Нормальные люди

Из гостей этой вечеринки Коннелл никого не знает. Пригласил его один человек, двери открыл другой – безразлично пожав плечами, впустил внутрь. Пригласившего он пока не видит, его зовут Гарет, они вместе ходят на семинар по теории критики. Коннелл заранее знал, что идти на вечеринку одному – глупо, но Лоррейн сказала по телефону, что это, наоборот, здорово. Да я там никого не знаю, возразил он. А она терпеливо сказала: так никого и не узнаешь, если будешь сидеть дома. И вот он пришел, стоит совсем один в забитой народом комнате и не знает, снимать куртку или нет. Торчать здесь в одиночестве – против всех приличий. Он чувствует, что всех смущает его присутствие, все отводят глаза.
Наконец – он уже решил было уйти – появляется Гарет. От облегчения Коннелл чувствует новый прилив отвращения к самому себе, потому что Гарета он знает довольно плохо и тот ему не слишком нравится. Гарет протягивает руку, и Коннелл в отчаянии и смятении чувств невольно ее пожимает. Один из самых гадких моментов в его взрослой жизни. Все смотрят на их рукопожатие, в этом Коннелл уверен. Рад тебя видеть, чувак, говорит Гарет. И я тебя тоже. Отличный рюкзак, прямо в стиле девяностых. У Коннелла совершенно обыкновенный темно-синий рюкзак, который решительно ничем не отличается от рюкзаков других гостей вечеринки.
А, говорит он. Да, спасибо.
Гарет – из тех популярных студентов, которые участвуют в работе кучи кружков и обществ. Он закончил большую частную школу в Дублине, и на кампусе все с ним постоянно здороваются: здорово, Гарет! Гарет, здорово! Здороваются даже через всю главную площадь, только бы он помахал в ответ. Коннелл это сам видел. А раньше и меня замечали, хочется ему пошутить. Я играл в футбол за свою школу. Но здесь эта шутка не покажется смешной.
Выпить хочешь? – говорит Гарет.
Коннелл принес упаковку с шестью бутылками сидра, но сейчас ему не хочется привлекать внимание к себе и своему рюкзаку и нарываться на новые замечания Гарета. Давай, говорит он. Гарет пробирается к столу у стены и возвращается с бутылкой «Короны». Сойдет? – говорит Гарет. Коннелл бросает на него быстрый взгляд, пытаясь угадать, что в этом вопросе – насмешка или подлинное желание угодить. Так и не поняв, говорит: да, нормально, спасибо. В колледже все такие: то задаются по полной, а через минуту подлизываются, чтобы показать, как они хорошо воспитаны. Он потягивает пиво, а Гарет за ним наблюдает. Потом Гарет ухмыляется без видимого сарказма и говорит: развлекайся.
Такова она – дублинская жизнь. У всех одногруппников Коннелла одинаковый выговор, все ходят с одинаковыми макбуками под мышкой. На семинарах пылко выражают свою точку зрения и устраивают импровизированные дебаты. У Коннелла нет таких четко сложившихся взглядов, у него не получается так прямолинейно их формулировать, из-за этого первое время его терзало страшное чувство неполноценности, как будто он ненароком влез в компанию, где все на порядок умнее, а ему приходится напрягаться, даже чтобы уловить общий смысл. Постепенно его стало озадачивать, почему все споры в аудиториях носят совершенно абстрактный характер, без привязки к тексту, и в конце концов он сообразил, что большинство студентов просто ничего не читают. Они каждый день приходят на занятия и с пылом обсуждают книги, которые не прочитали. Тут-то он и сообразил, чем отличается от одногруппников. Им легко иметь личное мнение и с уверенностью его высказывать. Им не страшно показаться невежами или задаваками. Они не дураки, но при этом и не умнее его. У них просто другие отношения с миром, и вряд ли он когда-нибудь поймет этих людей, а они его не поймут точно, даже и пытаться не будут.
В любом случае он ходит только на несколько занятий в неделю, а остальное время заполняет чтением. Он допоздна просиживает в библиотеке, читая тексты к лекциям и семинарам – романы и критику. У него нет друзей, с которыми можно пойти на обед, поэтому за едой он тоже читает. По выходным, если проходят футбольные матчи, он узнает результат из новостей, вместо того чтобы посмотреть игру, и снова погружается в чтение. Однажды вечером – библиотека уже закрывалась – он как раз дошел до того места в «Эмме», где мистер Найтли вроде как собирается жениться на Гарриет, пришлось закрыть книгу и пойти домой в сильном душевном смятении. Ему действительно нравилось погружаться в перипетии сюжета. С интеллектуальной точки зрения вроде бы несерьезно переживать о том, кто из вымышленных персонажей на ком женится. Но так и есть: литература волнует его. Один из преподавателей называет это «удовольствием от душевного соприкосновения с великим искусством». В такой формулировке это казалось едва ли не сексуальным. И действительно, те ощущения, которые Коннелл испытывал, когда мистер Найтли целовал Эмме руку, явно имели налет сексуальности, хотя и не были связаны с сексом напрямую. Для Коннелла они – признак того, что для соприкосновения и сближения с другими людьми нужны те же усилия воображения, которые приходится делать при чтении.

Ты же не из Дублина, да? – говорит Гарет.
Нет. Из Слайго.
Правда? А у меня подружка из Слайго.
Коннелл не совсем понимает, какого Гарет ждет ответа.
А, отвечает он неопределенно. Ну да, бывает.
Дублинцы часто говорят о западе Ирландии в таком вот странном тоне, как будто это другая страна, про которую, как им кажется, они очень много знают. На днях в клубе «Уоркман» Коннелл сказал одной девушке, что он из Слайго, она скорчила гримасу и сказала: да, на то похоже. Коннеллу все отчетливее кажется, что его притягивает к таким вот высокомерным людям. Иногда на какой-нибудь вечеринке, в толпе улыбчивых девиц в облегающих платьях, с безупречно накрашенными губами, его сосед по комнате Найл указывает на кого-то и говорит: спорим, она тебе нравится. Как правило, это какая-нибудь плоскогрудая барышня в уродливых башмаках, с презрительным видом курящая сигарету. И Коннеллу приходится признать: да, она ему действительно нравится, иногда он даже пытается с ней заговорить, а потом идет домой в настроении даже хуже прежнего.
Он неловко оглядывается и спрашивает: ты тут живешь, да?
Да, говорит Гарет. Неплохо для студенческой квартирки, верно?
Еще бы. То есть очень даже здорово.
А сам ты где живешь?
Коннелл отвечает. В квартире неподалеку от Брансвик-Плейс, рядом с университетом. У них с Найлом комнатушка, две кровати у противоположных стен. Общая кухня с двумя студентами-португальцами, которых никогда не бывает дома. В квартире очень сыро, а по ночам иногда бывает так холодно, что Коннелл видит в темноте пар от своего дыхания, но хотя бы Найл – вполне сносный сосед. Он из Белфаста и тоже считает студентов Тринити чудиками – это обнадеживает. Коннелл познакомился кое с кем из друзей Найла и знает по именам большинство одногруппников, но поговорить по-настоящему пока ни с кем не удавалось.
В родном городке застенчивость никогда не мешала Коннеллу полноценно общаться, ведь там все уже знали, кто он такой, не нужно было представляться и производить впечатление. У него, по сути, существовал некий внешний образ, который складывался из чужих мнений, самому ему не нужно было его придумывать и лепить. А теперь он кажется самому себе невидимкой, пустым местом – полное отсутствие репутации, по которой его бы узнавали. Внешность его осталась прежней, но ему кажется, что выглядит он куда менее привлекательно, чем раньше. Он стесняется своей одежды. Все парни в его группе носят одинаковые куртки с восковой пропиткой и бордовые слаксы – Коннеллу все равно, пусть каждый одевается как хочет, но лично он в таком прикиде чувствовал бы себя полным идиотом. При этом приходится признать, что сам он одет дешево и немодно. У него одна пара обуви – старые адидасовские кроссовки, в которых он ходит повсюду, в том числе и в спортзал.
На выходные он уезжает домой – днем в субботу и утром в воскресенье выходит на смену в автомастерской. Большинство одноклассников разъехались, кто учиться, кто работать. Карен живет в Кастлбаре с сестрой, Коннелл не видел ее после вручения аттестатов. Роб и Эрик изучают экономику в Голоуэе и домой носа не кажут. Иногда Коннелл за выходные не видит вообще никого из школы. По вечерам он сидит дома и смотрит с матерью телевизор. Ну, как тебе живется одной? – спросил он на прошлой неделе. Она улыбнулась. Лучше некуда, сказала она. Никто не разбрасывает полотенец по диванам. Никакой грязной посуды в раковине, просто красота. Он кивнул без улыбки. Она насмешливо пихнула его локтем. А чего ты хотел услышать? – спросила она. Что я каждый вечер засыпаю в слезах? Он закатил глаза. Нет, конечно, пробормотал он. Тогда она сказала, что очень рада, что он уехал, ему это наверняка пойдет на пользу. А чего хорошего в том, чтобы уехать? – сказал он. Вон, ты прожила тут всю жизнь, и нормально. Она вытаращилась на него. Ага, ты решил меня тут заживо похоронить, сказала она. А мне, между прочим, всего тридцать пять. Он попытался скрыть улыбку, но все равно было смешно. Я, чтоб ты знал, хоть завтра могу отсюда уехать, добавила она. Хоть не буду каждые выходные смотреть на твою плаксивую физиономию. Тут он не выдержал и расхохотался.
Гарет что-то говорит, но Коннеллу не слышно. В гремящих жестью колонках очень громко играет Watch the Throne. Коннелл наклоняется поближе к Гарету и спрашивает: что?
Давай я тебя познакомлю со своей подружкой, говорит Гарет. Пошли, представлю.
Коннелл рад свернуть разговор и вслед за Гаретом выходит за дверь, на ступеньки крыльца. Перед домом – теннисные корты, их уже заперли на ночь, в красноватом свете уличных фонарей их пустота выглядит жутковато. Внизу стоят люди, курят и болтают.
Эй, Марианна, окликает Гарет.
Она поднимает глаза от сигареты, прервавшись на полуфразе. На ней платье и вельветовый пиджак, волосы сколоты на затылке. В уличном свете рука, держащая сигарету, выглядит очень длинной и почти бесплотной.
А, да, говорит Коннелл. Привет.
Невероятно, но на лице Марианны мгновенно расцветает безудержная улыбка, обнажаются кривые передние зубы. Губы у нее накрашены. Теперь все смотрят на нее. Она что-то рассказывала, но прервалась и уставилась на Коннелла.
Ничего себе, говорит она. Коннелл Уолдрон! Восстал из мертвых.
Он откашливается и, панически пытаясь вести себя нормально, спрашивает: ты давно куришь?
Она добавляет, обращаясь к Гарету и друзьям: мы в школе вместе учились. Потом, вновь устремив взгляд на Коннелла, так и лучась радостью, спрашивает: ну, как жизнь? Он мямлит, пожимая плечами: да так, ничего, более или менее. Она смотрит на него так, будто пытается что-то сказать глазами. Выпить хочешь? – говорит она. Он показывает бутылку, которую дал Гарет. Я тебе стакан дам, говорит она. Пошли внутрь. И поднимается к нему по ступеням. Бросает через плечо: сейчас вернусь. Из этих слов и из того, как именно она стояла на ступенях, он заключает, что все эти люди – ее друзья, у нее куча друзей и все у нее хорошо. А потом за ними захлопывается входная дверь, и они остаются в прихожей одни.
Он идет за ней следом на кухню – там пусто, прибрано, тихо. Пластик цвета морской волны, дорогая техника. В закрытом окне отражается освещенный интерьер, сине-белый. Стакан ему не нужен, но она достает его из шкафчика, а он не возражает. Она снимает пиджак и интересуется, откуда он знает Гарета. Коннелл говорит, что они в одном семинаре. Она вешает пиджак на спинку стула. На ней довольно длинное серое платье, тело ее в нем выглядит узким и изящным.
Его, похоже, все знают, говорит она. Стопроцентный экстраверт.
Одна из университетских знаменитостей, говорит Коннелл.
В ответ она смеется, и кажется, что между ними все хорошо, как будто они переселились в немного другую вселенную, где в прошлом – ничего плохого, вот только у Марианны внезапно появился крутой парень, а Коннелл стал неприкаянным одиночкой.
Ему бы понравилось, говорит Марианна.
Ну, он во всяких там комитетах состоит.
Она улыбается, щурит глаза. Помада у нее очень темная, винного оттенка, и глаза тоже накрашены.

А я по тебе скучала, говорит она.
Эта прямота, столь поспешная и неожиданная, заставляет его покраснеть. Чтобы на что-то отвлечься, он наливает пиво в стакан.
Да, я по тебе тоже, говорит он. Я переживал, когда ты бросила школу и все такое. Сама знаешь, что мне было тяжко.
Ну, мы же в школе-то почти и не общались.
Нет. Да. Естественно.
А как у вас с Рейчел? – говорит Марианна. Вы все еще вместе?
Нет, расстались еще летом.
Голосом достаточно фальшивым, чтобы сойти за полную искренность, Марианна говорит: а. Сожалею.

После того как Марианна в апреле бросила школу, Коннелл впал в хандру. Это замечали даже учителя. Штатный психолог сказала Лоррейн, что ее это «настораживает». Наверное, и одноклассники тоже трепались, этого он не знал. Ему просто не хватало сил вести себя нормально. За обедом он сидел на обычном месте, уныло глотал еду и не слышал, о чем говорят друзья. Иногда он даже не замечал, что его окликают по имени, – приходилось в него чем-нибудь швырять или хлопать по голове, чтобы он отреагировал. Все, видимо, понимали, что с ним что-то не так. А его просто грыз стыд за то, каким он оказался мерзавцем, ему не хватало Марианны – того, каким он ощущал себя рядом с ней, и просто ее общества. Он постоянно звонил ей по телефону, каждый день отправлял сообщения, но она не отвечала. Мама сказала, что приходить к ней в дом ему запрещено – впрочем, он, скорее всего, и так не стал бы пытаться.
Некоторое время он, чтобы выкарабкаться, пил сверх меры и занимался нервическим, безрадостным сексом с другими девушками. В мае, на одной из вечеринок, он переспал с сестрой Барри Кенни, Шинед, – ей было двадцать три, и она уже получила диплом дефектолога. Потом стало так муторно, что его вывернуло, пришлось сказать Шинед, что он пьян, хотя это было не так. Поделиться всем этим было не с кем. Одиночество оказалось мучительным. Во сне он постоянно видел рядом с собой Марианну, безмятежно прижимал ее к себе, как раньше, когда они уставали, переговаривался с ней тихим голосом. А потом вспоминал, что произошло, и просыпался в такой безысходной тоске, что не мог пошевелить ни одним мускулом.
Однажды вечером, в июне, он пришел домой пьяным и спросил Лоррейн, часто ли она видит на работе Марианну.
Случается, сказала Лоррейн. А что?
Она там в порядке, да?
Я тебе уже говорила: по-моему, она расстроена.
Она мне на сообщения не отвечает и вообще, сказал он. Я ей звоню, она видит, что это я, и не снимает трубку.
Потому что ты ее обидел.
Да, но это, по-моему, слишком, как считаешь?
Лоррейн пожала плечами и снова уставилась в телевизор.
Ты так считаешь? – сказал он.
Что я считаю?
Ты считаешь, что она слишком уж остро реагирует?
Лоррейн продолжала смотреть на экран. Коннелл был пьян и не запомнил, что она смотрела. Она медленно проговорила: ты знаешь, Марианна очень ранимая. А ты ею воспользовался и сильно задел ее гордость. Может, и хорошо, что тебя это мучает.
Я не говорил, что меня это мучает, сказал он.
В июле они с Рейчел начали встречаться. В школе все знали, что он ей нравится, их близость она явно считала своим личным достижением. Общались они в основном перед вечеринками: она красилась и жаловалась на подруг, а Коннелл сидел рядом и пил пиво. Иногда, пока она говорила, он копался в телефоне, и она обижалась: ты даже не слушаешь. Ему самому было противно собственное поведение – она была права, он не слушал, а когда слушал, ему было совершенно не интересно. В постели они оказались лишь дважды, без особого воодушевления, и, когда потом лежали рядом, он чувствовал в груди и горле удушающую боль и почти не мог дышать. Вначале он думал, что рядом с Рейчел ему будет не так одиноко, но одиночество сделалось даже пронзительнее прежнего, как будто ушло в глубь души, откуда уже не выгонишь.
Наконец настал выпускной. Рейчел надела безумно дорогое платье, и Коннелл стоял с ней рядом в саду у ее дома, пока ее мама их фотографировала. Рейчел раз за разом упоминала, что Коннелл поступает в Тринити, ее папа показал ему свои клюшки для гольфа. А потом они поехали в отель и там поужинали. Все сильно напились, Лиза вырубилась еще до десерта. Роб под столом тайком показал Эрику и Коннеллу фотографии голой Лизы в своем телефоне. Эрик смеялся и постукивал пальцем по разным частям ее тела. Коннелл смотрел-смотрел, а потом тихонько сказал: слушай, а не подло такое другим показывать? Роб громко вздохнул, отключил экран и засунул телефон в карман. Ты в последнее время стал прям как сраный гомик, сказал он.
В полночь, в стельку пьяный, но лицемерно возмущенный тем, как напились все остальные, Коннелл выбрел из танцевального зала и прошел по коридору во двор, где разрешалось курить. Он зажег сигарету и понемногу обрывал листья с низко висящей ветки, тут дверь открылась и вышел Эрик. Увидев его, Эрик понимающе хмыкнул, сел на перевернутый цветочный горшок и тоже зажег сигарету.
Жалко, что Марианна так и не пришла, сказал Эрик.
Коннелл кивнул, хотя от упоминания ее имени ему стало муторно, и не удостоил друга ответом.
Чего там случилось-то? – сказал Эрик.
Коннелл молча посмотрел на него. Фонарь над дверью испускал столб белого света, в котором лицо Эрика казалось бледным, как у призрака.
Ты о чем? – сказал Коннелл.
Да у тебя с нею.
Коннелл, почти не узнавая своего голоса, сказал: я вообще не понимаю, о чем ты.
Эрик ухмыльнулся, зубы влажно блеснули на свету.
Думаешь, мы не в курсе, что ты с ней трахался? – сказал он. Да все знают.
Коннелл помолчал, затянулся. Вряд ли Эрик мог сказать ему что-то более страшное – причем не потому, что жизнь его на этом кончилась, а потому, что не кончилась. Он понял, что тайна, в жертву которой он принес собственное счастье и счастье другого человека, все это время была пустышкой, бессмыслицей. Они с Марианной могли ходить по школьным коридорам за ручку, и что бы изменилось? Да ничего. Всем было наплевать.
Да, верно, сказал Коннелл.
И долго оно продолжалось?
Не знаю. Довольно.
А зачем оно тебе сдалось-то? – сказал Эрик. Типа так, для прикола?
Ты ж меня знаешь.
Он затушил сигарету и вернулся внутрь, забрать куртку. А потом ушел, ни с кем не попрощавшись, в том числе и с Рейчел, которая вскоре после этого его бросила. Вот и все, а потом все разъехались, и он тоже. Жизнь в Каррикли, казавшаяся им такой насыщенной и драматичной, просто закончилась без всякого итога, и к ней уже не вернуться – такой же она все равно не будет.

Ну да, говорит он Марианне. Я Рейчел, видимо, не подходил, я так думаю.
Марианна застенчиво улыбается. Гм, говорит она.

Чего?
Я тебе это заранее могла сказать.
Да, стоило бы, говорит он. Но ты тогда не отвечала на мои сообщения.
Ну, мне казалось, что ты меня бросил.
А мне – что ты меня бросила, говорит Конннелл. Ты исчезла. А с Рейчел, кстати, я начал встречаться гораздо позже. Сейчас, конечно, это уже неважно, но это так.
Марианна вздыхает, с сомнением качает головой.
На самом деле я не из-за этого бросила школу, говорит она.
Понятно. Впрочем, не больно-то она тебе была нужна.
Это просто стало последней каплей.
Да, говорит он. Я догадался.
Она снова улыбается, кривоватой улыбкой, как будто флиртуя. Правда? – говорит она. Похоже, ты телепат.
Мне иногда действительно казалось, что я читаю твои мысли, говорит Коннелл.
В смысле в постели.
Он делает глоток. Пиво холодное, а стакан – комнатной температуры. До этого вечера он даже не задумывался о том, как поведет себя Марианна, если они встретятся в колледже, но теперь все выглядело неизбежным, конечно, иначе и быть не могло. Он так и думал, что она суховато заговорит об их интимных отношениях – типа все случившееся – славная шутка, никакой неловкости. В определенном смысле ему так даже легче, поскольку понятно, как вести себя в ее присутствии.
Да, говорит Коннелл. И после. Но это, наверное, нормальное дело.
Вовсе нет.
Они оба улыбаются, пытаясь скрыть радостное изумление. Коннелл ставит пустую бутылку на стол, смотрит на Марианну. Она расправляет платье.
А ты очень хорошо выглядишь, говорит он.
Знаю. Это в моем духе: поступила в колледж и похорошела.
Его разбирает смех. Он не хотел смеяться, но что-то в этом странном обмене репликами вызывает смех. «В моем духе» – типичная фраза для Марианны, с элементом самоиронии и в то же время с намеком на их взаимопонимание, на осознание своего особого места в его душе. У платья низкий вырез, в нем видны бледные ключицы, похожие на два белых тире.
Ты всегда была очень милой, говорит он. Я просто не понимал, я же недалекий. Ты не просто милая, ты – красавица.
Она больше не смеется. Со странным выражением лица отбрасывает волосы со лба.
Вот это да, говорит она. Давно я таких слов не слышала.
А Гарет не говорит тебе, что ты красавица? Или он слишком занят драмкружками и вообще?
Дебатами. А ты – страшно жестокий.
Дебатами? – хмыкает Коннелл. Только не говори, что он водится со всякими нацистами.
Губы Марианны сжимаются в тонкую линию. Университетскую газету Коннелл читает редко, но все-таки слышал о том, что в этот самый дискуссионный клуб приглашали с речью неонациста. Это гремело на все социальные сети. Даже в «Айриш таймс» была статья. Сам Коннелл никаких комментариев по этому поводу в фейсбуке не писал, но лайкнул несколько записей с требованием отменить встречу – это, пожалуй, был самый смелый гражданский поступок за всю его жизнь.
Ну, мы с ним не во всем сходимся, говорит она.
Коннелл смеется – ему почему-то приятно, что она в кои-то веки проявила слабость и неразборчивость.
Я-то думал, что я урод, раз начал встречаться с Рейчел Моран, говорит он. А твой дружок отрицает холокост.
Он просто за свободу высказываний.
А, ну здорово. Благодарение богу за умеренных белых. Кажется, так когда-то написал доктор Кинг.
И тут она смеется от всей души. Снова показываются мелкие зубы, она прикрывает их ладонью. Он отхлебывает пива и смотрит на ласковое выражение ее лица, по которому так скучал, и ему кажется, что между ними происходит что-то очень хорошее, хотя потом он, наверное, будет ругать себя за каждое сказанное ей слово. Ладно, говорит она, с идеологической чистотой у нас обоих не очень. Коннелла подмывает сказать: надеюсь, Марианна, в постели он то что надо. Это ее точно позабавит. Но что-то, наверное застенчивость, не дает вымолвить эти слова. Она смотрит на него, прищурившись: а ты опять встречаешься с проблемной девицей?
Нет, говорит он. Даже с беспроблемной не встречаюсь.
Марианна с любопытством улыбается. Трудно знакомиться? – говорит она.
Он пожимает плечами, а потом неопределенно кивает. Тут не совсем как дома, да? – говорит он.
У меня завелись подружки, могу познакомить.
Да неужели?
Да, теперь завелись, говорит она.
Вряд ли я им понравлюсь.
Они смотрят друг на друга. Она слегка покраснела, помада на нижней губе чуть-чуть размазалась. Взгляд ее тревожит его, как и раньше, это как смотреть в зеркало на того, у кого нет секретов от тебя.
Что это значит? – спрашивает она.
Не знаю.
Чем ты можешь не понравиться?
Он улыбается, смотрит в стакан. Если бы Найл увидел Марианну, он бы сказал: да не дури. Она тебе нравится. Она действительно именно того типа, что притягивает Коннелла, можно сказать, совершенный образец: элегантная, на вид скучающая и полностью уверенная в себе. Он не может отрицать, что его к ней тянет. После всех этих месяцев вне дома жизнь сделалась куда масштабнее, а его личные драмы выглядят куда малозначительнее. Он уже не тот тревожный, подавленный мальчишка, которым был в школе, когда влечение к ней пугало, точно приближающийся поезд, – вот он и бросил ее на рельсы. Он знает, что ее шутки и заносчивость – лишь попытка показать, что она не держит на него зла. Он мог бы сказать: Марианна, я поступил гнусно, прости меня. Он всегда думал, что, если увидит ее еще раз, скажет именно это. Но она, похоже, и возможности такой не допускает, а может, это он трусит, или и то и другое.
Не знаю, говорит он. Хороший вопрос, правда не знаю.