Кофе без права на капитуляцию

POV: Кира

Я не спала.

Точнее, лежала на диване, укрытая отельным одеялом, и делала вид, что сплю. Очень убедительно делала. Даже глаза закрыла. Но мозг, предатель, работал как ночной отдел технической поддержки: без перерыва, без выходных, с тревожной музыкой на фоне.

За стеной спальни двигался Рос.

Ничего особенного. Шаги. Шорох воды в ванной. Щелчок выключателя. Обычные звуки человека, который тоже готовится спать.

Проблема была в том, что это был Ростислав Вересов.

Мой босс.

Мужчина, который сказал, что я важнее вида на Исаакий.

И теперь находился за одной дверью от меня.

— Кира Сергеевна, — прошептала я сама себе, — вы взрослый человек. Возьмите себя в руки.

Руки брать себя отказались. Сердце тоже. Всё внутри вело себя как школьники на последнем уроке перед каникулами.

Я встала и пошла за водой.

В гостиной было темно, только у окна горел мягкий свет торшера. Дождь всё ещё стучал по стеклу. Город за окном расплылся в жёлтых и серых пятнах.

Рос сидел в кресле у окна.

Без пиджака. В тёмной футболке. С телефоном в руке, но экран был погашен.

— Вы тоже не спите, — сказала я.

— Очевидно.

— Можно было соврать для приличия.

— Я берегу лимит лжи на переговоры.

Я взяла стакан воды и села на край дивана.

— Думаете?

— Да.

— Опасное занятие ночью.

— Согласен.

Мы молчали.

Иногда молчание бывает неловким. Это было другим. Плотным, осторожным. Как будто мы оба стояли у края разговора, в который нельзя входить случайно.

На экране телевизора, без звука, шёл старый советский фильм. Я заметила знакомые лица, чёрно-белые кадры, мягкий свет.

— Вы смотрите старое кино? — спросила я.

Рос посмотрел на экран.

— Иногда.

— Неожиданно.

— Почему?

— Не знаю. Вы больше похожи на человека, который смотрит финансовые отчёты и записи переговоров, чтобы расслабиться.

— Это по четвергам.

Я улыбнулась.

На экране кто-то улыбался, кто-то говорил беззвучно, и в этом было что-то очень домашнее. Не отельное. Не деловое. Домашнее.

— Мама любила старые фильмы, — сказал Рос.

Я замерла.

Он не смотрел на меня. Говорил в окно, как будто так проще.

— Включала их по выходным. «Ирония судьбы», «Служебный роман», «Девчата», «Москва слезам не верит». Могла цитировать целыми кусками. Отец раздражался. Говорил, что это пустая трата времени.

— А она?

— Говорила: «Андрюша, не занудствуй, дай ребёнку узнать, что люди иногда живут не по плану».

Я невольно улыбнулась.

— Она звучит прекрасно.

— Она была прекрасной.

Тишина стала глубже.

— Когда она умерла, мне было семнадцать, — сказал Рос. — До этого отец был жёстким. После стал… окончательным.

— Окончательным?

— Да. Как решение суда. Учёба, спорт, английский, финансы, стажировки. Ни одной пустой минуты. Он считал, что если я буду занят, мне будет некогда развалиться.

— А вы?

— Не развалился.

Он сказал это спокойно. Но в этой фразе было столько усталости, что у меня сжалось горло.

— Это не всегда значит, что всё в порядке, — сказала я.

— Знаю. Сейчас.

Я смотрела на него. На мужчину, которого офис считал ледяным, отец — наследником, партнёры — силой, а я всё чаще видела человеком, который когда-то очень рано понял: если не держать всё под контролем, боль найдёт щель.

— Вы поэтому всё контролируете?

Он усмехнулся без веселья.

— Психолог из вас была бы жестокая.

— Я из семьи, где “как дела?” часто означало “что опять случилось?”. У нас бытовая диагностика.

Он впервые за вечер посмотрел на меня.

— Расскажете?

Я сделала глоток воды.

Вот теперь мой черёд стоять у края.

— Отец ушёл, когда мне было пятнадцать. Не драматично. Без скандала с чемоданами под дождём. Просто постепенно. Сначала задерживался, потом жил отдельно, потом стал приходить по праздникам. Обещал много. Делал… как получалось. То есть редко.

Рос молчал.

— Он не плохой, — сказала я. — Просто ненадёжный. А это иногда хуже. Плохого человека можно вычеркнуть. Ненадёжного всё время ждёшь, а потом злишься на себя, что ждала.

— Поэтому вы всё делаете сами.

— Да. Если ни на кого не рассчитывать, никто не подведёт. Удобная схема. Нервная, зато рабочая.

— Рабочая ли?

Я усмехнулась.

— Уже задаёте вопросы как человек, который ел сырники против воли.

— Это был важный этап развития.

— Почти духовная практика.

Он улыбнулся. Потом снова стал серьёзным.

— Кира, я не хочу быть человеком, на которого вы не можете рассчитывать.

Слова ударили тихо. Не громко, не драматично. Но так точно, что я не сразу смогла ответить.

— Я не умею быстро, — сказала наконец.

— Что?

— Рассчитывать. Доверять. Верить, что человек останется, если у него есть возможность уйти.

— Я тоже не умею быстро.

— Что?

— Не контролировать.

Мы посмотрели друг на друга и вдруг оба улыбнулись.

Два инвалида эмоционального труда, как сказала бы Соня, сидели в петербургском люксе ночью и честно признавали, что инструкции к взрослой жизни им не выдали.

На экране беззвучно шёл «Служебный роман».

Я кивнула на телевизор.

— Символично.

— Слишком.

— У вас, надеюсь, нет планов превращаться в Мымру?

— Боюсь, офис уже считает, что поздно.

Я рассмеялась.

Рос встал, подошёл к дивану и остановился рядом. Не слишком близко. Ровно настолько, чтобы я могла отступить, если захочу.

Я не хотела.

— Вы замёрзли, — сказал он.

— Это Петербург. Тут все немного замёрзли, даже памятники.

Он взял плед с кресла и накинул мне на плечи. Его пальцы случайно коснулись моей шеи.

Случайно.

Конечно.

Мы оба замерли.

Он стоял рядом, я сидела, подняв голову. Между нами было совсем немного воздуха. И очень много всего невысказанного.

— Кира, — сказал он тихо.

— Если вы сейчас скажете что-то разумное, я обижусь.

— Тогда промолчу.

Он наклонился.

Медленно.

Так, что у меня было время отступить.

Я не отступила.

Его дыхание коснулось моей щеки. Губы почти коснулись моих.

Почти.

И в этот момент в спальне зазвонил его телефон.

Мы оба закрыли глаза.

— Я убью его, — сказала я.

— Телефон?

— Всех. Начну с телефона.

Рос тихо рассмеялся. Отступил, но не сразу. Провёл большим пальцем по моей ладони и только потом ушёл отвечать.

Я осталась на диване, завернутая в плед, с сердцем, которое вело себя как участник самодеятельности: громко, нестройно и без разрешения.

На экране кто-то беззвучно говорил о служебном романе.

— Да-да, — пробормотала я телевизору. — Очень смешно.

Петербург за окном продолжал дождить, как ни в чём не бывало.

А я поняла: почти-поцелуй иногда опаснее настоящего.

Потому что настоящий хотя бы уже случился.

А почти — остаётся с тобой и требует продолжения банкета.

Как вам глава? Делитесь впечатлениями в комментариях! И не забывайте нажимать на звездочку ⭐ — ваша поддержка очень вдохновляет писать дальше!