Ожоги

Утро началось с тишины и боли. Первое Алиса ещё могла вынести. Второе стало привычкой.

Она проснулась в шесть пятнадцать - на десять минут раньше будильника, как всегда в последние дни. Денис спал рядом, раскинувшись на своей половине кровати, и его дыхание было ровным, спокойным, почти мирным. Глядя на него спящего, никто бы не поверил. Никто бы не догадался, на что способны эти руки, сейчас безвольно лежащие поверх одеяла. Алиса смотрела на них и думала о том, что у страха есть запах. Он пахнет одеколоном Дениса, смешанным с металлическим привкусом крови во рту.

Она встала бесшумно - ещё один навык, отточенный до автоматизма, - и босиком прошла в ванную. Закрыла дверь на щеколду. Только здесь, в этом тесном пространстве среди кафеля и труб, она могла дышать полной грудью.

Щёлкнул выключатель. Вспыхнул холодный свет.

И она увидела, что вчерашний синяк расцвёл за ночь.

Алиса смотрела на себя в зеркало ванной и считала оттенки. Тёмно-фиолетовый у скулы переходил в сизый к виску, а ближе к уголку глаза расползался желтоватой дряблой плёнкой - так бывает, когда ушиб старый, но сверху лёг новый. Она потрогала кожу пальцем. Осторожно, едва касаясь. Боль была тупая, глубинная, словно кто-то вбил ей в кость гвоздь и забыл вытащить.

Три дня. Три дня назад Денис ударил её в лицо. Не в живот, не по рёбрам - в лицо. Впервые за полтора года он перешёл эту черту. Раньше он был аккуратнее. Синяки на теле, на бёдрах, на предплечьях, где хватка его пальцев оставляла чёрные пятна - их можно было спрятать под одеждой. Но в тот вечер он сорвался. И теперь ей приходилось иметь дело с последствиями.

Вода в кране шумела. Алиса выкрутила кран до упора, подставила ладони под ледяную струю и плеснула в лицо. Острая вспышка боли заставила её зашипеть сквозь зубы. Она оперлась руками о раковину и стояла так несколько секунд, глядя в сливное отверстие, где исчезала вода - кругами, неумолимо.

- Алис, ты там уснула?

Голос Дениса из-за двери. Тёплый, ленивый, с хрипотцой - голос человека, который только что проснулся и ещё не решил, в каком он настроении. Она знала этот голос. Она знала все его голоса. Этот был безопасным. Пока.

- Сейчас, - ответила она и выпрямилась.

Быстро, натренированными движениями, она потянулась за тональным кремом. Это стало её утренним ритуалом - ритуалом, которого не должно было быть. Тональник. Корректор. Пудра. Три слоя маскировки, которые превращали её лицо в холст, а её саму в художницу, рисующую ложь. Она работала кисточкой медленно, без суеты, задерживая дыхание на особо болезненных участках. У скулы кожа была разбита, корректор ложился неровно. Алиса растушевала границу пальцем, потом провела по волосам расчёской и уложила прядь так, чтобы тень падала на левую сторону лица.

Из зеркала на неё смотрела девушка с бледным, осунувшимся лицом и тёмными глазами, в которых застыло что-то собачье - застарелое, привычное ожидание удара. Она ненавидела это выражение. Она ненавидела эту девушку. Она ненавидела то, что делала каждое утро, но остановиться не могла. Остановиться означало бы признать, что это происходит на самом деле.

Она вышла из ванной.

Денис сидел на кухне их съёмной квартиры - однушки на шестнадцатом этаже, с панорамным окном и видом на серую Москву-реку. Квартира была его. Он настоял, чтобы она переехала к нему через полгода после начала отношений. Тогда это казалось романтичным жестом собственника, да, но Алисе нравилось, когда её хотели целиком. Теперь она понимала, что это был не жест. Это была клетка.

Он пил кофе из большой чёрной кружки, просматривал что-то в телефоне. Без футболки. По его торсу, загорелому и рельефному, змеилась татуировка - дракон, хватающий себя за хвост. Гонщики любили символы вечного возвращения. Денис поднял голову, окинул её взглядом - оценивающим, хозяйским.

- Нормально выглядишь, - сказал он. - Я думал, хуже будет.

Алиса ничего не ответила. Подошла к кофе-машине, нажала кнопку. Аппарат загудел, выплёвывая в чашку чёрную маслянистую жидкость. Она смотрела, как наполняется чашка, и считала про себя до десяти. Старая техника из подростковой терапии - считать, когда хочется закричать. До десяти. Потом до двадцати. Потом до ста.

- Ты сегодня в универ? - спросил Денис, не отрываясь от телефона.

- Да. У нас семинар по гражданскому праву, пропускать нельзя.

- Хорошо. Вечером у меня гонка. В Люберцах, промзона. Артём будет.

Имя брата он произнёс с особым удовольствием - растянул, смакуя. Ар-тём. Их противостояние на треке длилось уже второй сезон и переросло в нечто большее, чем спортивное соперничество. Это была война. Подпольные уличные гонки, официальные этапы RSBK - везде, где они пересекались, летели искры. В прошлом месяце на этапе в Нижнем они сошлись в последнем повороте так, что оба вылетели в гравий. Судьи признали гоночный инцидент, но Денис был уверен, что Артём подрезал его намеренно. Артём был уверен в том же самом насчёт Дениса.

Алиса была между ними - между братом и парнем, между молотом и наковальней.

- Я приеду, - сказала она.

- Конечно, приедешь. - Денис встал, подошёл к ней сзади и положил руки на плечи. Ладони у него были горячие и тяжёлые. Пальцы сжались чуть сильнее, чем следовало бы. - Ты ведь хочешь на это посмотреть?

Она кивнула. Денис наклонился и поцеловал её в макушку - нежность, смешанная с угрозой.

- Умница. Ладно, я в зал. Вернусь к пяти. Не опаздывай.

Он отпустил её плечи, взял ключи от мотоцикла и вышел. Входная дверь хлопнула. Алиса осталась стоять у кухонного стола, сжимая чашку с кофе обеими руками и чувствуя, как дрожат колени. Она ненавидела эту дрожь. Она ненавидела себя за то, что каждый раз, когда он уходил, её первым чувством было не горе, не гнев, не боль - а облегчение. Грязное, липкое, унизительное облегчение.

До семинара оставалось два часа. Она допила кофе, проверила зеркало в прихожей - тональник держал, синяк был почти незаметен в полумраке - и вышла из квартиры.