Набережная

I

Сена в это утро была серой, как крышка старого цинкового гроба. Туман висел над водой, не желая подниматься, и только изредка, когда ветерок с моста Мари приоткрывал прореху, можно было разглядеть мокрые камни набережной Бурбон — они блестели, словно только что отполированные дождём.

Патрульный катер «Сен-Жермен» двигался с включённым фонарём, но свет всё равно вяз в молочной мути. На носу стоял молодой полицейский по имени Жан-Луи, в накинутом на плечи брезентовом плаще, и, щурясь, глядел на мелькающие тени причалов. Он уже собирался повернуть к мосту, когда заметил тёмный бугорок у самой воды, возле каменной лестницы, которая спускалась к реке с набережной.

— Стой, — сказал он тихо, но катер уже сбавил ход.

Они подошли вплотную. Бугорок оказался телом. Человек лежал лицом вниз, и вода мерно покачивала его, как щепку. Рукав пальто — добротного, тёмно-серого, с кожаными пуговицами — зацепился за железное кольцо, вбитое в каменную ступень. Кольцо, видимо, служило когда-то для швартовки барж, но теперь держало мёртвого.

Жан-Луи перегнулся через борт, ухватился за воротник и потянул. Тело было тяжёлым, пропитанным водой, и казалось, что оно не желает расставаться с рекой. На помощь подскочил второй патрульный, пожилой Морис. Вдвоём они выволокли мертвеца на нижнюю ступень. Вода стекала с него ручьями, оставляя на камне тёмные разводы.

Это был пожилой мужчина. Короткие седые усы, лицо красноватое, словно он выпил перед тем, как упасть. Глаза закрыты, рот приоткрыт, и из горла тонкой струйкой сочилась вода — он, должно быть, наглотался ещё до того, как его вытащили. Пальто на нём сидело ладно, ботинки начищены, несмотря на грязь. В нагрудном кармане, когда Жан-Луи провёл рукой, что-то звякнуло.

— Не трогай, — сказал Морис. — Дождись врача.

Но он уже вытащил бумажник. Кожаный, потёртый, с золотыми буквами «А. Л.» — инициалы, вытисненные на угле. Внутри лежали несколько купюр, визитная карточка и паспорт на имя Армана Леруа, шестьдесят семь лет, проживающего на набережной Бурбон, дом десять.

— Так он живёт в двух шагах, — пробормотал Жан-Луи.

— Жил, — поправил Морис.

Через пятнадцать минут на набережную спустился полицейский врач, маленький человек в очках с цепочкой, в пальто на меху. Он присел на корточки, не обращая внимания на холодную сырость, и стал осматривать голову трупа. Нащупал пальцами затылок и нахмурился.

— Гематома, — сказал он, не оборачиваясь. — Свежая. Могла быть от удара о сваю, когда падал. А могла — от удара тупым предметом. Не могу сказать с уверенностью на месте.

— Значит, не просто утонул? — спросил Жан-Луи.

Врач пожал плечами, выпрямился и вытер руки носовым платком, который тут же стал влажным.

— Скажем так: я не рекомендую хоронить его до вскрытия. Отправляйте в морг. И оповестите уголовную полицию — пусть решают.

Он ушёл, оставив патрульных с трупом. Морис достал из кармана пальто Леруа серебряную фляжку — гравировка на боку, внутри ещё плескалось немного коньяка. Потом связку ключей: несколько обычных латунных, железный ключ от калитки, и один маленький, никелированный, с необычной бороздкой — он явно не подходил к обычным замкам.

— Запомни этот ключ, — сказал Морис, протягивая его Жан-Луи. — Он не от его дома.

Жан-Луи посмотрел на ключ, потом на набережную. Дом Леруа — высокий, с плотно закрытыми ставнями — виднелся за платанами. Но что-то заставило его поднять глаза выше. В окне второго этажа, где тюлевая занавеска дрогнула и замерла, он успел заметить силуэт, который мгновенно исчез в глубине комнаты.

— Смотри, — шепнул он Морису.

Но тот уже нагибался, чтобы прикрыть тело брезентом.

— Вижу, — ответил он хмуро. — Не наше дело. Пока не наше.

Катер дал гудок. Сена несла свои мутные воды мимо ступеней, и тишина утра нарушалась только шорохом шин где-то на мосту Мари. Морис достал блокнот и записал: «Обнаружен у ступеней набережной Бурбон в 6:45». Потом поднял голову и посмотрел на окно. Занавеска больше не двигалась.

II

Кабинет комиссара Марека выходил окнами на Сену. Он стоял у стекла, заложив руки в карманы пальто, когда зазвонил телефон. Звонок был резким, но Марек не торопился. Он дал ему прозвенеть три раза, потом снял трубку, не поворачиваясь.

— Да.

Голос дежурного был ровным, как у человека, который сообщает о несчастных случаях каждое утро.

— Набережная Бурбон. Тело мужчины, выловили у ступеней. Патрульные говорят — утопленник. Врач заметил гематому на затылке, советует вам взглянуть.

Марек поставил трубку на рычаг. Он не ответил, не спросил, кто звонил. Он просто снял пальто с вешалки — тяжёлое, тёмно-серое, с набивными плечами — и натянул его, не застёгивая. Потом вышел в коридор. Длинный, с вытертым линолеумом, с запахом перегретого кофе и бумаги. Инспектор Люка уже ждал его у лестницы, держа в руке блокнот.

— Набережная Бурбон? — спросил Люка, не поднимая глаз.

— Да.

Они спустились к служебному «пежо». Люка сел за руль, Марек — на заднее сиденье, как всегда. Машина тронулась с места, и в ней было холодно — отопление не работало, стекло запотело изнутри. Люка провёл рукой по лобовому стеклу, оставляя полосу.

— Дождь, — сказал он.

Марек промолчал. Он смотрел в окно на мелькающие фасады — булочные с ещё закрытыми ставнями, мясные лавки, где зажигали свет. На набережной Орфевр было тихо; только мусоровоз перегородил улицу, и Люка объехал его по тротуару.

— Врач сказал — гематома, — добавил Люка.

— Я слышал.

Марек вынул из кармана папиросы, но не зажёг. Он вертел их между пальцами, глядя на реку, которая появлялась и исчезала за поворотами.

«Пежо» остановился у парапета набережной Бурбон. Марек вышел первым. Он постоял секунду, оглядываясь. Узкая брусчатка была влажной, и свет фонарей отражался в лужицах. Платаны стояли голые, с редкими жёлтыми листьями, прилипшими к стволам. Внизу, у каменных ступеней, всё ещё сидел патрульный Жан-Луи, укутанный в плащ. Тело уже увезли — санитары приехали пятнадцать минут назад.

Марек не подошёл к патрульному. Он прошёл к парапету, опёрся локтями о холодный камень и посмотрел вниз, туда, где вода лизала ступени. Там, где лежал труп, на последней ступени остался тёмный след — смесь воды и ила, ещё не смытый дождём.

Люка подошёл к нему сзади, встал на полшага позади, как всегда.

— Патрульный говорит, что вытащили в 6:45. Где-то за полчаса до того, как вызвали нас.

Марек кивнул, не оборачиваясь. Он смотрел на след — его очертания были чёткими, тело оставило мокрый отпечаток, который медленно расплывался, потому что снизу набегала вода.

— Что у него было при себе? — спросил Марек голосом, почти не слышным за шумом реки.

Люка заглянул в блокнот.

— Бумажник, документы на имя Армана Леруа, шестьдесят семь лет, проживает здесь, дом десять. Фляжка коньяка, почти пустая. И связка ключей.

— Ключи у тебя?

Люка вытащил из кармана небольшой прозрачный пакет. Внутри лежали четыре ключа — три обычных, латунных, и один маленький, никелированный, с вырезанной бороздкой, которая шла не прямо, а с изломом. Он походил на ключ от шкатулки или от сейфа, но не от двери.

Марек взял пакет в руки, повертел перед глазами. Он не надевал перчаток — просто держал его через плёнку. Его взгляд задержался на маленьком ключе. Он поднёс пакет ближе, так, чтобы стекло фонаря осветило бороздку.

— Этот не от его дома, — сказал он, скорее себе, чем Люка.

— Патрульные тоже заметили.

Марек молчал. Он смотрел на ключ, потом перевёл взгляд на фасад дома номер десять. Трёхэтажный особняк, облупившаяся штукатурка, ставни закрыты, хотя уже почти восемь утра. Из трубы на крыше не шёл дым. Окна — тёмные, как слепые глаза.

— Кто живёт в этом доме? — спросил Марек, не поворачивая головы.

— Семья Леруа: жена, дочь с мужем. Зять работает в автосалоне на авеню де ла Гранд-Арме.

— Хорошо.

Марек сунул пакет с ключами обратно в карман пальто. Но маленький никелированный ключ он вынул из пакета, поколебался секунду и переложил в жилетный карман — отдельно, ближе к телу. Люка заметил это движение, но ничего не сказал.

Марек повернулся и пошёл к «пежо». Шёл он медленно, как будто каждый шаг требовал усилия. На полдороге остановился, посмотрел на небо — низкое, серое, с набухшими тучами, которые обещали дождь к вечеру. Потом обернулся к Люка, который всё ещё стоял у парапета.

— Выясни всё о Леруа. Банковские счета, долги, привычки. И узнай, кому принадлежит этот дом — все квартиры. Сделай это сегодня.

Он сказал это спокойно, почти как просьбу. Но Люка знал эту интонацию — она означала, что дело не закроют в первой половине дня.

— Значит, не несчастный случай? — спросил Люка, пряча блокнот.

Марек не ответил. Он открыл дверцу машины, сел на заднее сиденье и снова замер, глядя в окно. В руках он держал пакет с остальными ключами, но взгляд его был устремлён на реку. Сена текла мимо, неспешно, тяжело, унося с собой остатки утреннего тумана.

Люка сел за руль, захлопнул дверцу и включил зажигание. Мотор закашлялся, потом завёлся.

— В комиссариат? — спросил он.

— Да.

«Пежо» отъехал от парапета. Марек не обернулся, не посмотрел больше на дом Леруа. Но пальцы его правой руки, лежащей на колене, сжались в кулак — и в этом жесте было что-то от той самой гематомы, которую врач не решился назвать ударом.

III

Дом номер десять на набережной Бурбон стоял вровень с соседними, но казался старше — штукатурка на фасаде отслаивалась чешуйками, а железные ставни, плотно прикрученные к рамам, не открывались уже, наверное, не один год. Дверь была тёмно-зелёная, с чугунным молотком в виде львиной головы, и Люка, поднявшись на крыльцо, трижды ударил им. Звук получился глухой, словно били в подушку.

Прошло не меньше минуты, прежде чем за дверью послышались шаги. Медленные, шаркающие, будто человек передвигался с неохотой. Замок щёлкнул, и дверь приоткрылась на цепочку.

В щели показалось лицо — худое, с резкими скулами, глаза светлые, почти бесцветные, без слез, без испуга. Женщина лет шестидесяти, в тёмном закрытом платье с высоким воротником, волосы убраны в строгий пучок. Она посмотрела на Марека, потом на Люка, потом медленно сняла цепочку.

— Комиссар полиции? — спросила она голосом ровным, как доска.

— Марек, уголовная полиция. Мы хотели бы поговорить о вашем муже.

Она не ответила, просто отступила на шаг, открывая дверь шире. Марек вошёл первым. В прихожей пахло воском — густым, сладковатым, как в церкви, — и ещё сухими цветами. Он огляделся: на полу лежал тёмный ковёр с вытертыми краями, у стены стоял высокий зеркальный шкаф красного дерева, в котором отражался тусклый свет из коридора. Справа, за аркой, угадывалась гостиная — там тоже было темно, только горела настольная лампа под шёлковым абажуром.

— Проходите, — сказала женщина, не оборачиваясь.

Она шла впереди, прямая, с застывшей спиной, и Марек отметил про себя, что у неё даже походка — как у человека, который уже давно не ждёт ничего хорошего. Она провела их в гостиную. Комната была заставлена тяжёлой мебелью — диван с вышитой обивкой, два кресла с деревянными подлокотниками, посередине низкий столик, на котором стояла ваза с засохшими розами. Лепестки осыпались на скатерть, но их не убирали. Воздух здесь был плотный, застоявшийся, и пахло тем же воском и пылью.

— Садитесь, — сказала Сюзанна Леруа и села сама, на краешек дивана, сложив руки на коленях.

Марек не сел. Он остался стоять у окна, положив руки в карманы пальто. Люка встал у двери, блокнот наготове.

— Мы нашли вашего мужа сегодня утром, у ступеней набережной, — сказал Марек. — Вы, вероятно, уже знаете.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Да. Мне сообщили.

— У него при себе была связка ключей. Вы не знаете, что это за ключи? Особенно один — маленький, никелированный?

Она подняла взгляд на Марека, и в её глазах не было ни удивления, ни интереса. Только пустота, как в комнате, которую проветривают раз в год.

— Я не знаю никаких ключей. Арман всегда носил связку с собой. Мне он не показывал.

— Он часто уходил по вечерам?

— Последнее время — да. Говорил, что ему нужен воздух. Он всегда любил ходить вдоль реки.

— В бар «Ле Багно» за углом?

— Иногда. Он пил коньяк, но я не следила.

Марек смотрел на неё. Она не нервничала, не прятала взгляд, не теребила платье. Она сидела неподвижно, словно её вырезали из картона. Но он заметил: когда он упомянул ключ, её пальцы чуть сжались на коленях — на мгновение, почти незаметно.

В этот момент в коридоре послышались шаги — быстрые, неровные. В дверях показалась женщина лет тридцати пяти, бледная, с кругами под глазами, в светло-сером халате, который она запахивала на груди. Она переводила взгляд с Марека на мать и обратно.

— Комиссар? — спросила она голосом, который срывался. — Вы опознали отца?

— Да, мадемуазель Веркрюйс?

— Берта, — сказала она, делая шаг в комнату. — Я его дочь.

Она остановилась у стола, оперлась рукой о спинку кресла, и Марек увидел, что пальцы у неё дрожат — мелко, как у человека, который долго сдерживает дрожь. Она не смотрела на мать, она смотрела на Марека с выражением, в котором перемешивались страх и надежда, и трудно было разобрать, чего больше.

— Скажите, — продолжила она, — это точно был несчастный случай? Врачи сказали — утопление, но...

— Пока мы не делаем выводов, — спокойно ответил Марек. — Но у нас есть вопросы. Вы не знаете, зачем ваш отец мог носить с собой особый ключ?

Берта покачала головой, слишком быстро.

— Нет, нет, я ничего не знаю. Он никогда не говорил о своих делах.

— А ваш муж? — спросил Марек, переводя взгляд на дверь. — Он дома?

Берта обернулась, и в этот момент в коридоре появился Флориан Веркрюйс. Он был высокий, светловолосый, в дорогом сером свитере под пиджаком, гладко выбритый, с лёгкой улыбкой на губах. Он вошёл с уверенностью человека, привыкшего занимать комнату, и сразу протянул руку Мареку.

— Комиссар? Я Флориан Веркрюйс, зять покойного. Ужасная новость. Мы все потрясены.

Марек пожал руку, коротко, без усилия. Рука у Веркрюйса была тёплая и сухая, как у человека, который всегда готов к рукопожатию.

— Вы можете рассказать о том, как вёл себя ваш тесть в последнее время? — спросил Марек.

— Конечно, конечно. Садитесь, прошу вас. — Флориан подвинул кресло, но Марек не сел. — Арман, — продолжил Флориан, понижая голос, словно делился секретом, — в последние месяцы был очень странным. Уходил по вечерам, возвращался поздно. Говорил, что гуляет, но, поверьте, я видел его на улице Розье, в Марэ, — он туда часто ездил. И деньги... он стал много тратить. Я проверял счета — на банковской выписке постоянные списания, мелкие, но регулярные. Я не хочу плохо говорить о покойном, но мне кажется, он что-то скрывал.

Берта, стоявшая у стола, вдруг подняла голову и посмотрела на мужа с таким выражением, что Флориан на секунду замолчал. Но он быстро улыбнулся и добавил:

— Разумеется, я не утверждаю. Просто факты.

Марек слушал, не перебивая. Он стоял у окна, и через щель в ставнях на пол падала узкая полоса серого света — она ложилась на ковёр, пересекала стол, касалась вазы с сухими розами. Марек смотрел на эту полосу, потом на лица троих людей, которые стояли в комнате. Сюзанна по-прежнему сидела неподвижно, глядя в одну точку. Берта сжимала край стола пальцами, белыми от напряжения. Флориан стоял в центре, выпрямившись, и его руки свободно висели вдоль тела — слишком свободно.

— Вы знаете, где был ваш муж вчера вечером? — спросил Марек, обращаясь к Берте.

— Я... не знаю точно. Он вышел около девяти. Сказал, в бар. Я не спрашивала.

— Он часто пил?

— Иногда.

— А вы, мсье Веркрюйс, вы видели его вчера?

Флориан на мгновение задумался, и это была не пауза, а именно заминка — слишком долгая.

— Я видел его около десяти, на набережной. Он стоял у парапета, смотрел на воду. Я хотел подойти, но он махнул рукой, ушёл в сторону бара. Я больше не видел его.

Марек кивнул. Он вынул из кармана папиросы, но не зажёг. Он просто держал их в пальцах, глядя на засохшие лепестки роз, осыпавшиеся на скатерть. Потом он перевёл взгляд на Сюзанну.

— У вас есть враги, мадам? У вашего мужа?

— Нет, — сказала она, и в голосе её не было колебаний. — Арман был тихий человек. Мы жили тихо.

— Вы знали о его визитах на улицу Розье?

Она не изменила выражения лица.

— Нет. Он говорил — прогулки.

Марек больше не задавал вопросов. Он постоял ещё мгновение, глядя на троих, на вазу с сухими цветами, на полосу света, которая медленно двигалась по ковру, — и сказал Люка:

— Мы можем идти.

Он вышел в прихожую. Люка за ним. Сюзанна поднялась и проводила их до двери, но не сказала ни слова. Когда дверь закрылась, Марек остановился на крыльце, засунул руки в карманы, вынул никелированный ключ из жилетного кармана и снова посмотрел на него. Он повертел его между пальцами, потом опустил обратно.

— Что скажешь? — спросил Люка.

Марек пошёл к «пежо», не оборачиваясь.

— Эта семья, Люка, — сказал он глухо, — говорит о покойном так, будто он умер задолго до сегодняшнего утра. И в воздухе там... не только воск и сухие цветы. Там страх. Но кто кого боится — это мы ещё узнаем.

IV

Люка начал с консьержки дома номер десять. Она сидела в своей каморке на первом этаже, в окружении связок ключей и горшков с геранью, и вязала крючком что-то серое. Когда Люка показал ей удостоверение, она отложила вязание, но не встала.

— Господин Леруа? — переспросила она, поправляя очки на носу. — Да, я его знала. Тихий был, вежливый. Всегда здоровался, когда проходил мимо.

— Он часто уходил из дома по вечерам?

Консьержка задумалась, почесала спицей под платком.

— По вторникам и пятницам — обязательно. Я ещё думала: что за привычка? Всё равно как по расписанию. Садился в автобус на остановке у моста Мари, ровно в семь. Возвращался поздно, иногда за полночь. А в другие дни — сидел дома, выходил только в бар за углом.

— Вы не знаете, куда он ездил?

— Я не следила, мсье. У меня своих забот хватает. Но раз он возвращался всегда с той стороны, с правого берега, — может, в Марэ? Там много старых мастерских.

Люка записал это в блокнот, поблагодарил и вышел. Потом он обошёл ещё двух соседей — пожилого булочника на углу и женщину с собачкой, которая выгуливала её утром. Оба подтвердили: вторники и пятницы, как часы. Булочник добавил, что видел Леруа в автобусе, и тот всегда брал билет до остановки «Сен-Поль».

К полудню Люка уже сидел в кабинете Марека на набережной Орфевр, перелистывая блокнот. Марек стоял у окна, глядя на Сену, и курил папиросу, которую так и не зажёг.

— Вторники и пятницы, — сказал Люка, не поднимая головы. — Марэ. Остановка «Сен-Поль». Оттуда он шёл пешком — булочник видел его, когда тот сворачивал на улицу Розье.

— На улицу Розье? — переспросил Марек, не оборачиваясь.

— Да. Там много маленьких мастерских. Я проверил: есть швейная, обувная, столярная. Но он чаще всего появлялся у швейной — в доме номер двадцать четыре.

Марек повернулся, взял с вешалки пальто и накинул его.

— Поедем.

Они вышли из комиссариата. На набережной было сыро, небо всё ещё висело низко, и редкие капли падали на асфальт. Люка завёл «пежо» и поехал через мост Мари, мимо домов с облупившейся штукатуркой, мимо витрин, где продавались старые гравюры и хрусталь. На улице Розье было тихо — узкая, вымощенная булыжником, зажатая между двумя высокими зданиями. Машины здесь не помещались, и Люка припарковал «пежо» на соседней улице.

Они прошли пешком. Дом номер двадцать четыре оказался трёхэтажным, с выцветшей вывеской над дверью: «Мастерская дамского платья. Ремонт и перешив». Витрина была запылена, за ней виднелись манекены в незаконченных платьях — одно с не пришитым рукавом, другое с обметанным подолом. Рулоны ткани громоздились до потолка, и в глубине, у швейной машины, сидела женщина. Она была маленькая, с тёмными волосами, собранными в пучок, и склонялась над иглой так низко, что почти касалась лицом ткани.

Марек не вошёл. Он остановился напротив, у маленького бистро «У старого рыбака», и сел за столик снаружи, под железным навесом. Люка остался стоять у входа, делая вид, что рассматривает витрину.

Официант — пожилой мужчина с фартуком в пятнах — подошёл к столу.

— Что желаете?

— Кофе, — сказал Марек, не глядя на него.

Он смотрел через улицу на витрину. Швея подняла голову, поправила иглу, потом снова опустила глаза. Лицо у неё было усталым — не только от работы, а от чего-то более глубокого, что пряталось в складках вокруг губ. Она была бледной, с серыми глазами, которые смотрели на ткань так, будто видели что-то другое.

Марек пил кофе маленькими глотками, не торопясь. Прошло около часа. Швея несколько раз вставала, отходила к шкафу, доставала новую катушку, возвращалась. Около трёх часов она сняла очки, потёрла переносицу и подошла к витрине — поправить манекен. В этот момент она посмотрела на улицу, и взгляд её скользнул по бистро, по Мареку, но не задержался. Она отвернулась и исчезла в глубине мастерской.

Марек допил кофе, поставил чашку на стол и вынул из жилетного кармана маленький никелированный ключ. Он повертел его в пальцах, потом посмотрел на дверь дома номер двадцать четыре. Дверь была тёмно-синяя, с простым замком — не старым, но с необычной скважиной. Форма скважины совпадала с бороздкой на ключе. Марек не подходил к двери, он просто смотрел на неё, держа ключ на ладони.

— Люка, — сказал он тихо, когда инспектор приблизился.

— Да?

— Этот ключ, — Марек показал его, — я не пробовал, но мне не надо пробовать. Он подходит к этой двери. Посмотри на скважину.

Люка наклонился, глядя через улицу.

— Похож, — сказал он.

Марек убрал ключ обратно в карман. Он поднялся, оставил на столе несколько монет и пошёл через улицу. Он не зашёл в мастерскую, он просто прошёл мимо, бросив короткий взгляд на вывеску. Потом остановился у двери дома, рядом с входом в мастерскую, и посмотрел на звонок — там было две кнопки: одна с табличкой «Мастерская», вторая — без таблички, но с выцветшей надписью «Мансарда».

— Она живёт наверху, — сказал Люка, подойдя сзади.

Марек кивнул. Он не стал звонить. Он повернулся и пошёл обратно к «пежо», засунув руки в карманы. На середине пути он остановился, глядя на реку, которая мелькала в конце улицы.

— Значит, — произнёс он, словно размышляя вслух, — Арман Леруа ездил сюда по вторникам и пятницам. Семь лет? Нет, меньше. Судя по ключу — этот замок не старый. Возможно, он снял для неё эту мансарду.

Он помолчал, потом добавил:

— Мы не будем торопиться. Завтра утром я вызову её в комиссариат. А сегодня — просто посмотрим на дом, когда стемнеет. Если она выйдет, мы увидим, кто она.

Они сели в машину. Люка включил зажигание, и «пежо» медленно отъехал от тротуара. В зеркале заднего вида Марек видел, как в окне мансарды зажёгся свет — тёплый, жёлтый, и в нём мелькнула тень. Он отвернулся и уставился на дорогу впереди.

— Ключ, Люка, — сказал он, не повышая голоса, — это ключ к её двери. А не к двери дома Леруа. Значит, у старика была тайная жизнь. И, судя по тому, как они все молчат в том доме, — эту тайну знали и другие.

V

Набережная Орлож оказалась уже, чем набережная Бурбон, и смотрела на Сену не с высоты парапета, а почти вровень с водой. Дома здесь стояли плотно, фасадами вплотную друг к другу, и только узкие промежутки между ними позволяли разглядеть реку. Марек остановился у дома номер четырнадцать — высокого, с облупившейся краской на балконах, с железной водосточной трубой, которая дребезжала на ветру. Люка подошёл следом и посмотрел наверх.

— Шестой этаж, — сказал он, щурясь. — Мансарда. Окно выходит на реку.

Марек тоже поднял голову. Окно было маленькое, с деревянной рамой, выкрашенной в белый цвет, но краска облупилась. Стекло блестело мутно, за ним не было видно ни занавесок, ни света. Только тень, которая мелькнула на мгновение и исчезла.

— Она дома, — тихо сказал Марек.

Он вошёл в подъезд. Лестница была узкая, с каменными ступенями, стёртыми до блеска. Пахло сыростью и кошками. Лифта не было — только деревянные перила, шаткие, с обломанными балясинами. Марек поднимался медленно, не торопясь, и Люка шёл за ним, держась за стену, чтобы не оступиться.

На шестом этаже было темно. Коридор оканчивался одной дверью — обитой тёмно-зелёным дерматином, с медной ручкой в виде кольца. Рядом, на косяке, висел почтовый ящик без номера, просто с надписью «Гоффен», выведенной от руки.

Марек подошёл к двери и остановился. Он вынул из жилетного кармана никелированный ключ, но не стал вставлять его в скважину. Он просто поднёс ключ к замку, сравнил бороздку с профилем скважины — они совпадали идеально. Он не поворачивал ключ, не открывал. Он убрал его обратно в карман и постучал — три раза, негромко, костяшками пальцев.

Тишина. Только где-то внизу капала вода из крана.

Он постучал ещё раз, чуть громче.

Снова тишина. Но Марек услышал — за дверью скрипнула половица. Короткий, сдавленный звук, будто кто-то шагнул и замер. Потом — ни звука.

Он не стал ждать. Он повернулся и пошёл обратно по лестнице, не оглядываясь. Люка догнал его на втором этаже.

— Она не откроет, — сказал Люка.

— Нет, — ответил Марек. — Но я слышал, как она двигалась. Она знает, что мы здесь.

Они вышли на улицу и пересекли дорогу. У самого парапета стояло кафе «У старого рыбака» — две жестяные таблички над входом, внутри тусклый свет, стойка из цинка и паровая кофе-машина, шипевшая в углу. За стойкой стояла женщина лет шестидесяти, с седыми волосами, стянутыми в пучок, и глазами, которые смотрели на улицу с привычным вниманием. Она вытирала чашку полотенцем, когда Марек вошёл.

— Вы полиция? — спросила она, не дожидаясь, пока он представится. — Я уже видела вашу машину.

— Комиссар Марек. Мы ищем девушку из дома напротив. Вы знаете Мари-Терезу Гоффен?

Хозяйка отложила полотенце и налила себе кофе из машины — она не предложила Мареку, но поставила чашку на стойку перед собой, словно готовясь к долгому разговору.

— Знаю, — сказала она. — Три года она здесь живёт. И всё это время к ней приходил один и тот же господин — пожилой, с усами, в хорошем пальто. По вторникам и пятницам, как по расписанию. Иногда он приносил цветы — полевые, ромашки, васильки. Девушка всегда ставила их в вазу на подоконник. Я видела из своего окна.

— Он приходил в день своей смерти? — спросил Марек, садясь на высокий табурет у стойки.

— Да, — сказала она и сняла очки, протёрла их краем фартука. — Вчера вечером он пришёл около десяти. Я как раз закрывала ставни и увидела его. Он шёл быстрее обычного, и, когда поднимался по лестнице, я слышала его шаги — они были тяжёлые, но быстрые. А потом он долго стоял у окна мансарды, на виду, и размахивал руками. Я подумала, что он спорит или что-то объясняет. Но она не кричала. Только слушала.

— Что было потом?

— Он ушёл около половины двенадцатого. Я смотрела, когда он вышел — он не обернулся, не посмотрел на окно, просто пошёл к мосту Мари. А девушка осталась у окна. Она не зажигала света, но я видела её силуэт — она стояла и смотрела на реку. И она плакала. Я поняла, потому что она вытирала лицо ладонями. Так она простояла, наверное, с час. Потом окно закрылось, и свет не зажигался.

Марек слушал, глядя на свою чашку, которую он так и не отпил.

— А сегодня? — спросил он.

— Сегодня она не выходила. Обычно она уходит в мастерскую около восьми, но сегодня — ничего. Я видела, как она подходила к окну дважды, но не открывала его. Она смотрела на улицу и отходила.

Марек поднял глаза на окно кафе — оно выходило прямо на дом номер четырнадцать. С этого места мансарда была хорошо видна: маленькое окно под самой крышей, с облупившейся рамой. И сейчас за стеклом никого не было. Только штора колыхнулась, как от сквозняка.

— Она знает, что он мёртв? — спросил Люка, стоящий у двери.

— Думаю, знает, — ответила хозяйка, поправив фартук. — У неё лицо было такое... как у человека, который уже всё знает.

Марек встал, оставил монеты на стойке.

— Спасибо, мадам. Если она выйдет — позвоните в комиссариат.

Он вышел на улицу, и Люка последовал за ним. Они постояли у парапета, глядя на мансарду. Ветер с реки доносил запах воды и мокрого камня. Через минуту окно мансарды слегка приоткрылось — на ширину ладони, ровно настолько, чтобы можно было выглянуть. Марек не обернулся, но он знал, что она смотрит на них. Он стоял неподвижно, засунув руки в карманы, и смотрел на часы на угловом здании — циферблат был мутный, стрелки показывали половину четвёртого. Потом он медленно повернулся и пошёл к машине.

— Завтра, — сказал он Люка, садясь на заднее сиденье. — Завтра я вызову её в комиссариат. А сегодня пусть думает. Она видела, как я смотрел на её замок — она знает, что у меня ключ.

VI

Дождь начался ещё до полудня и теперь барабанил по цинковой крыше комиссариата ровно, без перерыва, как тиканье старых часов. Кабинет Марека был угловой, с двумя окнами на Сену, и вода стекала по стеклу тонкими дорожками, искажая очертания барж и мостов.

Марек сидел за дубовым столом, на котором стояла зелёная лампа под абажуром, и набивал трубку. Он делал это медленно, с привычной тщательностью: трамбовал табак большим пальцем, прижимал, потом поднёс спичку и раскурил. Дым потянулся вверх, смешиваясь с запахом мокрой одежды и бумаги.

В дверь постучали. Марек не поднял головы.

— Войдите.

Люка приоткрыл дверь и пропустил в кабинет женщину. Она была маленькая, в простом сером пальто, которое отсырело от дождя, и в руках держала мокрый платок. Волосы, тёмные и гладкие, были приглажены, но несколько прядей прилипли к вискам. Лицо бледное, глаза серые, с красными ободками — она явно не спала.

— Мари-Тереза Гоффен, — сказал Люка, закрывая дверь.

Марек кивнул и показал на стул перед столом.

— Садитесь, мадемуазель.

Она села на краешек стула, не снимая пальто. Руки сложила на коленях и сжала платок так, что пальцы побелели. Марек не смотрел на неё прямо — он смотрел на трубку, на дым, который поднимался к потолку.

— Вы знаете, зачем я вас пригласил? — спросил он, не повышая голоса.

Она кивнула, но не сказала ни слова.

— Мне рассказали о вас. О том, что Арман Леруа приходил к вам три года. По вторникам и пятницам. Что он приносил цветы. Что в вечер своей смерти он был у вас и ушёл около полуночи. Это так?

Она подняла глаза и посмотрела на Марека. В них было усталое спокойствие, как у человека, который больше не может прятаться.

— Да, — сказала она тихо. — Всё так.

— Что он говорил вам в тот вечер?

Она опустила взгляд на свои руки, на платок, который теперь смяла в комок.

— Он пришёл около десяти. Я уже собиралась закрывать мастерскую, но он постучал в дверь. Я открыла. Он был... возбуждён. Не пьян, но взволнован. Он сразу прошёл в комнату, сел на кровать и начал говорить. Он сказал, что больше не может так жить. Что он устал от этого дома, от этой семьи, от того, что все эти годы он только делал вид.

— Какой именно вид?

— Вид человека, который смирился со своей жизнью. Но он не смирился. Он сказал, что принял решение: он разведётся с Сюзанной и переедет ко мне. Навсегда.

Она замолчала, и Марек не торопил её. Он только поправил трубку в зубах и выпустил струю дыма в сторону окна.

— Я не поверила ему, — продолжила она, и голос её дрогнул. — Я сказала, что он так говорит уже не в первый раз. Но в этот раз он был другим. Он сказал, что уже говорил с адвокатом. Что подал бумаги. Что он устал бояться.

— Чего он боялся?

Она провела платком по лицу, вытирая глаза, хотя слёзы ещё не потекли.

— Флориана. Зятя. Он сказал, что Флориан узнал о его планах. И что он начнёт шантажировать его, если Арман не отступится.

— Чем шантажировать?

Марек задал этот вопрос ровно, без нажима, но Мари-Тереза вздрогнула, словно он коснулся чего-то острого.

— Я не знаю точно. Арман не говорил подробно. Он только сказал, что много лет назад, когда он ещё владел типографией, у него была одна... неприятность. Он подписал какие-то векселя, которые не были до конца честными. И Флориан каким-то образом об этом узнал. Арман сказал, что Флориан держал это как оружие. Если развод состоится, Флориан потеряет доступ к деньгам семьи — а он был в долгах, очень в долгах. И тогда он раскроет эту историю, и Арман потеряет всё — репутацию, остатки состояния, возможно, свободу.

Она замолчала, и в кабинете слышно было лишь, как дождь барабанил по цинку. Марек снял трубку изо рта и положил её в пепельницу. Он смотрел на неё, но видел не её, а ту комнату на набережной Бурбон, где стояли сухие цветы и пахло воском.

— Он боялся, — сказал он, скорее себе, чем ей.

— Да, — ответила она, и в голосе её была горечь. — И он сказал, что больше не будет бояться. Что он решил поговорить с Флорианом. Что в тот вечер он собирался зайти к нему, чтобы объяснить всё напрямую. Сказать, что ему плевать на векселя, что он уходит, и пусть Флориан делает что хочет.

Марек посмотрел на неё пристально.

— И он пошёл к Флориану?

— Он сказал, что сначала зайдёт в бар «Ле Багно», выпьет коньяку, а потом пойдёт домой и всё скажет. Он вышел от меня около половины двенадцатого. Я стояла у окна и смотрела, как он идёт по набережной. Он не обернулся. Я ждала, пока он скроется за углом, и потом долго стояла, не зажигая света. Я чувствовала, что что-то случится. Я плакала, сама не знаю почему.

Она снова поднесла платок к глазам, но слёз уже не было — только сухие всхлипы.

Марек встал. Он подошёл к окну и постоял некоторое время, глядя на Сену сквозь мокрое стекло. Дождь не прекращался.

— Вы знали, что он был мёртв, когда я пришёл к вам? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я знала, что он не вернётся, — ответила она почти шёпотом. — Я чувствовала.

Он повернулся к ней. Лицо у него было спокойным, но глаза смотрели с той внимательной тяжестью, которая заставляла людей говорить правду.

— Мадемуазель Гоффен, вы сказали, что он шантажировал его векселями. Вы уверены, что это был Флориан?

— Арман называл его имя. Он был в ярости, но не на меня — на него. Он говорил: «Этот человек хочет отнять у меня последнее. Но я не позволю».

Марек кивнул. Он вернулся к столу, сел, взял трубку и снова раскурил её.

— Спасибо, — сказал он коротко. — Вы можете идти.

Она поднялась, но не сразу. Она посмотрела на него, и в её взгляде было что-то похожее на просьбу.

— Вы его найдёте? — спросила она. — Того, кто это сделал?

Марек не ответил. Он смотрел на дым, который поднимался к потолку, и молчал. Потом он кивнул Люка, стоявшему у двери.

— Проводите.

Когда дверь за ней закрылась, Марек снова подошёл к окну. Дождь стучал по крыше, и в этом звуке было что-то монотонное, почти успокаивающее. Он постоял так минуту, потом повернулся и сказал Люка, который уже вернулся:

— Теперь у нас есть мотив, Люка. Шантаж, долги, страх потерять наследство. Флориан Веркрюйс — человек, которому было что терять. И Арман Леруа собирался в тот вечер поговорить с ним. Это не случайное убийство. Это было запланировано — или, по крайней мере, совершено в порыве, но с чётким пониманием, что он стоит на пути.

Он помолчал, глядя на реку, которая текла мутная и серая под серым небом.

— Завтра мы поедем в автосалон, — сказал он. — Я хочу посмотреть на этого Флориана поближе. И на его счета.

VII

Люка вышел из комиссариата ровно в девять, когда Марек ещё только вызывал Мари-Терезу на допрос. Дождь к тому времени превратился в мелкую морось, которая не столько падала, сколько висела в воздухе, и Люка, садясь в «пежо», накинул капюшон на голову, но это не помогло — через пять минут воротник пальто уже отсырел.

Бульвар Осман был широким, с дорогими витринами, но банк, в который он направлялся, стоял в стороне от главной улицы, в неприметном здании с кованой решёткой на окнах. Внутри пахло полированным деревом и деньгами — тяжёлый, сухой запах, смешанный с запахом кожи от портфелей клерков. Пол был выложен мраморной плиткой, и шаги Люка гулко отдавались в пустом зале.

Он подошёл к стойке, где сидел молодой человек в очках с тонкой оправой, перебирая бумаги. Люка положил на стойку удостоверение и сложенный ордер, который Марек подписал ещё утром.

— Инспектор Люка, уголовная полиция. Мне нужна информация по счетам Флориана Веркрюйса.

Клерк поднял глаза, посмотрел на удостоверение, потом на ордер, взял его и прочитал. Он не выразил удивления, только кивнул и вышел из-за стойки. Через несколько минут он вернулся с толстой папкой, перевязанной бечёвкой, и положил её перед Люка.

— Это счета, которые мы вели на имя Веркрюйса, — сказал он, садясь напротив. — Личный и счёт автосалона «Лекок и сыновья», где он числится менеджером. Выписки за последние два года.

Люка раскрыл папку. Первые страницы были заполнены аккуратными колонками цифр — поступления, списания, остатки. Но чем дальше он листал, тем больше цифры начинали терять свою упорядоченность. Появились красные отметки: просроченные платежи, неоплаченные векселя, комиссии за овердрафт. На одной из страниц было написано от руки: «Уведомление о просрочке. Требуется погашение до 1 ноября». Дата была прошлогодняя.

— У него большие долги, — сказал Люка, не поднимая головы.

— Да, — ответил клерк, поправляя очки. — Он брал несколько частных займов под залог будущих поступлений. Мы неоднократно предупреждали его, но он только увеличивал суммы. В последние полгода он перестал отвечать на письма.

Люка перелистнул ещё несколько страниц. Там были выписки по карточным счетам — регулярные списания в казино и игорных домах на сумму, которая в несколько раз превышала его зарплату. Одна запись была особенно примечательна: два месяца назад он снял со счёта крупную сумму, и на следующий день она ушла на погашение старого векселя, но вексель был снова открыт через неделю.

— А наследство? — спросил Люка. — Он как-то упоминал, что рассчитывает на наследство?

Клерк задумался, постучал пальцем по столу.

— Был один документ, — сказал он. — Примерно год назад он пытался оформить ссуду под залог будущих прав на имущество тёщи. Мы отказали, потому что это не являлось гарантией. Но он говорил, что жена его — единственная наследница, и что в случае смерти тестя он получит всё. Он даже показывал какое-то письмо от нотариуса.

Люка записал это в блокнот.

— У вас есть копия этого письма?

— Нет, оно не было заверено у нас. Но он упоминал его в разговоре с управляющим.

Люка закрыл папку. Он посмотрел на клерка, который сидел с непроницаемым лицом, и сказал:

— Спасибо. Я возьму эти выписки с собой.

Клерк кивнул, и Люка вышел из банка. На улице морось усилилась, и он быстро сел в «пежо», положив папку на соседнее сиденье. Он завёл машину и поехал обратно на набережную Орфевр, лавируя между мокрыми трамваями и автобусами.

Когда он вошёл в кабинет Марека, тот как раз провожал Мари-Терезу. Дверь приоткрылась, и Люка успел увидеть, как девушка выходит, опустив голову, с мокрым платком в руках. Марек стоял у окна, с трубкой в зубах, и смотрел на Сену.

— Ну что? — спросил он, не оборачиваясь.

Люка положил папку на стол, раскрыл её на странице с колонками просроченных платежей.

— Он практически банкрот, — сказал Люка. — Личные долги — больше полумиллиона франков. Автосалон едва сводит концы с концами. Он брал деньги у ростовщиков, играл в казино, и все его счета в красном. Единственное, что могло спасти его, — это наследство тестя. И он это знал.

Марек повернулся и подошёл к столу. Он снял трубку изо рта, нагнулся над папкой и провёл пальцем по столбцу цифр — не читая, просто ощупывая бумагу.

— Он планировал жить на эти деньги? — спросил Марек.

— Похоже на то. Он даже пытался оформить ссуду под будущее наследство. Банк отказал, но он всё равно рассчитывал, что после смерти Леруа или его жены он получит контроль над всем состоянием.

Марек выпрямился. Он посмотрел на Люка и сказал, медленно, с паузами между словами:

— Значит, когда Арман заговорил о разводе, он понял, что наследство уходит. Что его планы рушатся. И он сделал всё, чтобы этого не допустить.

Он взял трубку, снова раскурил её, и дым поплыл к потолку.

— Это не было убийством в порыве гнева, Люка. Это был расчёт. Он убил не тестя — он убил того, кто стоял между ним и деньгами.

Люка стоял у стола, глядя на выписки. Он молчал, потому что нечего было добавить. Цифры были красноречивее любых слов.

Марек повернулся к окну и долго смотрел на Сену, которая текла мутная и серая, неся на себе баржи и мусор. Дождь всё ещё барабанил по крыше, и в этом звуке было что-то монотонное, почти успокаивающее.

— Завтра, — сказал он наконец, не оборачиваясь, — мы пригласим Флориана Веркрюйса на беседу. А сегодня — пусть он посидит в своём автосалоне, перебирая бумаги, и думает, что никто ничего не знает.

VIII

Бар «Ле Багно» стоял на углу набережной Бурбон и узкого переулка, который выходил к мосту Мари. Марек подошёл к нему во второй половине дня, когда дождь наконец прекратился, но асфальт всё ещё блестел, и в воздухе висел запах мокрого камня и речной тины. Дверь бара была приоткрыта, и изнутри доносился гул голосов — несколько человек сидели у стойки, пили красное вино и курили.

Марек вошёл. Зал был маленький, с низким потолком и стенами, обшитыми тёмными дубовыми панелями. Стойка из тёмного металла, за ней — мутное зеркало, в котором отражались бутылки и лица. Пахло дешёвым табаком и кислым вином. У стойки стоял человек в заляпанном фартуке — средних лет, с нервными руками, которые постоянно вытирали о тряпку. Когда Марек подошёл, он отложил тряпку и посмотрел на него с настороженностью.

— Комиссар Марек, — сказал Марек, кладя удостоверение на стойку. — Я уже был у вас несколько дней назад. Вы мне рассказывали, что господин Леруа сидел здесь в ночь своей смерти.

Управляющий кивнул, но его взгляд был бегающим — он то смотрел на Марека, то на мутное зеркало за своей спиной.

— Да, я помню. Он сидел вот здесь, у стойки, и пил коньяк. Я тогда ещё подумал, что он выпил больше обычного, но он не был пьян — просто какой-то взвинченный.

— Вы сказали, что он вышел около половины двенадцатого.

— Да, — ответил управляющий, и в этот момент его рука дрогнула — он схватился за тряпку и начал яростно протирать стойку, хотя та была чистой. — Я видел, как он вышел. Он надел пальто, поднял воротник и пошёл к парапету. Я думал, он просто хочет подышать перед тем, как идти домой.

Марек не перебивал. Он ждал. Управляющий продолжал тереть стойку, потом остановился и посмотрел на Марека с выражением, в котором смешивались страх и неуверенность.

— Но я тогда не сказал вам всего, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Я не знаю, почему я умолчал. Может, потому что это было так быстро, и я подумал, что это не имеет значения. Но теперь... теперь я думаю, что это важно.

— Говорите, — сказал Марек спокойно.

Управляющий отложил тряпку, подошёл к краю стойки и наклонился вперёд, понижая голос.

— Я вышел на улицу, чтобы вытряхнуть пепельницу — у нас тогда было много посетителей, и пепельницы переполнялись. Я открыл дверь и встал на пороге. И тут я увидел его — Леруа стоял у парапета, держал в руке фляжку и смотрел на воду. А со стороны моста Мари к нему шёл мужчина. Он шёл быстро, почти бегом, и я запомнил его потому, что на нём был светлый плащ — очень светлый, почти белый. В темноте он выделялся.

— Вы его узнали?

Управляющий замялся. Он посмотрел в сторону, на дверь, потом снова на Марека.

— Я не видел лица. Он был в тени, а фонари горели только у парапета. Но он был высокий, широкоплечий. И плащ... такой плащ я видел раньше. На одном из клиентов, который иногда заходит сюда.

— На ком?

— На зяте Леруа. На том высоком блондине, который работает в автосалоне. Я не уверен, но фигура очень похожа. И он тоже носит светлые плащи — я видел его в них несколько раз.

Марек стоял неподвижно, слушая. Он не задавал уточняющих вопросов, не перебивал. Управляющий продолжал, теперь уже быстрее, словно прорвало:

— Они встретились у парапета. Я не слышал, о чём говорили, но я видел, как Леруа обернулся и посмотрел на того мужчину. Потом они оба пошли вдоль набережной, в сторону тёмного угла, где ступени спускаются к воде. Я подумал, что это какой-то знакомый, они пошли вместе — может, курить или ещё что. Я вытряхнул пепельницу и вернулся внутрь. И больше я Леруа не видел.

— Он вернулся в бар? — спросил Марек.

— Нет. Я закрывал в час, его уже не было.

Марек помолчал, глядя на мутное зеркало, в котором отражалась его собственная фигура. Он вынул из кармана трубку, но не зажёг — просто держал её в пальцах, перекатывая.

— Вы уверены, что это был именно тот человек? — спросил он.

— Нет, не уверен. Но если вы спросите меня, кого я могу заподозрить — я бы назвал его. Потому что он всегда появлялся, когда Леруа был здесь. Не каждый раз, но несколько раз я видел, как он заглядывал в окно, как будто проверял, есть ли старик внутри.

Марек кивнул. Он положил на стойку несколько монет за кофе, который не пил, и вышел из бара. На улице уже темнело, и фонари на набережной зажглись один за другим, отражаясь в мокрой брусчатке. Он постоял у парапета, глядя на то место, где, по словам управляющего, Леруа встретился с человеком в светлом плаще. Потом повернулся и пошёл к «пежо», где его ждал Люка.

— Он видел, — сказал Марек, садясь на заднее сиденье. — Он видел, как Флориан подошёл к Леруа в ту ночь. Он не уверен на сто процентов, но он запомнил светлый плащ. Этого достаточно.

Он помолчал, глядя в окно на воду, которая текла чёрная и маслянистая под фонарями.

— Люка, — сказал он. — Установи наблюдение за Веркрюйсом. Круглосуточно. Если он попытается уехать из города — немедленно сообщи мне.

— Он может почувствовать, — ответил Люка.

— Пусть чувствует. Я хочу, чтобы он знал, что за ним следят. Чем больше он будет нервничать, тем скорее сделает ошибку.

Люка завёл двигатель. «Пежо» медленно отъехал от набережной, и в зеркале заднего вида Марек видел, как свет фонарей скользит по тёмной воде, отражаясь в ней расплывчатыми пятнами. Он вынул трубку, раскурил её и выпустил дым в открытое окно.

— Завтра, — сказал он, не повышая голоса, — мы поговорим с ним официально. Но сегодня — пусть он знает, что мы уже знаем.

IX

Берта стояла в дверях спальни, держась за косяк, когда Флориан выдвинул чемодан из-под кровати. Он делал это быстро, не глядя на неё, — бросил на кровать несколько рубашек, сложил их небрежно, потом добавил тёмный костюм и пару галстуков.

— Ты уезжаешь? — спросила она. Голос у неё был тихий, почти беззвучный.

— Да, дела в Брюсселе. Срочно. Я позвоню.

Он не смотрел на неё. Он закрыл чемодан, щёлкнул замками, взял с тумбочки бумажник и ключи. На нём был тот самый светлый плащ — кремовый, с поднятым воротником. Берта не двинулась с места, но её пальцы побелели на деревянном косяке.

— Флориан, — сказала она. — Ты ведь не вернёшься?

Он на секунду замер, потом повернулся к ней. Лицо у него было спокойное, даже улыбчивое, но в глазах мелькнула тень.

— Что за глупости? Я вернусь через два дня. Не волнуйся.

Он вышел из комнаты, и она слышала, как его шаги застучали по лестнице. В прихожей он надел туфли, взял чемодан и открыл входную дверь. С улицы потянуло сыростью и холодом.

— Флориан! — крикнула она, но он не обернулся. Дверь захлопнулась.

Набережная Бурбон была почти пуста. Флориан шёл быстрым шагом, держа чемодан в правой руке, и плащ его развевался от ветра. Он не оглядывался, не смотрел на окна дома, где осталась Берта. Он пересёк мост Мари, прошёл мимо булочной, где уже зажигали свет, и свернул в переулок, ведущий к улице дю Фобур-Сен-Антуан. В этом переулке, у припаркованного такси, стоял человек в тёмном пальто — он курил, но когда Флориан поравнялся с ним, не поднял глаз. Флориан не заметил его.

Он сел в такси и назвал адрес: «Восточный вокзал». Машина тронулась, и он откинулся на сиденье, глядя в мутное стекло.

Люка сидел в служебной машине на противоположной стороне улицы. Он видел, как Флориан вышел из дома, как сел в такси. Он поднёс рацию к губам.

— Он едет на вокзал. Машина № 3, идёт по бульвару Вольтер.

— Принято, — ответил голос Марека. — Мы там через десять минут.

Восточный вокзал был большим, с высокими закопчёнными сводами и мутными огнями, которые отражались в лужах на перроне. Внутри пахло железом, угольной пылью и дешёвым кофе. Толпа двигалась медленно, сбиваясь в очереди у касс и буфетов. Флориан купил билет на ближайший поезд до Брюсселя, который отходил через сорок пять минут, и прошёл в зал ожидания.

Он сел за пластмассовый столик, поставил чемодан на колени, потом переставил на пол. Подошла официантка с подносом, и он заказал эспрессо. Она принесла его через минуту — маленькая чашка на блюдце, ложечка, сахар. Флориан взял ложечку и начал помешивать, хотя кофе был уже остывшим. Он смотрел на табло с расписанием, на зелёные строки, которые мигали и менялись. Поезд на Брюссель значился как «опоздание на 12 минут».

Он выпил глоток, поморщился, поставил чашку. Рука его дрожала — он сжал её в кулак, потом снова разжал. Он посмотрел на часы на стене, на вход, на табло. Прошло пять минут. Десять.

В зале было шумно — говорили несколько человек у стойки, где-то плакал ребёнок, объявляли рейсы. Но Флориан не слышал этого. Он смотрел на свою чашку, на пустую ложечку, на сахар, который остался на блюдце. Он снова взял ложечку и начал помешивать, хотя кофе давно остыл.

Он услышал шаги только тогда, когда они остановились рядом. Он поднял голову. Перед ним стоял комиссар Марек — в тёмном пальто, руки в карманах, без шляпы. Рядом — Люка, с блокнотом, который он держал открытым.

— Мсье Веркрюйс, — сказал Марек голосом ровным, почти скучающим. — Мы не ожидали вас здесь.

Флориан застыл. Ложечка в его руке звякнула о край чашки. Он посмотрел на Марека, потом на Люка, потом на выход, который виднелся за их спинами. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

— Комиссар... Я просто еду по делам. В Брюссель. У меня там встреча с поставщиками.

Марек не ответил. Он смотрел на него спокойно, но в этом спокойствии было что-то тяжёлое, как у воды, которая долго стояла и вдруг начала подниматься. Он вынул из кармана трубку, но не зажёг.

— Мы хотели бы поговорить с вами, — сказал он. — В комиссариате. Сейчас.

Флориан поднялся со стула, но чемодан остался на полу. Он шагнул в сторону, но Люка сделал шаг вперёд, перекрывая проход.

— Это какая-то ошибка, — сказал Флориан, и голос его слегка повысился. — У меня билет. У меня встреча. Вы не имеете права.

— Имеем, — сказал Марек. — Вопрос о смерти вашего тестя, Армана Леруа. Нам нужны ваши показания.

Флориан смотрел на него, и глаза его бегали — от Марека к Люка, от Люка к выходу, потом снова к Мареку. Он провёл рукой по волосам, поправил воротник плаща. Но плечи его опустились, как у человека, который внезапно понял, что бежать некуда.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо.

Он нагнулся, поднял чемодан и поставил его на стул. Потом вышел из-за столика, оставив чашку с остывшим кофе и ложечку на блюдце. Люка взял чемодан.

Они прошли через зал ожидания. Флориан шёл между Мареком и Люка, опустив голову. На него никто не смотрел — вокзал жил своей жизнью, люди торопились, объявляли рейсы, и никто не заметил, как высокий мужчина в светлом плаще покинул зал в сопровождении двоих полицейских.

На улице моросил мелкий дождь. Марек открыл заднюю дверцу «пежо», и Флориан сел, не сопротивляясь. Люка положил чемодан в багажник. Марек сел рядом с Флорианом на заднее сиденье, захлопнул дверцу и сказал:

— Поехали, Люка.

Машина тронулась с места, оставляя позади огни Восточного вокзала, табло с зелёными строками и остывшую чашку эспрессо, которая так и осталась стоять на пластмассовом столике.

X

Пока «пежо» медленно пробирался сквозь вечерний поток к набережной Орфевр, Люка уже стоял у двери дома номер десять на набережной Бурбон. Он не стал звонить — у него был ордер на обыск, подписанный судьёй ещё утром. Он просто толкнул дверь, которая оказалась незапертой, и вошёл в прихожую. Пахло воском и сухими цветами, но теперь к этому примешивался запах сырости, который проникал с улицы через приоткрытую форточку.

Сюзанна Леруа сидела в гостиной, на том же диване, где она принимала Марека. Она не обернулась, когда Люка прошёл мимо двери. Только пальцы её сжались на подлокотнике, но она не произнесла ни слова. Берта стояла у лестницы, бледная, с распущенными волосами, и смотрела на Люка так, будто он пришёл за ней, а не за уликами.

— Мне нужно осмотреть подвал, — сказал Люка, не останавливаясь.

Он прошёл в конец коридора, где была дверь, ведущая вниз. Ступени были крутые, каменные, и пахло там плесенью и угольной пылью. Люка спустился, зажигая спичку, потому что свет в подвале не горел. В тусклом пламени он увидел старые ящики, сложенные вдоль стен, и в углу — чугунный мусоросжигатель с облупившейся эмалью. Крышка была сдвинута, и изнутри шёл слабый запах гари.

Люка надел перчатки, откинул крышку и заглянул внутрь. На дне лежало несколько обгоревших окурков, обрывки газет и что-то тёмное, свёрнутое в комок. Он достал длинные металлические щипцы, которые висели рядом, и осторожно извлёк содержимое на пол. Там, среди золы и пепла, лежал полуобгоревший моток бечёвки — толстой, грубой, с оплавленными концами. Рядом с ним — тяжёлая латунная пепельница. Она была тёмной от копоти, но на дне, в углублении, виднелись тёмные пятна, не похожие на табачный пепел. Они имели ржавый оттенок, и при ближайшем рассмотрении можно было разглядеть засохшую корку — кровь.

Люка осторожно взял пепельницу, положил в пластиковый пакет, потом так же аккуратно упаковал бечёвку. Он поднялся по лестнице, держа пакеты в руках. В коридоре его встретила экономка — пожилая женщина в чёрном платье, с испуганным лицом.

— Это не ваше, — сказала она, глядя на пакет с пепельницей. — Это из прихожей. С тумбочки. Она стояла там много лет.

— Когда она исчезла? — спросил Люка.

— В ту ночь. Когда господин Леруа не вернулся. Я утром пришла убирать и заметила, что пепельницы нет. Подумала, что он забрал её с собой, но зачем бы он её брал?

Люка кивнул, не отвечая. Он вышел из дома, сел в машину и поехал в комиссариат.

Кабинет Марека был залит жёлтым светом настольной лампы. Комиссар сидел за столом, глядя на дверь, когда Люка вошёл и положил на стол два пакета. Марек не встал. Он только посмотрел на пакеты, потом на Люка.

— Пепельница, — сказал Люка. — Латунная, тяжёлая. На дне кровь. И бечёвка — полуобгоревшая, но волокна сохранились. Я взял образец с пальто Леруа, когда оно ещё лежало в морге. Они идентичны.

Марек поднял пакет с пепельницей, повертел его в руках, глядя на тёмные пятна на дне. Он не стал открывать — достаточно было увидеть их через пластик. Он поставил пакет обратно на стол и взял второй, с бечёвкой. Разглядел оплавленные концы, потрогал через плёнку.

— Экономка сказала, что пепельница стояла в прихожей, — добавил Люка. — Исчезла в ночь убийства.

Марек откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и посмотрел в потолок, где тускло горела лампа. Он молчал с минуту, потом сказал, не поворачивая головы:

— Значит, он не просто столкнул его в воду. Он ударил его пепельницей, схватил за ноги и толкнул. А бечёвка — он, возможно, хотел привязать что-то, или она зацепилась за пальто, когда он тащил тело. Но главное — теперь у нас есть орудие, есть следы, и есть свидетель, который видел его в тот вечер.

Он повернулся к Люка и посмотрел на него с той же внимательной тяжестью, с которой смотрел на Флориана на вокзале.

— Флориан Веркрюйс уже здесь? — спросил он.

— Да, в камере предварительного заключения. Он ждёт.

Марек кивнул. Он встал из-за стола, накинул пальто, взял со стола пакеты и направился к двери.

— Идём, — сказал он. — Пора с ним поговорить. 

Они вышли в коридор, и Люка закрыл дверь. В комнате остался только запах табака и мокрой одежды, да на столе — пустая пепельница, которую Марек никогда не использовал, и зелёная лампа под абажуром, горевшая ровно и без мигания.

XI

Дождь всё ещё шёл. Он барабанил по цинковой крыше комиссариата ровно, без перерыва, как тиканье старых часов, и этот звук заполнял кабинет Марека, смешиваясь с запахом табака и мокрой бумаги. Зелёная лампа на столе горела ровно, отбрасывая круг света на дубовую столешницу, и в этом круге лежали два пакета — с пепельницей и с бечёвкой. Они казались почти невесомыми, но Марек знал, что они весят больше, чем любые слова.

Флориан Веркрюйс сидел на стуле перед столом. Он не был в наручниках — Марек не считал нужным. Флориан сидел прямо, сложив руки на коленях, и смотрел на пакеты. На нём всё ещё был тот же светлый плащ, но теперь он выглядел мятым, и воротник был опущен. Лицо его, обычно гладко выбритое и улыбчивое, казалось серым, и под глазами залегли тёмные тени. Он не двигался, только пальцы его слегка подрагивали, когда он сжимал их в кулаки и снова разжимал.

Марек сидел за столом, но не смотрел на Флориана. Он смотрел в окно, на Сену, которая текла мутная и серая за мокрым стеклом. Иногда по воде проплывала баржа, её огни расплывались в дождевой пелене. Он держал трубку в руке, но не зажёг её.

— Вы знаете, зачем я пригласил вас сюда, — сказал Марек негромко, не поворачивая головы.

Флориан молчал. Он смотрел на пакеты, на пепельницу, которая угадывалась сквозь мутный пластик. Он сглотнул, и кадык его дёрнулся.

— Вы нашли это в подвале, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, без выражения.

— Да.

— Я не знал, что она там. Я бросил её в мусоросжигатель, но думал, что она сгорит полностью. Она не сгорела.

Марек не ответил. Он только повернул трубку в пальцах, словно рассматривая её. Прошла минута. В кабинете было слышно только дыхание двух людей и стук дождя.

Флориан поднял голову и посмотрел на Марека. В его взгляде было что-то похожее на вопрос — но не на вопрос, а на попытку понять, сколько ему ещё осталось.

— Вы хотите, чтобы я рассказал, как это было, — сказал он, и голос его слегка дрогнул. — Хотите, чтобы я признался.

— Да, — сказал Марек спокойно. — Я хочу, чтобы вы сказали.

Флориан опустил взгляд на свои руки. Он провёл ладонью по плащу — там, где ткань была влажной от дождя, — и начал говорить, сначала тихо, потом чуть громче, но без повышения тона.

— Я ждал его у набережной. Я знал, что он пойдёт через бар «Ле Багно», как всегда. Я видел, как он вышел оттуда, как стоял у парапета с фляжкой. Он пил и смотрел на воду. Я подошёл к нему. Я думал, что смогу его переубедить.

— Переубедить в чём?

— В разводе. Он говорил мне, что уходит к этой женщине, что ему плевать на семью, на Берту, на меня. Он сказал, что я живу на его деньги, что я — дармоед, и что он не позволит мне больше ничего от него получить.

Флориан замолчал. Он провёл рукой по лицу — быстрым, раздражённым жестом, — и продолжил:

— Я не кричал. Я говорил ему, что он погубит всех. Что Берта не переживёт этого. Что я потеряю работу. Но он отмахнулся, как от мухи. Он сказал: «Ты ничего не понимаешь, Флориан. Ты никогда ничего не понимал». И тогда... тогда я не помню точно, как это произошло. Я увидел на скамейке рядом — там стояла пепельница, тяжёлая, латунная. Я схватил её. Я просто хотел, чтобы он замолчал.

— И вы ударили его, — сказал Марек, не оборачиваясь.

— Да. Я ударил его по затылку. Он не успел даже вскрикнуть. Он пошатнулся, но не упал. Я испугался, что он выживет. И тогда я толкнул его — сильно, обеими руками. Он перевалился через парапет и упал в воду.

Флориан замолчал, и в кабинете снова стало слышно только дыхание и дождь. Он смотрел перед собой, но не видел ничего — взгляд его ушёл внутрь.

— Вы понимали, что он мёртв? — спросил Марек.

— Да. Я видел, как он ушёл под воду. Я ждал секунду, потом повернулся и пошёл. Я пошёл быстро, но не бежал. Я вернулся домой, переоделся, сжёг плащ в камине. И пепельницу я тоже хотел сжечь, но она слишком тяжёлая, она не сгорела. Я бросил её в мусоросжигатель.

Он поднял глаза на Марека, и в них теперь была не злость, не страх, а усталость, почти как у человека, который закончил долгую дорогу.

— Вы арестуете меня? — спросил он.

Марек не ответил сразу. Он встал, подошёл к окну и постоял некоторое время, глядя на Сену. Баржа, которую он заметил раньше, уже скрылась за мостом, и вода снова была пустой, только струи дождя разбивались о поверхность. Он повернулся и посмотрел на Флориана.

— Да, — сказал он. — Я арестую вас за убийство Армана Леруа.

Он подошёл к столу, взял пакет с пепельницей и положил его в ящик стола. Потом сел на место, закурил трубку, и дым поплыл к потолку, смешиваясь с влажным воздухом. В кабинете стало тихо.

Через минуту он сказал:

— Завтра вы предстанете перед следователем. А сегодня вы останетесь здесь, в комиссариате. Люка проводит вас.

Люка, стоявший у двери, шагнул вперёд. Флориан поднялся со стула, и когда он встал, плащ его соскользнул с плеча, обнажая галстук, который был завязан криво. Он не поправил его. Он повернулся и пошёл за Люка, не оглядываясь. Когда дверь за ними закрылась, Марек остался один. Он долго сидел неподвижно, глядя на зелёный абажур, потом медленно повернулся к окну. Дождь всё ещё шёл. Сена текла мутная и серая, и на её поверхности мерцали огни, отражаясь в каждой капле.

XII

Дождь не прекращался. Он шёл уже четвёртый день подряд — мелкий, ровный, без порывов, и казалось, что небо над Парижем опустилось так низко, что его можно коснуться рукой. Марек вышел из комиссариата, не надев шляпы, и остановился на верхней ступени лестницы, ведущей к набережной Орфевр. Он поднял воротник пальто и постоял с минуту, глядя на мокрый асфальт, на котором отражались огни фонарей, — они расплывались в лужах, как акварельные пятна.

Внизу текла Сена. Она была той же, что и всегда: мутная, серая, с медленными водоворотами у опор моста. Но сейчас в ней было что-то другое — она казалась более плотной, более тёмной, словно приняла в себя всё, что произошло за эти дни, и переваривала это медленно, без спешки.

Марек спустился к парапету и опёрся о него локтями. Вода была в нескольких метрах внизу, и он смотрел на неё, не двигаясь. Мимо прошла баржа — тёмная, с единственным жёлтым огоньком на носу, — и её волны мягко ударили в каменную стену. Марек проследил взглядом за баржой, пока она не скрылась за мостом Сен-Мишель.

Он вынул из кармана трубку, но не зажёг. Он держал её в пальцах, перекатывая, и смотрел на реку. Потом его рука скользнула в другой карман — жилетный, тот самый, куда он положил никелированный ключ в первый день. Он нащупал его — маленький, холодный, с вырезанной бороздкой. Он вынул ключ и положил его на ладонь, раскрытую, как будто хотел взвесить. Ключ был лёгким, почти невесомым, но на ладони он лежал тяжело.

Он вспомнил ту мансарду на набережной Орлож. Окно с облупившейся рамой, за которым стояла Мари-Тереза. Она не вышла к нему, когда он пришёл в тот день. Она стояла в темноте, и он знал, что она смотрела. Теперь, когда всё кончилось, он не знал, что она будет делать. Вернётся ли в мастерскую, будет ли шить те же платья, смотреть на ту же Сену из того же окна. Или закроет ставни и уедет — куда-нибудь, где нет этой реки и этих воспоминаний.

Он сжал ключ в кулаке, потом разжал. Он поднёс его к глазам — бороздка была чёткой, аккуратной, как всё, что делал Арман Леруа. Этот ключ был сделан специально для неё, для этой двери. И теперь он никогда больше не откроет её.

Марек повернул ключ в пальцах и посмотрел на него снова. Он подумал о Сюзанне Леруа. Она сидела на том же диване, когда он пришёл сообщить ей о признании Флориана. Она не плакала, не задавала вопросов. Она только сказала: «Хорошо. Пусть всё закончится как можно скорее». И в этом «хорошо» было столько пустоты, что Марек почувствовал холод не от дождя, а от этих слов. Она жила в том доме пятнадцать лет, не зная о муже ничего. Или зная, но делая вид, что не знает. Теперь дом останется пустым, с сухими цветами и запахом воска, и она будет сидеть там, ждать, пока всё закончится.

Он подумал о Берте. Она осталась одна. Флориан в камере, отец на дне Сены, мать — каменная статуя. Берта стояла у того окна, когда Люка уходил, и смотрела сквозь запотевшее стекло на реку. Она не сказала ни слова, но он видел её лицо — оно было не испуганным, не злым, а просто опустошённым, как у человека, который вдруг понял, что жизнь, которую он строил, была иллюзией, и теперь иллюзия разбилась, а настоящей жизни не осталось.

Марек положил ключ обратно в жилетный карман. Он зажёг трубку — спичка вспыхнула на мгновение, осветив его лицо, и погасла в дождевой влаге. Он выпустил струю дыма, и она смешалась с туманом, который поднимался от реки.

Он пошёл вдоль парапета, не торопясь. Шаги его были ровными, тяжёлыми — он не мог ходить иначе. По левую руку текла Сена, по правую — дома с тёмными окнами, в которых изредка горел свет. Дождь всё так же моросил, оседая на пальто, на воротнике, на волосах. Он не чувствовал этого. Он чувствовал только ключ в кармане — маленький, холодный, как напоминание о том, что некоторые двери не открываются никогда, даже если у тебя есть ключ.

Он дошёл до моста Сен-Мишель и остановился. Под мостом вода была чёрной, и только фонари отражались в ней редкими золотыми точками. Он постоял там минуту, глядя вниз, потом повернулся и пошёл дальше, в сторону улицы Сент-Андре-дез-Ар, к своему пустому кабинету и к бистро «Дофин», где его ждали сосиски и пиво. Он знал, что завтра утром он снова придёт на работу, снова сядет за стол, снова будет смотреть на Сену. Но сегодня — сегодня он шёл по набережной под дождём, и в кармане у него лежал ключ, который больше никого не откроет.