Нора

Глава 3

На следующий день Шарлотта погрузилась в работу с головой. Она заставила себя забыть о Теодоре, о родителях, о разговоре босса про пенсию. И у неё это получалось — она всегда умела заглушать чувства делами. Ещё в детстве, когда родители ссорились или когда она чувствовала себя лишней, она уходила в учёбу, музыку, танцы, художественную школу. Любая деятельность становилась убежищем, где не нужно было думать о том, что болит.

Работа давалась ей легко. Даже слишком. Она делала больше, чем требовалось, будто пытаясь заполнить каждую минуту, чтобы в голове не осталось места для лишних мыслей.

Утром она уже была в офисе, когда за окнами только начинало светать. Проверила почту, созвонилась с типографией, уточнила сроки печати. К девяти — встреча с дизайнерами: макеты обложки, правки, споры. Затем со звон с визажистами, разбор статей с журналистами. Она носилась по коридорам, заглядывала в кабинеты, подписывала документы, отвечала на звонки. Голова шла кругом от информации, но именно в этом хаосе она чувствовала себя живой.

Она контролировала подготовку к съёмке — список моделей, локации, образы, свет. Каждый раз, когда в голове всплывал его голос или взгляд, она хваталась за следующий документ, открывала следующий проект.

Её дни были расписаны поминутно — и она была этому рада. В тишине, когда она оставалась одна, мысли заползали в голову, как тени по вечерам. А ей этого не хотелось.

Но даже в плотном графике росло напряжение. Оно копилось, как вода в запертой комнате, медленно поднимаясь к потолку. Шарлотта чувствовала его в спине, в плечах, в том, как сжимала ручку на встречах. Она пыталась отогнать это чувство, но оно не уходило. Оно ждало своего часа.

К пяти часам она устала так, будто её гоняли по кругу несколько суток. Но всё равно осталась доделывать отчёты. Когда она наконец вышла в коридор, в голове промелькнуло: «Что я делаю? Я бегу от себя. Всегда бегу». Она тряхнула головой и открыла дверь кабинета.

Завтра будет новый день. И она снова будет работать. Только так она сохраняла контроль.

Шарлотта сделала всё, чтобы её расписание не пересекалось с Теодором. Она переносила встречи, отправляла ассистентов на переговоры, брала на себя задачи, не требующие его участия. Уходила из офиса последней, когда коридоры уже пустели, и возвращалась в квартиру, где её ждала холодная, одинокая тишина.

Эти вечера становились всё тяжелее. Она заходила в пустую прихожую, скидывала туфли, ставила сумку на тумбу — и оставалась одна со своими мыслями. Квартира была идеальной: дизайнерский ремонт, дорогая мебель. Но в ней не было жизни. Не было запаха еды, музыки, никого, кто ждал бы её возвращения. Только тишина и холодный свет ламп.

Наутро она пришла на работу раньше обычного. Снова избегая его. День прошёл как всегда — плотный график, встречи, документы. Она делала всё, чтобы не думать. И у неё получалось — до тех пор, пока он не появился сам.

Она сидела за столом, когда к ней подошёл Теодор. Он положил папку с фотографиями на край стола и помолчал, разглядывая её — прямую спину, сосредоточенный взгляд, руки, сжавшие ручку.

— Ты меня избегаешь? — спросил он тихо.

Шарлотта не подняла глаз. Перелистывала страницы с деловитым спокойствием. Голос прозвучал ровно, холодно:

— Мы с тобой просто коллеги, Теодор. И я тебе ничего не обязана. Чтобы избегать — нужен хоть какой-то контакт. А у нас с тобой его нет. Есть только работа. Так что, если ты закончил, — она кивнула на папку, — можешь идти.

Она подняла взгляд лишь на секунду — и сразу вернулась к бумагам. Ледяная, непроницаемая.

Теодор смотрел на неё несколько секунд, потом усмехнулся — беззлобно, но с горечью:

— Ну, если ты так считаешь...

Он развернулся и вышел. Она смотрела в одну точку, не видя страниц, и чувствовала, как внутри что-то сжалось. Она сделала это. Оттолкнула. Правильно. Так и должно быть.

Но почему тогда в груди пусто?

За неделю Шарлотта так и не встретилась с Теодором. Она избегала его, и ей это удавалось — до пятницы.

Вечером, после очередного изматывающего дня, она зашла в «Нору» за кофе, уже не надеясь ни на что. Она просто хотела взять стаканчик и уйти в свою пустую квартиру, где никто не ждал и не задавал вопросов.

Но он сидел за своим столиком.

Она заметила его, когда уже стояла у стойки, и внутри ёкнуло — но она не развернулась. Сделала заказ, ждала, чувствуя его взгляд на спине. Бариста уже протягивал ей стаканчик, когда Теодор поднялся и подошёл.

— Ты так и не посмотрела фотографии, которые я приносил неделю назад, — сказал он тихо, без улыбки.

— Я посмотрю, когда будет время, — ответила она, не глядя на него.

— Сейчас есть время.

Она подняла глаза. В его голосе не было вызова — только спокойная настойчивость.

— Я просто хочу, чтобы ты посмотрела их, Шарлотта. Они того стоят.

Она замерла на мгновение, но взяла папку из его рук.

— Я посмотрю их сегодня вечером, — сказала она и, отойдя к своему столику, действительно раскрыла папку, чтобы показать, что не врёт.

Теодор не ушёл. Он задержался на мгновение, а потом тихо сказал:

— Можно я сяду?

Она удивилась, но не оттолкнула его — просто кивнула, жестом указывая на место напротив. Он сел, и они оба замолчали. Вокруг шипела кофемашина, стучали чашки, слышался приглушённый гул голосов. А они просто сидели друг напротив друга.

— Ты знаешь, — начал он после длительной паузы, — ты всегда на бегу. Даже когда сидишь, у тебя такой вид, будто ты вот-вот сорвёшься и куда-то побежишь.

Она подняла бровь:

— Это ты сейчас пытаешься сказать, что я не умею отдыхать?

— Нет, — улыбнулся он. — Я говорю, что твоё тело здесь, а твоя голова где-то далеко. Каждый раз.

Она хотела огрызнуться, но что-то остановило её. Она чувствовала, как мысли о родителях, о предстоящей съёмке, о том, что её босс может уйти на пенсию — всё это копилось внутри, не давая ей покоя. Даже здесь, в «Норе», она не могла выключить эту бесконечную тревогу.

— Я устала, — сказала она вдруг тихо, и эти два слова вырвались сами, без контроля.

Теодор посмотрел на неё спокойно. Без осуждения, без жалости.

— Я знаю. Я это вижу.

Она не отвела взгляд. Они сидели и молчали — но это была не та напряжённая тишина, которая всегда была между ними. А другая. Тёплая. Понимающая.

— Хочешь, я расскажу тебе, как я начинал? — спросил он неожиданно.

Она удивилась, но кивнула.

— Ну… — начал он, откинувшись на спинку стула. — Мой первый заказ был на свадьбе. Представляешь, мне было двадцать, я думал, что знаю всё о свете. А у меня половина кадров получилась с пересветом. Жених был злой, а невеста плакала. Но вместо того, чтобы сдаться, я остался до конца, переделал всё в чёрно-белом, сделал из их брака… почти арт-объект. Угадай, что сказали?

— Что ты бездарность? — усмехнулась она невольно.

— Нет. Что я гений. Но это потому, что они просто не видели, как я паниковал в углу зала после съёмок, — засмеялся он.

Она не сдержала слабой улыбки.

— Ты никогда не сдаёшься, да? — спросила она скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Нет, — ответил он просто. — Как и ты.

Она хотела возразить, но замолчала. Потому что он был прав.

Они болтали ещё минут двадцать — о работе, о неудачных съёмках, о смешных случаях в студии. Она не заметила, как впервые за долгое время на её губах появилась настоящая улыбка. Лёгкая, но настоящая.

— Знаешь, — сказал он перед уходом, — ты красивая, когда улыбаешься.

Она не нашлась с ответом, но и не захотела огрызаться. Только провожала его взглядом, когда он уходил, чувствуя в груди что-то новое и тёплое.

После обеда следующего дня позвонила мать. Шарлотта взяла трубку, хотя знала, что разговор будет тяжёлым. Вышла в пустой коридор, отошла к самому концу.

— Привет, доченька. Как дела? Хорошо питаешься? Не перетруждаешься? — приторно защебетала мать.

— Что тебе нужно? — оборвала Шарлотта.

В трубке вздохнули.

— Ну чего ты так с мамой? Я хотела сообщить: Харрис-младший будет на дне рождения сына Ланстеров. Ты там появишься. Будешь милой и расположишь его к себе.

— Мама, я уже говорила, я не хочу...

— Ты хочешь, Шарлотта. Ты просто думаешь, что хочешь другого. Но это пройдёт. Вспомни, кто ты и откуда. Мы не позволим тебе разменять будущее на иллюзию свободы. У тебя две недели. И если ты снова проигнорируешь приглашение — я найду способ испортить твой драгоценный журнальчик.

Мать сбросила звонок.

Шарлотта стояла, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Внутри закипала злость — глухая, горячая, почти физическая. Но вместе с ней — бессилие. Она управляла редакцией, съёмками, командами. Но не могла управлять собственной матерью. Не могла заставить её увидеть, что Шарлотта — не просто украшение для сделки.

Она подошла к окну. За стеклом падали мокрые хлопья первого снега — таяли, не долетев до земли. Растворялись в воздухе, как и её попытки быть услышанной.

Она стояла так несколько минут, пытаясь успокоиться. Голос матери всё ещё звучал в ушах: «испортить твой драгоценный журнальчик».

Она не заметила, как он подошёл. Услышала только голос:

— Шарлотта?

Она резко обернулась. Внутри что-то сломалось.

— Что?! — вырвалось громче, чем она хотела. — Что тебе от меня надо? Ты преследуешь меня в кофейне, ты появляешься на всех встречах! Тебе мало того, что я тебя оттолкнула?

Теодор не двинулся. Стоял спокойно, смотрел на неё, и в его взгляде не было ни капли страха.

— Я просто хотел...

— Ты просто хотел увидеть, как я разваливаюсь?! — голос сорвался. — Как сломаюсь и упаду тебе в руки? Наслаждайся! Я не идеальная! Я не справляюсь! Ты этого хотел?

Она замолчала, тяжело дыша. В глазах защипало, но она не позволила себе заплакать. Сжала кулаки и смотрела на него, ожидая, что он уйдёт.

Но он не ушёл.

— Я не хотел, чтобы ты разваливалась, — сказал он тихо. — Я хотел убедиться, что ты в порядке.

Она смотрела на него с непролитыми слезами. Сердце кольнуло от противоречий. Она не знала, что чувствовать.

— Ты идиот, — пробормотала она дрожащим голосом и быстро ушла, не оглядываясь.

Через три дня она стояла перед зеркалом в платье, которое мать прислала с курьером: тёмно-синее, с открытыми плечами, идеально сидящее. Дорогое. Безупречное. Чужое.

Она хотела разорвать его в клочья. Вместо этого надела.

Ресторан «Монте-Карло». Хрусталь, белые скатерти, запах дорогого парфюма и фальшивых улыбок. Швейцар в белых перчатках открыл перед ней дверь, и она шагнула внутрь, чувствуя, как внутри всё сжимается.

За отдельным столиком сидели родители и Харрисы. Мать — в жемчугах, с идеальной укладкой и холодной улыбкой. Отец — в безупречном костюме, с бокалом виски в руке и отсутствующим взглядом. Александр Харрис-младший — тридцать два года, самовлюблённый, скучающий, с масляными глазами. Он развалился на стуле, даже не встав при её появлении, и окинул её взглядом — как вещь на витрине.

— Шарлотта! — воскликнула мать. — Как хорошо, что ты пришла! Садись, мы уже заказали вино.

Она села напротив Александра. Улыбнулась той самой улыбкой — идеальной, безупречной, пустой.

Вечер тянулся как бесконечная пьеса. Александр говорил о яхтах, сделках, о том, как трудно быть таким успешным в его возрасте. Он смотрел на неё, но не видел. Только фамилию «Вейн» и то, что она могла дать его бизнесу.

— Твоя дочь прекрасно выглядит, Элеонора, — сказала мать Александра, поглаживая бокал с шампанским. — Настоящее украшение вашей семьи.

— Мы очень старались, — улыбнулась мать Шарлотты с довольным видом.

Украшение. Опять украшение.

Шарлотта сжала ножку бокала так, что побелели пальцы. Она улыбалась. Кивала. Соглашалась с тем, что не имело значения. Внутри же всё кипело — злость, отвращение, желание встать и уйти. Но она не могла. Она сидела и смотрела, как её жизнь медленно превращается в сценарий, написанный не ею.

— Шарлотта, дорогая, может, ты расскажешь о своей работе? — спросил отец, явно пытаясь разрядить обстановку.

Она открыла рот, но Александр перебил:

— Ах да, журнал. Это мило. Надеюсь, ты не собираешься делать карьеру из этого? Всё-таки у женщин есть более важные задачи.

Он улыбнулся — снисходительно, покровительственно — и взял свой бокал.

Шарлотта почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она хотела сказать ему, что «Подиум» — это легенда, что её имя печатают в титрах, что она построила свою карьеру с нуля, пока он катался на своих яхтах. Но вместо этого она просто сжала бокал и улыбнулась.

— Конечно, — сказала она ровным голосом. — Я понимаю.

Мать одобрительно кивнула. Отец опустил взгляд в тарелку. Александр откинулся на спинку стула, явно довольный собой.

А Шарлотта сидела и чувствовала, как постепенно умирает внутри.

А потом она увидела его.

Теодор шёл через зал — с лёгкой улыбкой, со стаканчиком кофе. Разговаривал с каким-то мужчиной в дорогом костюме. Шёл к выходу.

И увидел её.

Они встретились взглядами. Его улыбка исчезла. Он видел её платье, её улыбку, её руку, сжимающую бокал, её прямую спину. Он видел Харриса напротив. И родителей рядом.

Он всё понял.

Она отвела взгляд первой. Не могла смотреть, как он видит её такой.

Теодор не подошёл. Просто пошёл дальше — но она заметила краем глаза: он не ушёл. Он остановился у барной стойки и заказал ещё один кофе.

Ещё полчаса. Она выдержала ещё полчаса. Мать поднялась, поцеловала её в щёку, прошептала: «Ты была великолепна». Ушла с отцом и Харрисами.

Шарлотта осталась одна. Посмотрела на пустые бокалы и встала.

Вместо главного выхода она пошла к боковой двери. Вышла на улицу, прислонилась спиной к холодной стене. Осенний воздух обжёг лёгкие. Она зажмурилась, пытаясь унять дрожь.

А потом увидела его.

Теодор стоял на ступеньках, сжимая стаканчик остывшего кофе. Смотрел на неё без осуждения — только тихое понимание.

— Ты выглядишь так, будто только что вышла из зала заложников, — сказал он тихо.

— Потому что так оно и было, — ответила она глухо.

Он спустился на ступеньку ниже, протянул ей свой кофе и жестом указал на место рядом с собой на ступеньках.

— Я заказал второй. Горячий. Без яда.

Она смотрела на стаканчик. Внутри всё кричало: «Не бери». Но она взяла. Медленно опустилась рядом с ним на холодные каменные ступени. Сделала глоток. Горько. Правильно.

Они сидели в тишине несколько минут. Мимо проезжали машины, ветер гнал по асфальту сухие листья, где-то вдалеке смеялись люди. А они просто сидели рядом, и это было странно — не нужно было ничего говорить. Он не задавал вопросов. Она не объясняла. Просто присутствие.

— Я не собираюсь тебя спасать, — сказал он наконец. — Я не герой. Но если тебе нужно просто посидеть в тишине с кем-то, кто не будет лезть в душу… я умею молчать.

Она повернула голову и посмотрела на него. В темноте его глаза казались тёплыми.

— Ты странный, — сказала она, и в голосе не было привычной колкости.

— Я знаю, — улыбнулся он.

Она почти улыбнулась в ответ. Почти.

Но внутри что-то щёлкнуло — страх, привычка защищаться. Она встала, поставила стаканчик на ступеньку рядом с собой.

— Спасибо за кофе, — сказала она тихо. — И… прости. За то, что накричала на тебя тогда в коридоре. Ты не заслужил.

Она произнесла это быстро, почти не глядя на него, будто боялась, что если замешкается — не сможет сказать.

Теодор посмотрел на неё с лёгким удивлением, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Я уже забыл, — ответил он просто.

Она коротко кивнула, чувствуя, как внутри отпускает хотя бы часть тяжести.

— Мне пора.

Он не остановил её. Только кивнул.

Она шла по пустым улицам, сжимая в руках сумочку, и чувствовала, как внутри дрожит. Он был рядом. Он не давил. Он просто предложил кофе и тишину. Это было хуже любых слов. Потому что он не пытался её спасти. Он просто был рядом.

Именно поэтому она и должна была уйти.