Никто в академии, кроме нашей компании, не должен был знать, какая страшная, разрушительная драма сейчас разворачивается за закрытыми дверями нашего особняка.

Теодор всю эту неделю тоже абсолютно не находил себе места. Он буквально сходил с ума от беспокойства. Нико поддерживал его как мог - ледяной король неотлучно находился рядом со своим лучшим другом, не позволяя тому наделать глупостей или окончательно скатиться в депрессию. Тео звонил мне по десять раз на дню. Его голос, обычно такой веселый и харизматичный, теперь дрожал от невыносимой, глухой тоски. Он умолял, просил меня разрешить ему приехать, умолял дать ему шанс хотя бы на одну минуту увидеть её, просто убедиться, что она дышит. Но Юна не хотела видеть никого. Вообще никого. Стоило мне вскользь упомянуть имя Тео, как её плечи судорожно вздрагивали, а на лице отражалась такая жуткая смесь из стыда за ту пощечину и боли от вскрывшийся правды, что я поспешно закрывала тему.

Дани... Угадайте, что сделал этот трус, когда его грязная ложь вскрылась прямо на парковке лицея? Он испугался. Испугался позора, испугался жесткого обещания Нико уничтожить его репутацию и, самое главное, испугался кулаков Теодора. Этот ничтожный человек просто собрал вещи и уехал за границу, представляете? Сбежал, как побитый пес, переведясь в какую-то закрытую европейскую школу подальше от Осло. Ничтожество. Самое настоящее, трусливое ничтожество. Тео так хотел почесать свои кулаки об его лицо, он всю неделю грезил о том, как заставит Берга ответить за каждую слезинку Юны, но этот подонок просто испарился, не оставив даже адреса.

Когда вчера вечером я всё-таки решилась и мягко сказала об этом Юне, она стала ещё более подавленной. Она не ожидала такого сокрушительного, финального предательства от человека, которого считала своей судьбой. Юна ведь искренне мечтала выйти за него замуж после окончания университета. Она, как и любая влюбленная семнадцатилетняя девчонка, уже втайне думала над именами их будущих детей, представляла их общую жизнь... Но вот так жизнь сделала. Жестоко, наотмашь, разбив её розовые очки прямо о холодный норвежский асфальт.

Теодор из-за этого мучал и корил себя без остановки. Вчера ночью он прислал мне огромное, полное отчаяния сообщение: «Далия, я ненавижу себя. Лучше бы я промолчал. Лучше бы я не рассказывал ей ничего. Пусть бы она жила в этой своей счастливой иллюзии, пусть бы улыбалась... Я собственными руками уничтожил её мир. Я чудовище». Мы с Нико как могли поддерживали его, без конца повторяя, что он сделал всё абсолютно правильно. Горькая правда всегда лучше, чем сладкая, гниющая ложь, которая рано или поздно всё равно отравила бы Юне жизнь.

В воскресенье вечером в нашей гостиной было непривычно тихо. Мама ушла на кухню заваривать свежий мятный чай, а Томас сидел в кресле, устало прикрыв глаза. Юна лежала на диване, завернувшись в пушистый кремовый плед, и её темные прямые волосы безжизненно рассыпались по подушке. Я сидела рядом, на ковре, крепко сжимая её худую, холодную ладонь.

Вдруг на моем телефоне высветилось уведомление от Нико: «Снежинка, мы с Тео внизу у твоего дома. Ларсен больше не может. Он на грани. Выйди на крыльцо, пожалуйста».

Я аккуратно высвободила свою руку из пальцев Юны, накинула синее пальто и тихо выскочила на улицу. Морозный воздух Осло мгновенно ударил в лицо, а свежий снег приятно захрустел под домашними тапочками. У въезда на брусчатку, мягко рокоча мотором, стояла знакомая белая машина. Нико стоял, прислонившись к водительской двери в своем черном пальто. Стоило ему увидеть меня, как его ледяные серо-голубые глаза мгновенно потеплели. Он сделал шаг навстречу, но я жестом попросила его остаться на месте - сейчас главным был не он.

На пассажирском сиденье, обхватив голову руками, сидел Теодор. Его кудри были в полном беспорядке, а плечи судорожно вздрагивали. Когда я подошла и тихо постучала в стекло, он резко вскинул голову. О боже... Что стало с моим лучшим другом? Его каре-зеленые глаза были настолько темными, полными дикой, невыносимой боли и вины, что мне самой захотелось плакать. Он поспешно открыл дверь и выскочил на мороз прямо в расстегнутой куртке.

- Далия... Как она? Пожалуйста, скажи, что она хоть что-то поела, - его голос сорвался на хриплый шепот. Он схватил меня за плечи, преданно и отчаянно заглядывая в мое лицо. - Я привез её любимые пирожные из той кофейни... Облепиховый чай в термосе. Далия, умоляю, позволь мне войти. Хотя бы на секунду. Я просто посижу на полу у её ног. Я не буду ничего говорить, клянусь!

Я посмотрела на Тео, затем перевела взгляд на Нико, который хмуро и понимающе кивнул мне из-за капота машины. Моё сердце разрывалось на части от вида этой тотальной, искренней мужской боли. Теодор Ларсен любил Юну так сильно и глубоко, пряча это годами, что сейчас, когда её мир рухнул, его собственный мир превратился в пепел вместе с её иллюзиями.

- Тео, послушай меня, - я мягко накрыла его дрожащие ладони своими руками через плотную ткань его куртки. - Она не ест. И видеть пока никого не хочет. Но... ты должен перестать себя корить. Ты сделал то, что обязан был сделать настоящий, любящий друг. Ты вытащил её из гнилого болота. Дани сбежал, как трус, и это окончательно доказало, каким ничтожеством он был. Юне сейчас безумно больно, её лебединые крылья сломаны, но эта боль - начало её исцеления. И когда она найдет в себе силы подняться... ты будешь первым, кого она захочет увидеть, поверь мне. Потому что твоя честность - это единственное настоящее, что у неё осталось в этом городе.

Теодор замер, его дыхание вырывалось из рта густыми белыми облачками пара. Он медленно опустил голову, и одна одинокая, горячая слеза скатилась по его левой, всё еще хранящей след удара щеке, мгновенно затерявшись в воротнике куртки. Он прерывисто вздохнул, сжав кулаки:
- Я просто хочу, чтобы она снова улыбалась, Далия... Я отдал бы всё, всю свою жизнь, лишь бы вернуть эту её уютную, балетную улыбку.

Нико подошел со спины, крепко и надежно положив свою сильную руку на плечо друга, и перевел на меня свой стальной, но такой поддерживающий взгляд:
- Поехали, Тео. Далия права. Нужно дать Юне еще немного времени. Мы сделали всё, что могли. Теперь слово за ней.

Теодор молча, покорно кивнул, вытирая лицо рукавом. Он протянул мне пакет с пирожными и термос с облепиховым чаем:
- Оставь это у неё в комнате, Далия. Вдруг... вдруг она захочет среди ночи. Пожалуйста.

- Обязательно оставлю, Тео, - пообещала я, чувствуя, как у самой к горлу подступает тяжелый ком.

Парни сели в BMW, и белоснежный суперседан Нико плавно, тихо покатился по заснеженной ночной улице, увозя Тео обратно в его удушающее одиночество. Я вернулась в дом, держа в руках это «оранжевое тепло» в термосе. Пройдя в гостиную, я увидела, что Юна приоткрыла глаза и слабо посмотрела на пакет в моих руках. От него неуловимо пахло цитрусом и имбирем - фирменным запахом Теодора.

Я подошла, поставила термос на столик рядом с её диваном и тихо села на край, поправляя её плед. Мы обе молчали, слушая, как за панорамным окном воет холодный норвежский ветер Осло. Наша война в академии «Stars» временно затихла, уступая место тяжелой, изнурительной битве за израненную душу моей лучшей подруги. Но я знала одно: под этим толстым слоем скандинавского льда, благодаря честности Тео и нашей поддержке, весна для Юны обязательно наступит.