Точка замерзания

Снег в Сеуле падал не так, как в Сиднее. Там он был чем-то из рождественских открыток — редким, праздничным чудом. Здесь же это была тяжёлая, серая масса, которая липла к ботинкам, забивалась под воротник пальто и превращала город в безликую ледяную коробку.Феликс стоял на автобусной остановке, пытаясь спрятать лицо от пронизывающего ветра. Его австралийская кровь бунтовала против минусовой температуры. Он притопывал ногами, чтобы хоть немного согреться, и смотрел, как пар изо рта растворяется в темноте.Вечер пятницы должен был быть другим. Они должны были пойти в их любимое кафе на Итхэвон, где бариста уже знал, что для Хёнджина нужно делать раф с лавандой, а для него — чёрный американо без сахара. Но планы рухнули час назад во время телефонного разговора, который состоял всего из нескольких фраз.

«Я просто устал, Фил», — голос Хёнджина в трубке звучал глухо, словно его накрыли одеялом. — «У меня нет сил сегодня улыбаться или говорить о чём-то интересном. Я хочу просто лежать лицом в подушку».

Феликс тогда почувствовал укол обиды. Ему казалось, что холод снаружи пробрался внутрь, прямо между рёбрами. Он хотел сказать: «Я приеду, мы можем просто молчать вместе». Но вместо этого сказал лишь холодное «Хорошо» и сбросил вызов.И теперь он ждал последний автобус до района, где жил Хёнджин, сжимая в кармане два бумажных стаканчика с кофе. Лавандовый остывал.Автобус пришёл через десять минут, скрипя тормозами по наледи. Внутри было немногим теплее. Феликс сел у окна и прислонился горячим лбом к стеклу. Дорога казалась бесконечной.Он добрался до нужного дома за двадцать минут, которые показались вечностью. Лифт не работал. На пятый этаж он поднимался пешком, считая пролёты и стараясь не расплескать кофе.Перед дверью квартиры 504 он замер на секунду. Достал ключи, которые Хёнджин дал ему ещё прошлой весной. Металл обжёг пальцы.Замок щёлкнул слишком громко в мёртвой тишине подъезда. Феликс вошёл, разулся, оставляя мокрые следы на полу.Квартира тонула в полумраке. Единственным источником света был экран телевизора, беззвучно транслировавший какое-то ночное шоу. А посреди комнаты, свернувшись клубком под толстым пледом, лежал Хёнджин. Он даже не повернул головы на звук шагов.

— Я принёс твой раф, — тихо сказал Феликс, подходя ближе. Голос прозвучал хрипло. — Правда, он, наверное, уже превратился в лёд.

Хёнджин медленно пошевелился. Плед сполз, открывая взору его растрёпанные волосы и покрасневшие глаза. Он не плакал, но выглядел так, будто сдерживал слёзы несколько дней.

— Тебе не стоило приходить, — его голос был таким же тихим, как падающий за окном снег.

— Глупости, — Феликс поставил стаканчики на журнальный столик и опустился на колени рядом с диваном. — Дай мне тоже место под этим пледом. Умираю от холода.

Хёнджин фыркнул — коротко, почти неслышно, но уголок его губ едва заметно дрогнул. Это была маленькая победа. Он подвинулся, освобождая место.Феликс лёг рядом, вытягивая свои длинные ноги. Под пледом действительно пахло домом — стиральным порошком, кондиционером для белья и чем-то неуловимо сладким, принадлежащим только Хёнджину. Он протянул руку и заправил светлую прядь волос ему за ухо.

— Расскажи мне, — прошептал Феликс, глядя в потолок. — Или покажи. Как тебе проще. Просто не держи это внутри, ладно? От этого становится только холоднее.

Прошло, наверное, около часа. Или двух. Время под пледом текло иначе — густо и медленно, как мёд. Феликс уже почти задремал, убаюканный тихим дыханием Хёнджина и монотонным гулом города за окном, когда тот вдруг пошевелился.

— Фил?

Голос был хриплым со сна. И настоящим. Не глухим, как в телефонной трубке накануне, а живым.

— М-м? — отозвался Феликс, не открывая глаз.

— Я тебя разбудил?

Феликс всё-таки приоткрыл один глаз и посмотрел на него. В полумраке комнаты лицо Хёнджина казалось мягче, уязвимее. Тени от ресниц падали на щёки.

— Нет, — соврал он с лёгкой улыбкой. — Я просто экономил тепло. Это научный метод.

Хёнджин тихо рассмеялся. Звук был похож на треск сухого льда, который только-только начали нагревать.

— Ты замёрз, да? — спросил он вдруг серьёзнее, дотрагиваясь до пальцев Феликса. Кожа была ледяной. — У тебя руки как у снеговика.

— Добро пожаловать в Сибирию, — фыркнул Феликс, но руку не убрал. Наоборот, переплёл их пальцы. — Зато ты горячий, как батарея. Идеальный симбиоз.

Хёнджин повернулся на бок, теперь полностью нависая над ним. Плед сполз до пояса, но холода никто из них не чувствовал. Он смотрел на Феликса долго, изучающе, словно видел его впервые или, наоборот, пытался запомнить каждую черту после долгой разлуки.

— Прости меня, — наконец сказал он. — За вчера. За сегодня. За то, что я превратился в кусок льда и пытался заморозить тебя вместе с собой.

Феликс покачал головой, свободной рукой касаясь его холодной щеки.

— Никогда не извиняйся за это, понял? Мне холодно, только когда ты отталкиваешь меня. А так… — он поёжился для пущей убедимости, хотя под пледом было уютно. — Так мне нормально. Грей меня дальше.

Уголки губ Хёнджина дрогнули, складываясь в настоящую, широкую улыбку. Ту самую, которую Феликс любил больше всего — немного шкодливую и абсолютно счастливую.

— С удовольствием, — прошептал он и наклонился ниже.

Поцелуй получился сначала неловким — мешали носы, они оба улыбались, пытаясь найти правильный угол. Но потом мир сузился до точки соприкосновения их губ. Это было похоже на ту самую оттепель в середине зимы: когда лёд начинает трещать, уступая место воде, теплу и жизни.Хёнджин целовал его настойчиво, жадно, словно хотел забрать всю усталость этого бесконечного дня, вдохнуть её в себя и растворить. Его рука запуталась в волосах Феликса, заставляя того выгнуться навстречу. Феликс отвечал ему с той же отчаянной нежностью, прижимая к себе ближе, чувствуя сквозь тонкую ткань футболки жар его кожи.Они прервались лишь тогда, когда обоим катастрофически перестало хватать воздуха. Хёнджин уткнулся лбом ему в плечо, тяжело дыша.

— Кажется, лавандовый раф мы так и не спасли, — пробормотал Феликс куда-то в его макушку, пытаясь разрядить повисшее напряжение.

— Да чёрт с ним, с рафом, — сонно отозвался Хёнджин. — Главное, что мой личный австралиец цел и невредим.

Он чуть отстранился, заглядывая Феликсу в глаза. Взгляд снова стал серьёзным, глубоким.

— Останешься? Просто… спать. Без слов. Утром можем заказать самый мерзкий доширак, какой найдём, и смотреть тупые шоу.

Феликс почувствовал, как внутри отпускает последняя пружина тревоги. Та самая, что сжимала его с самого утра.

— Только если твой мерзкий доширак будет со вкусом кимчи, — усмехнулся он. — Иначе я объявляю дипломатический протест.

— Наглый захватчик, — беззлобно проворчал Хёнджин, укладывая голову обратно ему на грудь.

Феликс обнял его крепче, натягивая плед им до самых ушей. За окном продолжал идти снег, заметая улицы, машины, чужие проблемы. Но здесь, в маленькой квартире на пятом этаже, наступила весна. Она пахла стиральным порошком, остывшим кофе и спокойствием.И никакие сибирские ветра были не страшны, пока можно было вот так засыпать, слушая стук чужого сердца в унисон со своим.

***

Утро началось не с будильника, а с запаха жареного теста и чего-то сладкого.

Феликс проснулся от того, что в комнате стало слишком светло. Шторы были раздвинуты, и февральское солнце заливало квартиру холодным, но ярким светом, заставляя снежные сугробы за окном искриться до рези в глазах. Он одиноко лежал посреди дивана, закутанный в плед, как гусеница в кокон. Хёнджина рядом не было.

— Доброе утро, спящая красавица, — голос донёсся со стороны кухни. — Если ты сейчас же не встанешь, я съем все хоттоки сам.

Феликс потянулся, разминая затёкшую шею, и побрёл на запах. Хёнджин стоял у плиты в одной из огромных футболок Феликса, которая доходила ему почти до колен. Солнечный свет путался в его растрёпанных волосах, подсвечивая их золотом. Выглядел он так, словно никогда и не был тем замёрзшим, сломленным человеком с прошлой ночи.

— Ты умеешь готовить корейские сладости? — удивлённо спросил Феликс, прислоняясь плечом к дверному косяку и скрещивая руки на груди.

— Это единственное, чему меня научила мама перед отъездом, чтобы я тут не умер с голоду, — усмехнулся Хёнджин, ловко переворачивая золотистую лепёшку на сковороде. — Сахар, корица, грецкие орехи… Ничего сложного. Но тебе понравится. У тебя вчера был такой вид, будто твою душу нужно срочно чем-то подсластить.

Он выложил горячий хотток на бумажную салфетку, посыпал остатками сахарной пудры из пакетика и протянул тарелку Феликсу.

— Ешь. Пока горячее.

Феликс взял угощение руками, дуя на обожжённые пальцы. Первый же укус вызвал тихий стон удовольствия. Тягучая карамель внутри обжигала язык, тесто таяло во рту.

— Божественно, — искренне выдохнул он, жуя. — Я официально отменяю свой австралийский паспорт и остаюсь здесь ради твоей готовки.

Хёнджин рассмеялся, опираясь бедром о столешницу. Его глаза сияли — ясные, живые, без той вчерашней серой пелены усталости.

— Оставайся, — просто сказал он. — Места под пледом хватит. И для сахара на дне тоже.

Феликс замер с непрожёванным куском во рту. Эта фраза ударила прямо в грудь, выбив воздух. Она была простой, бытовой, сказанной между делом, но почему-то казалась важнее любых громких признаний.Он подошёл ближе, забрал тарелку из рук Хёнджина и поставил её на стол. Обхватил ладонями его лицо, чувствуя тепло кожи сквозь утреннюю прохладу.

— Я серьёзно, — прошептал Феликс, глядя ему прямо в глаза. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. — Вчера мне казалось, что мы тонем в разных океанах. А сегодня…

— А сегодня суббота, — перебил его Хёнджин мягко, накрывая руки Феликса своими. — За окном минус десять. На кухне пахнет жжёным сахаром. И мой самый нелогичный, шумный и тёплый человек в мире стоит босиком на ледяном полу только для того, чтобы сделать мне завтрак.

Он приподнялся на цыпочки и поцеловал Феликса — коротко, легко, оставляя на губах едва уловимый вкус корицы.

— Океаны пересохли, Фил. Давай просто жить дальше. Вместе.

Они позавтракали прямо у окна, сидя на широком подоконнике. Солнце грело спины, внизу редкие прохожие боролись со снегом, а они делили одну тарелку горячих пирожков, пачкаясь в начинке и смеясь над каждой крошкой.Когда последний хотток исчез, Феликс посмотрел на липкий след сахара на пальцах Хёнджина. Он осторожно взял его руку и слизнул каплю карамели с костяшки.

— Сладко, — констатировал он, облизываясь.

— Теперь твоя очередь спасать меня от голода, — хитро прищурился Хёнджин. — Что едят кенгуру после долгой зимы?

— Пиццу, — фыркнул Феликс, притягивая его к себе за талию. — Желательно ту, которую приносят прямо сюда, потому что выходить из-под этого солнца я больше не планирую.

Прошло три недели.

Февраль сдался, уступив место обманчивому, солнечному марту. Снег на улицах превратился в грязную кашу, но внутри квартиры Хёнджина всегда царила своя вечная, уютная зима — пахнущая стиральным порошком с ароматом лаванды и старой бумагой от эскизов.Холод ушёл окончательно. По крайней мере, так думал Феликс, пока не проснулся однажды среди ночи от того, что рядом никого нет.Он сел на кровати, прислушиваясь к тишине. Часы на телефоне показывали 3:17 утра. Квартира дышала сонно и спокойно: тихонько гудел холодильник, за окном изредка проезжали машины. Плед со стороны Хёнджина был откинут, подушка ещё хранила отпечаток его головы, но самого его не было.

Сердце неприятно сжалось — знакомое, забытое чувство ледяной крошки в груди.

— Джин? — позвал он вполголоса.

Ответа не последовало. Ванная была темна. Феликс натянул первую попавшуюся футболку — разумеется, огромную и принадлежавшую Хёнджину — и вышел в гостиную.Картина, открывшаяся ему, заставила замереть на пороге.Комната тонула в синеватом свете уличных фонарей. Хёнджин стоял у панорамного окна, босиком на холодном полу. Он даже не обернулся, хотя наверняка слышал шаги. Его силуэт казался хрупким и напряжённым одновременно. Руки были плотно прижаты к бокам, плечи подняты, словно он пытался стать меньше, спрятаться от невидимого холода.Воздух между ними звенел от недосказанности.Феликс медленно подошёл сзади. Он не стал касаться его сразу — просто остановился в шаге, давая пространство. Он знал этот вид. Это была не та усталость, когда хочется спать. Это была пустота.

— Ты опять сбежал во льды, да? — тихо спросил Феликс, глядя на отражение бледного лица в стекле.

Хёнджин вздрогнул, но не отпрянул. Только опустил голову.

— Я тебя разбудил.

— Нет. Меня разбудило то, что половина кровати стала ледяной пустыней.

Повисла пауза. Феликс видел, как ходят желваки на челюсти Хёнджина — верный признак того, что он подбирает слова, которые никак не хотят складываться.

— Иногда... — начал Хёнджин хрипло. Голос звучал надломленно. — Иногда я просыпаюсь, и мне кажется, что всё это неправда. Что ты просто приснился мне там, в общежитии, когда я засыпал один, мечтая о ком-то, кто будет понимать меня без слов. И если я сейчас повернусь или заговорю... ты исчезнешь. Растворишься, как утренний туман. А я останусь здесь снова... пустой.

Эти слова ударили сильнее любого мороза. Феликс обошёл его и встал напротив. Ему пришлось задрать голову — разница в росте делала такие моменты до смешного нелепыми и трогательными одновременно.

— Эй, — сказал он очень серьёзно, беря ледяные руки Хёнджина в свои. — Посмотри на меня.

Хёнджин нехотя поднял взгляд. В полумраке его глаза казались почти чёрными, глубокими колодцами.

— Я настоящий, — продолжил Феликс, сжимая его пальцы. — У меня дурацкие татуировки, вонючие кеды в коридоре и аллергия на твоего плюшевого капибару, которого ты кладёшь между нами, когда дуешься. Я матерюсь по-корейски хуже, чем пятилетка, потому что учусь только от тебя. Я обжёг язык вчера об твой хотток, потому что никогда не могу дождаться, пока остынет. Какого чёрта я должен быть сном?

Уголок рта Хёнджина дрогнул в слабой попытке улыбки, но она тут же погасла.

— Потому что я боюсь, Фил. Боюсь привыкнуть. Когда привыкаешь к теплу, мороз снаружи становится невыносимым. Если ты уйдёшь...

***

Утро встретило их не будильником, а запахом озона и мокрого асфальта.

Феликс проснулся первым от звука барабанящего по стеклу дождя. Он разлепил глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь сориентироваться в пространстве. Тяжесть на груди приятно давила — Хёнджин во сне перекатился и теперь спал у него на плече, закинув ногу поперёк его бёдер. Выглядел он абсолютно безмятежным, словно все демоны прошлой ночи окончательно сдались под напором утреннего света.

— Если ты сейчас же не снимешь свою ледяную конечность, я превращусь в сосульку прямо здесь, — тихо пробурчал Феликс, но руку, обнимающую чужую талию, только крепче прижал к себе.

Хёнджин что-то неразборчиво промычал ему в ключицу, пошевелился и наконец открыл один глаз.

— Кенгуру... там всемирный потоп?

— Нет, это весна пришла за штрафами коммунальщиков, — усмехнулся Феликс, перебирая пальцами влажные после сна пряди волос Хёнджина. — Снеговики официально уволены. Пришло время тюльпанов и грязи.

Они провалялись в кровати ещё час. Это была та самая ленивая субботняя дремота, когда мир снаружи может хоть рухнуть, но внутри квартиры существует только мягкий плед, тепло чужой кожи и тишина. Дождь смывал остатки серого снега, очищая город.Наконец желудок Феликса издал звук, похожий на крик умирающего кита.

— Либо мы идём спасать содержимое твоего холодильника, либо я начну жевать одеяло, — констатировал он, садясь на кровати. Мышцы сладко заныли после неудобной позы.

Хёнджин сел рядом, протирая глаза, и выглядел до смешного растрёпанным и домашним.

— У меня есть рис. И кимчи недельной давности. Настоящие корейские деликатесы.

— То есть завтрак чемпиона, — фыркнул Феликс, вставая и натягивая джинсы. — Я пойду вниз. В том круглосуточном магазинчике внизу должен быть нормальный бекон. И хлеб. И...

Он осёкся, заметив, как напряглась спина Хёнджина. Тот перестал улыбаться и посмотрел на свои колени.

— Ты хочешь уйти? Один?

В голосе прозвучала такая детская, уязвимая нотка, что у Феликса защемило сердце. Он подошёл сзади, опустил ладони на плечи Хёнджина и мягко помассировал напряжённые мышцы.

— Эй. Посмотри на меня.

Хёнджин медленно повернул голову.

— Я спускаюсь купить еды для нас двоих, — очень чётко и спокойно сказал Феликс, глядя ему прямо в глаза. — Я вернусь через семь минут. Максимум десять, если застряну в лифте с соседской старушкой. Я оставлю тебе свой телефон, чтобы ты мог позвонить мне, если вдруг забудешь, как я выгляжу. Но я никуда не исчезаю. Понял?

Хёнджин выдохнул, опуская плечи. Напряжение ушло так же быстро, как и появилось.

— Прости. Иногда мой мозг живёт на два месяца назад.

— Скажи ему, что там было холодно, а тут — скидки на бекон, — ухмыльнулся Феликс, чмокая его в макушку. — Жди меня. Я принесу жертву богам обжорства.

***

Когда дверь захлопнулась, квартира погрузилась в абсолютную тишину, нарушаемую лишь шумом дождя. Хёнджин посидел ещё минуту, прислушиваясь к удаляющимся шагам на лестнице, а затем встал.

Он прошёл на кухню. На столе всё ещё лежали вчерашние палочки для хоттоков и пустая пачка из-под сахара. Хёнджин взял её в руки, повертел и бросил в мусорное ведро.

Затем он достал из ящика маркер.

На пустой стене возле входной двери, среди старых зарисовок и засохших следов краски, висел небольшой отрывной календарь. Хёнджин сорвал листки февраля — они падали на пол белыми хлопьями мёртвого времени.

Март. 18 марта.

Он обвёл сегодняшнюю дату жирным чёрным кругом. А потом, немного подумав, нарисовал рядом маленькое солнце, которое почему-то вышло кривоватым, но очень ярким.

***

Апрель в Сеуле пах озоном, мокрой землёй и цветущей вишней.

Прошёл месяц с того утра, когда Хёнджин обвёл дату чёрным маркером. Квартира окончательно перестала быть похожей на берлогу замерзающего зверя. Теперь она напоминала мастерскую художника после ремонта: повсюду стояли банки с кистями, сохли свежие холсты, а на холодильнике магнитами были прикреплены фотографии, которые Феликс печатал по ночам в ближайшем автомате. На одной из них они кормили уток у пруда, и волосы Хёнджина были абсолютно зелёными от отражения листвы.

Утро началось с катастрофы космического масштаба.

— Фил! — голос Хёнджина был полон искреннего, почти театрального отчаяния. — Мой чёрный свитшот... он стал нежно-розовым!

Феликс выглянул из ванной, где пытался уложить свои непослушные блондинистые волосы гелем. Он оглядел трагическую фигуру Хёнджина, держащего двумя пальцами испорченную вещь, и не выдержал — расхохотался так громко, что чуть не выронил зубную щётку.

— Это называется "эффект колор-блок", детка. Очень модно в этом сезоне. Особенно если смешать его с синими носками.

— Заткнись, — буркнул Хёнджин, бросая тряпку в корзину. — Ты положил свой красный худи с моим белым бельём. Моя одежда теперь выглядит как закат над рекой Хан в самый неудачный день.

— Я думал, это сближает наши ДНК, — парировал Феликс, заходя на кухню и открывая холодильник. — Так, паста закончилась. Молоко выпито кем-то, кто не умеет покупать продукты. Джин, мы превращаемся в стереотипных старичков.

Хёнджин подошёл сзади, обнимая его за пояс и утыкаясь носом между лопаток. От него всё ещё пахло масляной краской и растворителем.

— Мы не старички. У нас просто синхронизировался быт. Это высшая форма доверия — позволить человеку стирать твою одежду, даже зная, что он дальтоник.

— Эй, я различаю цвета! Просто иногда путаю оттенки...

— Именно поэтому твоя половина шкафа теперь состоит исключительно из кислотно-зелёного и оранжевого. Чтобы ты точно не промахнулся.

Они замолчали, стоя посреди кухни. Это было новое для них ощущение — спокойная рутина. Не та, что убивает чувства, а та, что цементирует их, превращая влюблённость в нечто более прочное, похожее на дом.Телефон Феликса, лежащий на столе, внезапно завибрировал, разрывая тишину резким звуком. Оба вздрогнули. Имя на экране заставило плечи Феликса едва заметно напрячься.

«Мама».

Он посмотрел на экран, потом на Хёнджина. Тот мгновенно уловил перемену в атмосфере. Его руки на талии партнёра стали твёрже, словно он пытался заземлить его своим теплом.

— Ответь, — тихо сказал Хёнджин. — Я заварю рамен. Самый острый. Для храбрости.

Феликс сглотнул и нажал на кнопку приёма вызова, включая громкую связь.

— Алло?

— Филипп? — голос миссис Стёрст была строгим, но полным скрытого беспокойства. — Почему ты не отвечал три дня? И почему твой геолокационный маячок показывает, что ты живёшь под водой или в бункере? Связь ужасная.

— Привет, мам, — Феликс улыбнулся уголком рта, глядя на Хёнджина. — Нет, со связью всё хорошо. Просто стены тут толстые. Старое здание.

— Здание? Вы же снимали студию в Мапо-гу. Что за переезд без предупреждения? Кто этот «Х.Х.» в списке контактов твоей банковской карты? Твоя бабушка заболела бы, узнав, что ты тратишь деньги на азиатов вместо нормальной еды!

Хёнджин, уже стоявший у плиты с кастрюлей воды, поперхнулся воздухом. Он медленно обернулся, вопросительно подняв бровь. В его глазах плясали смешинки, но губы были плотно сжаты.Феликс встретился с ним взглядом. Внутри снова всплыла та самая ледышка страха — старая привычка прятать свою жизнь, чтобы не разочаровывать. Но потом он увидел, как Хёнджин демонстративно достаёт из холодильника пачку острой перечной пасты и щедро выдавливает её в кастрюлю целиком, игнорируя норму.

***

Прошло полгода.

Лето в Сеуле было липким, влажным и шумным. Кондиционер в квартире работал на износ, борясь с тридцатиградусной жарой, но прохлада всё равно не спасала от ощущения плавящегося асфальта за окном.Феликс лежал на полу абсолютно голый, раскинув руки и ноги звёздочкой. Единственной его одеждой был поток воздуха от вентилятора, направленного прямо в лицо. Рядом, в такой же позе морской звезды, умирал от жары Хёнджин.

— Если я сейчас же не окажусь в холодильнике, моя кожа станет частью этого паркета, — простонал Феликс, лениво водя пальцем по узору ковра. — Я официально перехожу в состояние хладнокровного.

Хёнджин лишь тихо рассмеялся, не открывая глаз. Его волосы прилипли ко лбу влажной прядью, а под глазами залегли тени усталости после недель безостановочной подготовки к выставке.

— Ты просто нежный цветок из Сиднея. Настоящие корейцы рождаются уже пропаренными, как пирожки ттокпокки.

— Твои сравнения становятся всё более гастрономическими, когда ты голоден, — заметил Феликс, перекатываясь ближе. Прохлада его тела была спасением. Он положил голову на грудь Хёнджина, слушая мерное биение сердца. — Кстати о еде. Там внизу есть моти со льдом?

— Были. Но твой сосед Минхо заходил утром "занять зарядку" и съел их. Вместе с коробкой.

— Этот парень ест чаще, чем дышит. Надо поставить на него веб-камеру... или капкан.

Они снова замолчали. Эта тишина была другой. Не звенящей от неловкости, не давящей от страха. Она была плотной, уютной, наполненной звуками чужого дыхания и гудением старой техники. Это была тишина дома.Внезапно Хёнджин пошевелился. Он сел, стягивая с себя мокрую футболку, которую надел только для того, чтобы через секунду скинуть.

— Вставай, кенгуру.

— Ни за что. Я пустил здесь корни.

— Вставай. У меня для тебя сюрприз.

Феликс застонал, но поднялся. Хёнджин выглядел странно возбуждённым — глаза блестели тем самым лихорадочным огнём, который появлялся у него только перед созданием чего-то важного.Он схватил Феликса за руку и потащил в гостиную. Комната изменилась до неузнаваемости. Холсты были убраны, банки с краской закрыты. Вместо них пространство занимали гирлянды. Десятки метров тёплых жёлтых огоньков висели вдоль стен, обвивали карнизы, спускались с потолка светящимся куполом. Они даже обмотали листья фикуса, отчего тот выглядел как праздничная ёлка.

— Джин?.. — выдохнул Феликс, замирая на пороге. — Мы что, пропустили Рождество?

— Сегодня летнее солнцестояние, — сказал Хёнджин, подходя к стене возле входной двери. Той самой, где он тогда обвёл дату чёрным маркером. — Самый длинный день в году. Поворотный момент. Когда ночь начинает побеждать, но делает это очень медленно и красиво.

Он встал на цыпочки и снял лист отрывного календаря. Августовская дата упала на пол. Под ней, чуть ниже мартовского маркера, была приклеена маленькая фотография Polaroid. На ней они спали вповалку на этом самом диване, смешно открыв рты.

Хёнджин достал из кармана джинсов ручку.

— Фил, иди сюда.

Феликс подошёл, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Хёнджин вложил ему в руку маркер.

— Что писать?

— Напиши сегодняшнюю дату. И обведи её.

Рука слегка дрожала. Феликс вывел цифры: 21 июня. Обвёл их ровным кругом. Посмотрел на Хёнджина вопросительно.

— Помнишь, в самый первый вечер? — тихо спросил Хёнджин, беря его за свободную руку. Их пальцы переплелись. — Ты сказал, что принесёшь мне раф, потому что сладкое лечит разбитые души. А потом мы лежали под пледом, и ты грел мои ледяные пальцы своими.

— Такое сложно забыть, — усмехнулся Феликс. — Особенно учитывая, что теперь твои пальцы вечно холодные только по утрам, пока ты не выпьешь литр воды.

-Почему время летит так быстро? Эх Фил — спрашивает Хëнджин и смотрит наверх.