Осколки и клей

Антон пошевелился — еле заметно, будто даже движение давалось с трудом. Арсений, который не сводил с него глаз, замер, а потом наклонился ближе.

— Антон? Ты слышишь меня?

Веки дрогнули, приоткрылись. Взгляд был мутным, растерянным, будто Антон никак не мог зацепиться за реальность.

— Где я… — прохрипел он и тут же поморщился — горло пересохло, слова царапали.

Арсений тут же схватил стакан с водой, помог приподнять голову, поднёс трубочку.

— Ты в больнице. У тебя сотрясение, ты был в коме. Но ты очнулся. Ты очнулся, слышишь? Всё хорошо.

Антон сделал несколько глотков, медленно моргнул, как будто заново учился видеть мир. И вдруг его взгляд стал острее, в нём проступила тревога.

— Стас… Он приходил?

Арсений хотел было сказать «нет», но не стал врать. Кивнул.

— Он был тут. Переживал. Я сейчас ему позвоню, он обрадуется.

И он действительно позвонил. Голос Стаса на том конце провода сорвался на крик:

— Очнулся?! Да ты что! Я сейчас приеду!

Но Арсений, стараясь говорить спокойно, удержал его:

— Не надо прямо сейчас. Ему нельзя волноваться. Да и врачи говорят — ему нужен покой, сотрясение серьёзное. Пусть хотя бы день полежит, придёт в себя.

Стас фыркнул так, что было слышно через трубку:

— Да какой покой? У него срок — его в детдом надо везти, там учёт, там правила. Если не привезём вовремя, будут проблемы. Вези его. Или я сам приеду и заберу.

Арсений стиснул телефон, чувствуя, как внутри всё закипает.

— У него сотрясение мозга, Стас. Он только что из комы вышел. Ты вообще слышишь, что я говорю?

— Я слышу. Но правила есть правила. Ты не знаешь, как это устроено. Если он не появится, его объявят в самоволке, а это уже статья. Так что вези. Или я сам его заберу.

Арсений хотел бросить трубку, но сдержался. Он вернулся к кровати, стараясь не выдать, как сильно его трясёт от злости и бессилия. Антон смотрел на него, и в его глазах читалось всё: страх, усталость и тихое «я знаю, как это будет».

— Не надо, — тихо, но твёрдо сказал Антон, когда Арсений подошёл. — Не спорьте с ним из‑за меня. Я знаю, как это работает. Если не вернусь — будет хуже.

— Но ты не можешь сейчас…

— Могу. Я встану. Я дойду. Только дайте мне минуту.

На следующий день Стас приехал ровно в десять. В коридоре он держался уверенно, будто делал самое обычное дело. Медсестра пыталась возражать, говорила про выписку, про рекомендации врача, но Стас только кивал, не слушая, и помогал Антону надеть куртку.

Арсений шёл рядом, стискивая кулаки, и ловил каждый неуверенный шаг Антона.

— Тебе нельзя сейчас… — снова начал он, но Антон только качнул головой.

— Всё нормально. Правда.

В машине было тихо. Стас включил радио, будто хотел заполнить тишину, но даже музыка звучала неестественно громко. Антон смотрел в окно, на мелькающие дома, на людей, спешащих по своим делам, и казался таким маленьким и хрупким на этом заднем сиденье.

Когда машина остановилась у знакомых серых стен детдома, Антон медленно вышел. Постоял, глядя на вход, будто пытался собрать силы, чтобы сделать этот последний шаг.

Арсений выскочил из машины следом.

— Подожди. Давай я хотя бы с тобой зайду. Скажу им, что тебе нужен покой, что ты только из больницы…

Антон наконец повернулся к нему, и в его улыбке было столько усталости, что у Арсения защемило сердце.

— Не надо. Ты и так слишком много сделал. Я справлюсь.

Он шагнул вперёд, к двери, и на секунду задержался, будто хотел ещё что‑то сказать. Но только кивнул и скрылся за тяжёлой дверью.

Арсений остался стоять у ворот, чувствуя, как холодный ветер пробирается под куртку, и смотрел, как закрываются за Антоном эти тяжёлые, чужие двери.

Стас хлопнул его по плечу, будто хотел подбодрить:

— Ну, всё. Порядок. Теперь он на месте.

Но для Арсения «порядок» сейчас звучал как самое горькое слово на свете.