Лив, Несущая Смерть. Книга 1. Чума на холме

К вечеру туман снова опустился на Грюнвальд, хотя за весь день так и не рассеялся до конца. Он лишь ненадолго поднялся над крышами, позволив серому свету скользнуть по мокрым камням, а затем вернулся, гуще и тяжелее прежнего, заполнив улицы белёсой неподвижностью. Из окна таверны деревня казалась затонувшей: верхушки изгородей и колодезный ворот проступали из мглы отдельными чёрными островами, тогда как дома исчезали уже в нескольких шагах, оставляя после себя лишь тусклые пятна закрытых окон.

Холод проник в стены и оседал на древесине влажным налётом. Огонь в очаге давно угас, но Лив не разжигала его, довольствуясь одной свечой, поставленной в низком латунном подсвечнике; слабое пламя не согревало помещение, зато позволяло различать записи, найденные в монастырском реестре. На столе лежали кусок чёрной свечи, шнур с тремя узлами, пузырёк с бурой жидкостью, крошки свежего раствора и лист, на котором она мелом восстановила примерное расположение церкви, часовни, кладбища и домов, помеченных знаком.

Линии по-прежнему сходились возле колодца.

Лив провела ногтем от восточного склона к центру деревни, затем добавила ещё одну черту, соответствовавшую предполагаемому направлению подземного хода. Если расчёт был верен, катакомбы простирались гораздо дальше старого монастырского основания, охватывая почти весь холм. Таверна стояла над одним из боковых ответвлений, а дом бондаря — над другим, что объясняло скрежет под половицами и болезнь его дочери лучше, чем сырость или осенняя лихорадка.

Объяснение, впрочем, ещё не являлось доказательством. Земля под Грюнвальдом могла быть заражена древней скверной задолго до появления ордена, а монахи лишь воспользовались ею, не понимая до конца природы найденного места. Могло быть и наоборот: катакомбы оставались обыкновенной усыпальницей, пока люди Вечного Пламени не расширили ходы, не начертили знаки и не принесли туда то, что теперь скреблось под домами.

Лив не любила оба варианта.

Из конюшни донёсся негромкий стук копыта. Ворон не ржал и не бился, однако с наступлением темноты снова перестал притрагиваться к сену, поворачивая голову к земляному полу стойла. Несколько раз конь глубоко втягивал воздух, улавливая запах, недоступный даже обострённым чувствам Лив, после чего прижимал уши и долго смотрел на пустую стену.

Она поднялась, взяла свечу и прошла в конюшню. При её появлении Ворон повернул голову, но не шагнул навстречу, сохраняя внимание на тёмном углу, где между досками и фундаментом проступала влажная земля. Лив положила ладонь ему на шею, ощутила учащённый пульс и проследила за направлением его взгляда.

Под стеной ничего не было.

И всё же запах изменился. К обычной сырости, навозу и сену примешивалась слабая горечь ладана, хотя церковь находилась в другой части деревни и ветер дул с запада. Затем из глубины земли поднялся едва слышный скрежет, прошёл вдоль стены и оборвался под кормушкой.

Ворон дрогнул, но не отступил.

— Слышишь, — произнесла Лив.

Конь шевельнул ухом, словно ответ был очевиден.

Она задержалась рядом ещё на несколько мгновений, прислушиваясь к тишине после звука. Ни коготь, ни корень не пробили землю, однако Лив не сомневалась, что за ночь неизвестное приблизилось к поверхности. Скрежет уже не приходил из глубины холма; теперь источник находился сразу под фундаментом, терпеливо изучая толщину досок.

В дверь постучали.

Удар был негромким, но твёрдым: три раза с одинаковыми промежутками, без робкой поспешности, с которой жители обращались к охотнице. Лив сняла ладонь с шеи Ворона и вернулась в общий зал, оставив дверь конюшни открытой. Конь проводил её взглядом, после чего повернул уши к передней части таверны, не проявляя тревоги.

Стук повторился.

Лив погасила свечу пальцами. Темнота сомкнулась мгновенно, скрыв стол, лестницу и оконные рамы, однако её зрению хватало слабого серого света, проникавшего через туман. Она взяла клинок, бесшумно подошла к двери и остановилась сбоку, не заслоняя проём своим телом.

— Кто?

— Та, чей знак вы заметили у колодца.

Голос был тихим, с лёгкой хрипотцой, но не дрожал. Лив узнала целительницу, хотя слышала её лишь однажды — из-за стены дома бондаря, когда девушка успокаивала больного ребёнка. В отличие от Герхарда и отца Матиса, она не попыталась добавить к ответу имя святого, просьбу или объяснение, будто знала: за этой дверью лишние слова только усугубляют подозрение.

Лив приоткрыла створку.

Элиан стояла на пороге, закутанная в серый дорожный плащ. Мелкие капли тумана покрывали ткань серебристым налётом, светлые волосы были собраны в низкий пучок, но несколько льняных прядей выбились и прилипли к щекам. В одной руке она держала плетёную корзину, в другой — небольшую лампу, пламя которой почти погасло под мутным стеклом.

На шее целительницы висели три амулета. Один представлял собой простой деревянный круг, второй был вырезан из кости, третий скрывался под платьем и выдавал себя только тонкой металлической цепочкой. Ни чеснока, ни освящённого железа, ни красной нити против полукровок на ней не было.

Элиан посмотрела на клинок.

— Я пришла говорить.

Лив не отступила от двери.

— Говори.

— Не здесь.

В тумане за её спиной ничего не двигалось, но тишина улицы была слишком полной, чтобы считать её пустой. Закрытые дома могли слушать через ставни, а существа под землёй, вероятно, слышали гораздо лучше людей. Лив некоторое время изучала лицо женщины, пытаясь найти запах лжи, слишком быстрое дыхание или напряжение перед скрытым нападением, однако Элиан стояла спокойно, не опуская взгляда.

Ворон в конюшне тихо фыркнул.

Он не ударил копытом и не прижал уши.

Лив открыла дверь шире.

Элиан вошла, не задев серебряную проволоку, хотя та лежала почти у самого порога. Она заметила потемневшую соль, бурые пятна на металле и скользнула по ним внимательным взглядом, но ничего не спросила. Лив закрыла дверь, провернула ключ и вернула свечу на стол.

Пламя вспыхнуло не сразу. Оно дрогнуло на фитиле, окрасив лицо Элиан тёплым светом, который не рассеял усталости под глазами и не смягчил напряжения у губ. При ближайшем рассмотрении её черты были не столько мягкими, сколько спокойными: ровный нос, округлая линия подбородка, светлая кожа, на которой холод оставил бледные пятна, и серо-зелёные глаза с тонкими золотистыми крапинками вокруг зрачка.

Она выглядела моложе усталости, которую носила.

Лив указала на стул напротив.

Элиан сняла плащ, аккуратно сложила его на спинке и поставила корзину у ног. Под дорожной одеждой оказалось простое тёмное платье с узкими рукавами, запачканными у манжет настоем и угольной пылью. Когда она села, край ткани поднялся на предплечье, открыв знак в виде круга с вертикальной чертой.

— Это не монашеская метка, — сказала Лив.

Элиан посмотрела на свою руку.

— Уже нет.

— Не ответ.

— Ответ длиннее, чем вам понравится.

Лив положила клинок на стол так, чтобы рукоять оставалась под ладонью. Свеча отражалась в серебре узкой дрожащей полосой, разделявшей пространство между женщинами. Элиан заметила это, но не отодвинулась и не спрятала руку.

— Имя, — потребовала Лив.

— Элиан Вейр.

— Настоящее?

— Единственное, которое у меня осталось.

Лив ждала продолжения.

Целительница провела пальцами по краю стола, будто проверяла влажность дерева. На её руках были мелкие ожоги, следы травяных красителей и несколько старых рубцов, слишком ровных для случайных порезов. Один пересекал основание большого пальца, другой скрывался под знаком.

— Я выросла при монастыре святого Ардена, — сказала Элиан. — Он стоял к северу от Лютерана, на дороге, которой теперь почти не пользуются. Официально там принимали сирот и учили послушниц лечить бедных.

— А неофициально?

Элиан подняла глаза.

— Готовили людей для Вечного Пламени.

За стеной ветер коснулся вывески. Деревянный кабан один раз ударился о доски, и звук разошёлся по пустому помещению. Затем снова наступило молчание, в котором потрескивал только фитиль.

— Орден не единый, — продолжила она. — В нём есть проповедники, охотники, писцы, лекари и те, кого называют литейщиками. Большинство низших братьев верит, что очищает земли от вампиров, ведьм и мертвецов. Они не знают, куда отправляют тела и почему после некоторых облав исчезают не только нечистые, но и здоровые дети.

Лив не изменилась в лице, хотя пальцы на рукояти сжались сильнее.

— Ты знала?

— Не сразу.

Элиан смотрела на свечу, а не на охотницу. Свет проходил через её ресницы и оставлял на щеках тонкие тени, подчёркивая усталость. Руки лежали на столе спокойно, но большой палец раз за разом касался старого рубца у основания ладони.

— Настоятель был моим приёмным отцом, — сказала она. — Сестра Мара растила меня с четырёх лет. Они состояли в ордене, переписывали его книги, принимали странников, прятали посланников и долго убеждали себя, что служат защите людей.

— Пока?

— Пока в монастырь не начали привозить тех, кого нельзя было назвать больными.

Элиан замолчала.

Лив не подгоняла её. Некоторые признания следовало вытаскивать вопросами, другие разрушались от первого прикосновения и оставляли только ложь. Целительница продолжила сама, когда тишина перестала быть паузой и стала частью рассказа.

— Сначала взрослых, — произнесла она. — Осуждённых, нищих, людей без семьи. Потом сирот из других приютов. Их держали в нижних помещениях и говорили, что лечат от врождённой скверны.

Свеча издала слабый треск.

— Что с ними делали? — спросила Лив.

— Давали кровь мертвецов, отвары из заражённой земли, вытяжки из костного мозга ночных тварей. Резали знаки на коже и проверяли, сколько человеческого останется после того, как тело начнёт меняться. Большинство умирало, некоторые поднимались, а несколько продолжали жить достаточно долго, чтобы орден записал результаты.

Элиан говорила ровно, не повышая голоса и не пытаясь украсить ужас подробностями. Именно эта сдержанность делала рассказ тяжелее: события не становились легендой, не превращались в безумный бред, а оставались работой, выполненной по таблицам, часам и монастырским расписаниям. Кто-то приносил еду, менял бинты, записывал температуру и считал удары сердца, пока в верхней часовне шла вечерняя служба.

— Настоятель участвовал? — спросила Лив.

— Он хранил книги и открывал двери.

— Значит, участвовал.

Элиан выдержала её взгляд.

— Да.

В этом ответе не было попытки защитить мёртвого.

— Когда он понял, что дальше молчать нельзя, было поздно, — добавила она. — Они с Марой попытались вывести нескольких детей через старый ход. Кто-то донёс посланнику.

Лив не спросила, что произошло затем. Ответ читался в неподвижности пальцев Элиан, в слишком ровном голосе и в том, как она неосознанно повернула руку знаком внутрь, скрывая его от света. Люди, сумевшие бежать вместе, редко оставляли одного ребёнка носить их вину.

— Их убили, — сказала Элиан. — Мне удалось выбраться через водосток. Я слышала колокола, пока монастырь горел, хотя никто не звонил.

Пламя свечи наклонилось.

Снаружи не было ветра.

Лив посмотрела на окно, но туман за стеклом оставался неподвижным. В глубине таверны Ворон переступил с ноги на ногу, затем успокоился. Он слышал голос гостьи и не проявлял враждебности, что значило больше монастырских клятв.

— Знак, — напомнила Лив.

Элиан закатала рукав выше.

Круг и линия были нанесены не хной, как показалось у колодца. Тонкие тёмно-коричневые штрихи лежали под кожей и местами пересекались со старым шрамом. Внутри окружности находились едва различимые насечки, составлявшие сложный узор, отличный от символов у часовни.

— Это ключ, — сказала она. — И напоминание.

— К чему открывает?

— Не двери в обычном смысле. Знаки Вечного Пламени состоят из основы и дополнений. Круг обозначает сосуд или место опыта, линия — прохождение скверны, а внутренние руны говорят, что именно делают: удерживают, вызывают, смешивают, наблюдают.

Лив вспомнила опалённые символы на стенах развалин.

— Три узла?

Элиан посмотрела на шнур, лежавший среди улик.

— Третья стадия.

— Какая?

— Распространение.

Ответ прозвучал тише прежних.

За окном что-то скользнуло по стене. Не ветка и не ладонь, а длинный, медленный звук, словно мокрая ткань сползла по дереву. Лив не повернула головы, но заметила, что Элиан тоже услышала.

— Продолжай.

Целительница положила ладонь рядом со шнуром, не касаясь его.

— Орден считает мир больным. Не только из-за вампиров или мертвецов, а из-за самой способности плоти принимать скверну. Их высшие братья называют очищение переплавкой: разрушить слабое, соединить человеческое с нечеловеческим и получить существо, которое выдержит обе природы.

— Полукровку.

— Не рождённую. Созданную.

Лив почувствовала привкус железа во рту.

— Они уже пробовали.

— Много раз.

Элиан потянулась к корзине, вынула свёрнутый лист и положила его рядом с монастырским реестром. Бумага была потрёпанной, исписанной мелкими аккуратными строками и покрытой схемами. На ней изображалась сеть подземных ходов, соединявших три населённых пункта: Грюнвальд, Мёррен и Сент-Ремий.

Лив развернула карту полностью.

Линии тянулись под болотами, лесами и старыми монастырскими землями. Часть была нанесена чёрными чернилами, другая — коричневыми, более свежими; возле каждого поселения стоял знак круга с разными внутренними рунами. Грюнвальд был помечен тремя точками и короткой надписью, сделанной рукой Элиан.

— Откуда это?

— Из книг посланника, которого я преследовала до южной границы. Он сжёг убежище, но не проверил печь. Несколько страниц сохранились между камнями.

Лив наклонилась ближе.

— Ходы не могут быть такими длинными.

— Не все соединены напрямую. Есть подземные галереи, заброшенные шахты, монастырские подвалы и участки лесных дорог. Культ расширяет старые проходы там, где может скрыть работы.

— Зачем?

— Перемещать материалы, тела и заражённых, не пользуясь трактами.

Слово «материалы» осталось между ними, тяжёлое и холодное.

Лив провела пальцем по линии от Грюнвальда к Мёррену.

— Там уже началось?

— В Мёррене скот рождается мёртвым, а у детей появляется земля под ногтями. В Сент-Ремии вода в колодцах стала горькой, но священник запрещает людям уезжать, потому что считает это испытанием веры.

— Посланник был там?

— Его знак был.

Элиан указала на руну внутри круга. Она напоминала раскрытый глаз, перечёркнутый тремя короткими линиями. Тот же рисунок Лив видела на стене часовни, но не могла различить его назначение.

— Наблюдение за развитием, — пояснила целительница. — Так помечают места, где испытание уже идёт и вмешиваться нельзя без разрешения старшего.

— Грюнвальд — испытание.

— Полигон.

Слово прозвучало буднично, почти по-писцовому.

Лив снова посмотрела на собственную карту. Убийства, пропавший Рупрехт, больные дети, крыса без сердца, свежая кладка у часовни — всё это складывалось в систему, лишённую безумной случайности. Упыри не вырвались из старых могил; их выращивали, подкармливали и выпускали, проверяя скорость распространения.

— Что испытывают?

— Новый состав скверны. Он должен передаваться не только через укус, но и через воду, воздух в закрытых помещениях, почву. Культ хочет узнать, как быстро меняется заражённый и можно ли удерживать его подчинение после превращения.

— Подчинение кому?

Элиан посмотрела на неё.

— Гибриду.

В таверне стало ещё холоднее.

— Они пытаются создать существо, способное управлять упырями, — продолжила она. — Не просто охотника, а проводника скверны. Того, чья кровь будет одновременно привлекать нечисть и заставлять её повиноваться.

— Вампирская кровь.

— Её недостаточно. Чистокровные слишком быстро отвергают человеческие составы, смертные умирают. Им нужна кровь того, кто уже существует между двумя природами.

Элиан не произнесла имя.

Не требовалось.

Лив откинулась на спинку стула. За четыре столетия люди пытались убить её, изгнать, сжечь, освятить, использовать как доказательство чужого греха и несколько раз продать любителям редкостей. Мысль о том, что кто-то мог видеть в ней не чудовище и не охотницу, а сырьё, не вызывала страха; она ощущалась иначе — грязным прикосновением к коже, которое хотелось стереть вместе с рукой владельца.

— Они знают, что я здесь?

— Возможно.

— Ты привела их?

Элиан не отвела взгляда.

— Я шла по их следу. Вы приехали по письму старосты.

— Письмо могло быть приманкой.

— Могло.

Лив заметила, что дыхание целительницы стало чуть глубже, но не ускорилось. Она не отрицала вероятность и не пыталась убедить охотницу в собственной невиновности. Это выглядело разумнее оправданий.

— Кто посланник?

— Я не знаю имени.

— Лицо?

— Не видела.

— Тогда за чем ты шла?

Элиан коснулась руны на карте.

— За почерком.

Лив нахмурилась.

— Знаки отличаются, — пояснила она. — Каждый посланник добавляет собственную линию, чтобы отчёты можно было связать с исполнителем. Этот оставляет разрыв в верхней части круга и удваивает последнюю руну. Я видела такие метки в сожжённом монастыре, затем в Мёррене и здесь.

— Он в деревне?

— Или рядом.

— Монахи ушли.

— Трое, которых видели жители, могли быть проводниками. Посланники редко ходят в рясах и почти никогда не проповедуют сами.

Лив вспомнила Герхарда, отца Матиса, молчаливых крестьян, больных, вдов и закрытые ставни. Посланником мог оказаться любой взрослый человек, достаточно долго живший среди остальных, чтобы знать подземные входы и выбирать жертв. Он мог быть чужаком, старожилом или тем, кому жители доверяли ключи.

— Рупрехт узнал его, — сказала она.

— Возможно.

— Поэтому исчез.

Элиан кивнула.

Тишина между ними стала другой. Она больше не разделяла двух незнакомок, а окружала общий вопрос, на который пока не находилось ответа. Свеча оплывала, горячий воск стекал по боку и застывал на подсвечнике бледными наплывами.

— Ты сказала, что деревни соединены, — произнесла Лив. — Если уничтожить гнездо здесь, заражение уйдёт по ходам.

— Если не перекрыть их.

— Карта полная?

— Нет.

— Значит, не перекроем.

Элиан опустила глаза к рукам.

— Грюнвальд уже не спасти целиком.

Лив ждала.

— Скверна попала в воду, — продолжила целительница. — Я нашла чёрный осадок в мокроте больных и тот же запах в колодезной грязи. Она есть в подвалах, в почве под хлевами, возможно, в зерне.

— Людей можно вывести.

— Здоровых — да. Остальных придётся отделить и наблюдать.

— Сколько?

— Сейчас около трети деревни кашляет. У пятерых детей жар, трое ходили во сне. Две женщины потеряли чувствительность в пальцах, один старик перестал различать лица.

Лив посмотрела на карту.

— Даже если сжечь катакомбы?

— Огонь уничтожит гнездо, но не то, что уже проникло наверх. Через год вода станет непригодной. Через несколько лет здесь не останется здоровых жителей, если они не уйдут.

— Они не уйдут.

— Я знаю.

Земля, дом, могилы предков, зерно в амбаре — люди держались за эти вещи крепче жизни. Они соглашались терпеть голод, болезни и ночные шаги, лишь бы не стать чужаками в другой деревне. Герхард будет спорить до последнего, отец Матис объявит исход бегством от испытания, а жители поверят тому, кто позволит им остаться.

— Культ уже получил данные? — спросила Лив.

— Часть.

— Тогда зачем посланник ещё здесь?

— Испытание не завершено. Третья стадия требует проверить, насколько быстро заражённые начинают откликаться на зов из гнезда.

Лив вспомнила скрежет под полом.

— Они не пытаются выбраться.

— Нет.

Элиан посмотрела вниз.

— Их зовут.

В тот же миг под столом раздалось движение.

Три медленных царапания прошли по нижней стороне досок. Свеча дрогнула, пламя вытянулось в сторону пола, а из щели между половицами поднялся слабый запах глины и прогорклого воска. Элиан вздрогнула, но не отшатнулась и не подняла ноги.

Лив взяла клинок.

Скрежет повторился ближе к стулу целительницы. Затем под доской что-то постучало снизу, один раз, словно проверяя толщину дерева. Ворон в конюшне ударил копытом и коротко фыркнул, но не заржал.

— Давно? — спросила Элиан.

— С ночи.

— Оно стало ближе.

— Я заметила.

Лив не сводила взгляда с пола. Доска не прогибалась, гвозди оставались на месте, но на краю одной щели проступила бурая капля. Она медленно набухла, отражая свет свечи, затем втянулась обратно, не успев упасть.

— У нас одна ночь, — произнесла Элиан.

— Почему?

— Посланники уходят после третьего сигнала. Завтра до рассвета он передаст записи и двинется к следующему месту.

— Откуда знаешь?

— В прежних книгах был порядок испытаний. Три дня наблюдения, ночь распространения, затем отступление.

— Следующее место?

— Вероятно, Сент-Ремий.

— Там сотни людей.

— Поэтому я пришла.

Лив перевела взгляд на неё.

— Просить защиты?

— Предложить союз.

Ответ прозвучал без колебаний.

Элиан положила ладонь на карту, но не приблизила её к себе, оставляя лист между ними.

— Я умею читать знаки, знаю структуру ордена и могу определить, какие смеси они использовали. Вы умеете находить и убивать то, что они создали. Мне нужна защита в катакомбах, вам — проводник по их символам.

— Ты была в катакомбах?

— В других.

— И выжила.

— Не всегда благодаря себе.

Лив изучала её лицо. За предложением не скрывалось восхищение охотницей, желание приблизиться к редкому существу или привычная надежда переложить опасность на того, кого после можно будет изгнать. Элиан понимала, что предлагает, и знала цену.

— Если они ищут мою кровь, рядом со мной ты станешь приманкой, — сказала Лив.

— Без вас я всё равно пойду.

— Тогда умрёшь.

— Возможно.

— Плохой план.

На губах Элиан появилось едва заметное движение, не улыбка, а усталое признание очевидного.

— У меня не осталось хороших.

Эти слова могли бы прозвучать жалобой, но в её голосе не было просьбы о сочувствии. Лив знала подобную интонацию: так говорили те, кто давно перестал считать собственное спасение целью, но ещё не позволил себе умереть, пока работа не завершена. В этом целительница напоминала не жителей Грюнвальда, а саму охотницу сильнее, чем Лив хотелось признавать.

— Ты хочешь искупить вину родителей, — сказала она.

— И свою.

— Ты была ребёнком.

— Я молчала после побега.

— Чтобы выжить.

— Другие не выжили.

Лив не стала спорить. Вина редко подчинялась разуму, а чужие оправдания делали её только упрямее. Четыре века научили охотницу оставлять некоторые раны закрытыми, если человек всё ещё мог идти.

Элиан отвела взгляд и потёрла пальцами запястье со знаком. Руки снова дрожали, совсем немного, но теперь Лив видела, что холод был лишь частью причины. Целительница рассказала больше, чем собиралась хранить в себе, и каждое слово возвращало запах горящего монастыря, крики в коридорах и колокола без звонаря.

Лив встала.

Элиан напряглась, но не потянулась к амулетам.

Охотница подошла к очагу, сложила сухую лучину поверх углей и высекла искру. Пламя занялось медленно, разгорелось вдоль смолистого края и осветило помещение тёплым светом, который не смог вытеснить сырость, но изменил запах воздуха. К старому дереву и воску добавился можжевельник из раскрытой корзины Элиан.

— Чай? — спросила целительница.

Лив посмотрела на неё.

— У тебя есть вода без скверны?

— Есть.

Элиан достала из корзины небольшую флягу, завёрнутую в шерсть. Затем вынула мешочек с полынью, сушёными ягодами можжевельника и зверобоем, поставила на огонь закопчённый котелок и налила воду. Движения её были спокойными и точными: она отмерила травы пальцами, растёрла ягоды рукоятью ножа и дождалась, пока над водой поднимется лёгкий пар.

Лив наблюдала молча.

В присутствии другого человека таверна изменилась. Не стала безопаснее или теплее, но звуки обрели иной порядок: потрескивание дров, шорох трав, тихое дыхание Элиан, касание ножа о край котелка. Скрежет под полом продолжался, однако теперь он существовал не один, и от этого казался менее властным.

Элиан разлила напиток в две кружки. Горький запах полыни смешался с хвойной свежестью можжевельника, перебивая гниль, просачивавшуюся из щелей. Она поставила одну чашку перед Лив, не спрашивая, станет ли та пить.

Охотница поднесла кружку к губам и проверила запах.

— Яд подействует медленно, — заметила Элиан.

— Тогда успею убить тебя.

— Поэтому не добавляла.

Лив сделала глоток.

Настой был горьким, горячим и крепче, чем требовалось для обычного лекарства. Тепло прошло по горлу, но почти сразу исчезло, оставив чистый вкус трав. Элиан держала свою чашку обеими руками, позволяя пару касаться лица.

— Ты не носишь оберегов против меня, — сказала Лив.

Целительница посмотрела на амулеты.

— Один от лихорадки. Второй от кошмаров. Третий не работает.

— Тогда зачем носишь?

— Его дала Мара.

Она не стала показывать скрытый амулет.

Лив не спросила.

Несколько мгновений они сидели молча. За окном туман прижимался к стёклам, скрывая деревню, и лишь изредка в нём появлялся слабый огонёк, когда кто-то проходил от одного дома к другому с закрытым фонарём. Люди готовились к ночи, не зная, что их дома уже стояли над заражёнными ходами.

— Грюнвальд мёртв, — произнесла Лив.

Элиан опустила чашку.

— Ещё нет.

— Ты сама сказала, что землю не очистить.

— Деревня как место обречена. Люди — не все.

— Они откажутся уходить.

— Тогда придётся заставить.

— Герхард не позволит.

— Герхард боится больше остальных. Такие люди соглашаются последними и бегут первыми.

В её словах не было презрения. Только наблюдение.

Лив посмотрела на карту.

— Завтра ночью посланник уйдёт.

— До рассвета.

— Значит, искать надо сейчас.

— Да.

— Катакомбы без плана.

— Я знаю часть знаков. Они укажут, какие ходы открывали недавно.

— Ты останешься наверху.

Элиан подняла взгляд.

— Нет.

— Это не просьба.

— Тогда союз бессмысленен.

Лив медленно поставила кружку.

Целительница не отступила. Серо-зелёные глаза оставались спокойными, хотя пульс на шее ускорился. Она боялась охотницы, но не позволяла страху решать за себя.

— Внизу будут упыри, — сказала Лив. — Возможно, гибриды. Возможно, то, чего ты раньше не видела.

— Я видела достаточно.

— Так говорят перед смертью.

— Вы тоже.

Ворон тихо фыркнул в конюшне.

Уголок рта Лив дрогнул, но усмешка исчезла прежде, чем стала заметной.

— На рассвете осмотрим церковь и колодец, — сказала она. — Потом спустимся через часовню.

— Посланник может уйти раньше.

— Не уйдёт, пока опыт не завершён. Ты сама сказала.

Элиан кивнула.

— Значит, до рассвета.

— До рассвета.

Под полом раздался сильный удар.

Обе повернулись одновременно.

Доска возле очага приподнялась на толщину ногтя и снова легла на место. Из щели высыпалась земля, тёмная, влажная, пахнущая корнями и могильной сыростью. Ворон ударил копытом, но остался в стойле.

Лив поднялась, взяла меч и подошла к очагу. Элиан не бросилась к двери; она вынула из корзины короткий нож с костяной рукоятью и небольшой мешочек, от которого пахло зверобоем и железом. Это движение было слишком отработанным для деревенской знахарки.

— Ты останешься здесь, — сказала Лив.

— Подальше от досок?

— В таверне.

Элиан посмотрела на неё.

— Это приказ?

— Под полом кто-то скребётся. Ты услышишь его раньше, чем жители.

На несколько мгновений между ними повисло молчание.

— А вы? — спросила целительница.

— Я тоже останусь.

Элиан убрала нож, но мешочек оставила рядом.

— Хорошо.

Ответ был простым, однако Лив ощутила в нём больше доверия, чем заслуживала их короткая встреча. Возможно, это было не доверие, а усталость от одиночной дороги, от необходимости каждую ночь выбирать дом, где можно закрыть глаза, не опасаясь ножа или монастырского знака на двери. Лив слишком хорошо знала разницу и потому не стала называть её близостью.

Она проверила ставни, добавила соли к порогу и протянула вторую серебряную проволоку вдоль стены, под которой шёл скрежет. Элиан тем временем подложила дрова в очаг, убрала со стола карты и накрыла их промасленной тканью, чтобы случайная искра не уничтожила единственные сведения. Они двигались по помещению, не мешая друг другу, будто уже не первый раз готовили ночлег перед охотой.

Когда Лив вошла в конюшню, Ворон поднял голову. Она провела ладонью по его морде, проверила воду и оставила дверь в общий зал открытой. Конь посмотрел на Элиан, стоявшую у очага, втянул воздух и не проявил ни тревоги, ни неприязни.

Целительница заметила это.

— Он не любит людей?

— Он разбирается в них лучше меня.

— Тогда мне повезло.

— Пока.

Элиан снова едва заметно улыбнулась.

Позже она устроилась на лавке у очага, не снимая платья и сапог. Плащ служил ей одеялом, корзина стояла на полу под рукой, а нож лежал между складками ткани. Светлые волосы она распустила, чтобы они высохли, и льняные пряди рассыпались по плечам, удерживая тёплое отражение огня.

Лив села у двери.

Клинок лежал поперёк колен, ладонь покоилась на гарде. Отсюда она видела окно, порог, лестницу, часть конюшни и Элиан, которая ещё долго не закрывала глаз, слушая ветер, треск поленьев и движение под полом. Ни одна из них не пожелала другой спокойной ночи.

Скрежет возвращался несколько раз.

Теперь он не приближался. Что-то двигалось вдоль серебряной проволоки под стеной, останавливалось возле очага и снова уходило в глубину, словно огонь, соль или присутствие двух бодрствующих женщин нарушало его прежнюю уверенность. Каждый раз Ворон поднимал голову, а Элиан открывала глаза, но никто не говорил.

Ближе к полуночи целительница всё же заснула.

Её дыхание выровнялось, пальцы разжались на краю плаща, лицо утратило напряжение, которое не покидало его во время разговора. Во сне она выглядела моложе, хотя усталость и тогда оставалась под закрытыми веками тонкой тенью.

Лив наблюдала за ней дольше, чем требовалось для охраны.

В Элиан не было ничего, что следовало бы считать безопасным: монастырское прошлое, знак ордена, неполная карта, знания, которые могли оказаться приманкой. И всё же впервые за долгое время рядом находился человек, не пытавшийся ни поклоняться её силе, ни проклинать кровь, ни скрывать страх за молитвой.

Огонь в очаге осел.

За окном лежала деревня, уже приговорённая, но ещё не знавшая об этом. В домах спали люди, верившие, что следующая весна снова принесёт посевы, что дети вырастут, а дождь когда-нибудь вымоет гниль из земли. Под их постелями тянулись восстановленные ходы, в колодцах созревала скверна, а где-то среди них человек с руной посланника завершал записи.

Лив поправила клинок на коленях.

Под полом раздались три медленных царапания.

Она не пошевелилась.

На этот раз звук затих почти сразу, словно то, что скрывалось внизу, поняло: наверху больше никто не ждёт ночь в одиночестве.