Глава 1. Дорога на Грюнвальд
Дождь шёл четвёртые сутки, и земля уже перестала принимать воду. Она лежала под копытами чёрной, бесформенной массой, набухшей от прелых листьев, глины и лесной трухи. Колеи старого тракта раздались вширь, превратившись в две медленные реки, по которым ползли обломанные ветки и жёлтая пена. Вода стекала с откосов, сочилась из-под корней, бежала по камням тонкими мутными жилами. Казалось, сам холм понемногу растворялся, обнажая под размокшей почвой серые кости.
Лив ехала с раннего утра, хотя рассвет почти ничем не отличался от ночи. Небо лишь сделалось светлее на несколько оттенков, сохранив тяжёлый цвет остывшего железа. За деревьями не было видно солнца, и даже птицы молчали, укрывшись в дуплах и под нависшими пластами коры. Лес жил другими звуками: скрипом мокрых стволов, шорохом осыпавшейся земли, глухим стуком капель по листве. Иногда в глубине чащи трещала ветка, но ни зверь, ни человек не показывался среди тумана.
Ворон ступал осторожно, выбирая твёрдые места под слоем грязи. Его тяжёлые копыта уходили почти до путовых суставов, однако конь не оступался и не торопился, чувствуя дорогу лучше любого проводника. По густой чёрной гриве стекала вода. Круп был тёмным и блестящим, а бока поднимались ровно, без усталого надрыва, хотя подъём становился всё круче. В сером свете животное почти сливалось с лесными тенями; лишь мокрая сбруя поскрипывала при каждом шаге, да железные удила изредка звякали, когда Ворон встряхивал головой.
Лив не подгоняла его. За четыре столетия она усвоила простую истину: торопливость убивает чаще, чем чудовище. Особенно на незнакомой дороге, особенно осенью, особенно там, где лес слишком тих.
Плащ-накидка отяжелел от воды и хлестал её по сапогам, когда ветер прорывался между стволами. Грубая шерсть пахла овечьим жиром, дымом старых костров и сыростью. Под плащом кожаная куртка ещё сохраняла немного тепла, хотя в плечах уже начала тянуть неприятная ломота. Лив не чувствовала холода так, как его чувствовали люди. Он не заставлял её зубы стучать и не лишал пальцы подвижности, но сырость проникала глубже, оседая в суставах тупой тяжестью. Перед каждым новым ливнем ныл старый шрам на левом предплечье. Сейчас боль тянулась от запястья до локтя, ровная и упрямая.
Она поправила широкополую шляпу. Вода барабанила по потемневшей коже, собиралась по краям и падала крупными каплями на плечи. Из-под тульи выбились пепельно-белые пряди, прилипшие к вискам и скулам. Остальные волосы были стянуты в низкий хвост, но дождь уже распустил его, и длинные пряди липли к воротнику, цеплялись за ремни и ножны.
На правом бедре лежал серебряный клинок. Почерневшая гарда выглядывала из-под складок плаща, рукоять была обмотана тёмной кожей, отполированной ладонью. Ножны давно утратили первоначальный цвет, покрылись царапинами и выбоинами, а на металлическом устье темнели следы от пальцев. Лив несколько раз проверяла меч за утро, хотя прекрасно знала, что ремень застёгнут, клинок не заело влагой, а рукоять находится на привычном расстоянии от ладони.
Она доверяла привычке больше, чем молитвам. Слова менялись вместе с теми, кто их произносил, тогда как рука всегда находила рукоять на прежнем месте.
Слева от тракта туман лежал плотнее. Он заполнял низину, скрывая болото, но запах выдавал его: стоячая вода, гнилая осока, торф и медленный распад. Между белёсыми клубами проступали чёрные стволы ольхи. Их корни уходили в жижу, переплетаясь над поверхностью, и издали напоминали узловатые пальцы. На одном из них висел обрывок ткани. Он намок, потемнел и колыхался под ветром, хотя рядом не было ни тропы, ни жилья.
Ворон остановился.
Его уши повернулись к болоту, ноздри раздулись. Конь не заржал и не отступил, однако мышцы под седлом напряглись. Лив положила ладонь ему на шею. Под кожей бился ровный, сильный пульс.
— Вижу, — произнесла она.
Её голос прозвучал низко и хрипло после долгого молчания. Ворон шевельнул ухом, не сводя взгляда с тумана.
Лив всмотрелась в низину. Алая кайма по краю радужек стала заметнее, и серый мир обрёл резкость, недоступную человеческому глазу. Она различила следы на размокшем склоне: две глубокие борозды, уходившие в камыши, словно кто-то волок по земле тяжёлый мешок. Рядом отпечатались голые ступни. Пальцы были слишком длинными, пятка узкой, а глубина следа говорила о существе легче взрослого мужчины.
Следы оказались старыми. Дождь смыл края, наполнил углубления водой и принёс сверху опавшую листву. Их оставили не сегодня и, вероятно, не вчера.
Лив сняла руку с шеи коня.
— Не наше.
Ворон двинулся дальше, хотя ещё несколько шагов держал голову повёрнутой к болоту.
Не наше. Эти слова она произносила чаще, чем людские имена. На дорогах всегда находилось что-нибудь мёртвое, полумёртвое или достаточно голодное, чтобы потерять осторожность. Волколак, забредший к пастбищам. Лесная падальница, рывшаяся в могилах. Речной утопец, цеплявшийся за днища паромов. Не всякая нечисть стоила остановки, и не за всякую платили.
Лив давно перестала убивать чудовищ из убеждения. Убеждения плохо защищали от дождя, не покупали овёс и не меняли подковы. Серебро стоило дорого, лечебные настойки — ещё дороже, а люди, просившие о помощи, охотно забывали о договоре, когда опасность проходила. Каждый заказ следовало оценивать трезво: сколько дней пути, сколько тварей, сколько риска, сколько монет и какова вероятность, что наниматель попытается ударить в спину после работы.
В письме из Грюнвальда обещали тридцать серебряных денье. Сумма была подозрительно щедрой для деревни, о которой не знали даже сборщики дорожной пошлины. Половину, вероятно, собирали по дворам, продавая запасы зерна и зимний скот. Вторую половину обещал местный барон, если ещё не уехал в укреплённый замок, оставив крестьян разбираться с мертвецами.
Лив не рассчитывала получить всё. Достаточно было половины и свежих подков для Ворона.
Впереди дорога сделала поворот, огибая каменистый выступ. Лес расступился, и сквозь редкие стволы показался холм. На его вершине теснились тёмные крыши, придавленные низкими облаками. Дым из труб не поднимался вверх, а стлался над землёй, смешиваясь с туманом. Посреди деревни торчала колокольня — невысокая, грубо сложенная из серого камня. Крест на ней накренился, и один конец поперечины оказался ниже другого.
Грюнвальд.
Название было старым. Зелёный лес, хотя зелени вокруг почти не осталось. Лив видела лишь чёрные ветви, бурые склоны и поля, где под дождём гнили неубранные снопы. Деревня сидела на холме, окружённая топями с трёх сторон. С четвёртой к ней вёл тракт, по которому они поднимались. Удобное место для обороны от людей и отвратительное — для бегства от мертвецов.
Ворон снова замедлил шаг.
Лив посмотрела на деревню и почувствовала запах прежде, чем ветер донёс первый ясный порыв. Под дымом сырых дров, навозом и мокрой соломой скрывался иной дух — сладковатый, густой, знакомый до отвращения. Разложение. Не открытая могила и не павший скот. Гниль шла снизу, из почвы, смешиваясь с водой в канавах и подвалах.
Она провела большим пальцем по гарде.
— Приехали.
Конь тихо фыркнул.
Первый дом стоял за покосившейся изгородью. Дверь была заперта, ставни закрыты. На пороге лежала перевёрнутая деревянная миска, в которой скопилась дождевая вода. Когда Ворон поравнялся с окном, за узкой щелью мелькнуло бледное лицо. Ребёнок прижался лбом к ставне, но его тут же оттащили в глубину комнаты. Послышался испуганный шёпот, затем щель закрыли куском ткани.
Дальше было то же самое. Пустые дворы, брошенные телеги, привязанные под навесами козы. Куры прятались под крыльцами, собаки не лаяли, лишь пятились к стенам, поджимая хвосты. Из печных труб тянулся слабый дым, но на улице не встретилось ни одного человека.
Жители знали, кто приехал.
Лив не спрашивала, как быстро слухи успели её опередить. В деревнях вести распространялись быстрее чумы, особенно дурные. Наверняка посыльный описал её ещё до возвращения: белые волосы, бледное лицо, серебряный меч. Возможно, добавил клыки, когти и способность превращаться в дым. Люди любили украшать страх, придавая ему форму, которую можно было проклясть или осенить крестом.
Она проехала мимо колодца. Над ним висела связка чеснока, почерневшая от дождя. К вороту была прибита подкова, а на каменном ободе мелом начертали несколько крестов. Линии расплылись, белые потёки стекали к земле. Возле одного из домов лежал рассыпанный мак, смешанный с грязью. Старый способ остановить мертвеца: заставить его считать зёрна до рассвета. Иногда работал. Чаще давал семье несколько лишних мгновений, чтобы понять собственную ошибку.
На середине улицы из-под навеса амбара вышел мужчина. Он задержался на сухом месте, словно дождь за краем крыши был опаснее всадницы. Ему было около пятидесяти. Массивная грудь, широкий живот, короткая шея, лицо с отвисшими щеками. Его шерстяная безрукавка была застёгнута неверно, одна пола торчала выше другой. В руке он держал фонарь, хотя день ещё не кончился.
За его спиной стояли двое крестьян с вилами. Один был стар, второй едва вышел из подросткового возраста. Оба смотрели на Лив так, будто не могли решить, кого следует бояться сильнее — её или того, что скрывалось под холмом.
Ворон остановился в нескольких шагах от навеса. Лив не спешила спешиваться. С высоты седла мужчина казался ещё меньше, несмотря на грузную фигуру.
— Лив? — спросил он.
Она слегка наклонила голову.
Староста сглотнул. Его взгляд прошёлся по шляпе, белым прядям, лицу, затем опустился к серебряному клинку. На переносице у Лив проступали едва заметные веснушки, а у висков кожа отливала голубоватой бледностью. Дождь собрался в уголках тонких губ, там, где прятались два коротких шрама. При слабом свете фонаря алый ободок вокруг серых радужек выглядел особенно отчётливо.
Мужчина перекрестился. Сделал он это быстро, почти незаметно, будто надеялся, что жест останется без внимания.
Лив видела.
Она видела и то, как старик за его спиной сжал древко вил, и как юноша отвёл глаза, когда её взгляд коснулся его лица. Видела полоску соли у порога амбара. Соль насыпали недавно, она ещё не успела раствориться под ветром и брызгами.
Приглашать её под крышу не собирались.
— Я Герхард Коль, староста, — сказал мужчина. — Мы посылали человека в Ротенбург. Он сказал, что вы согласились.
— Где тела?
Староста растерялся. Он, вероятно, заготовил приветствие, объяснение и предупреждение, но Лив отняла у него возможность произнести всё по порядку.
— Последнее в церкви. Остальных похоронили.
— Когда?
— Троих — пять дней назад. Ещё двоих — после. Последнего нашли сегодня до рассвета.
— Похоронили где?
— На старом кладбище, за церковью.
Лив посмотрела на колокольню. За каменной оградой виднелись верхушки надгробий. Некоторые стояли криво, другие почти ушли в землю. Часть кладбища спускалась по обратному склону холма, где туман был гуще.
— Могилы проверяли?
— Запечатали. Отец Матис читал молитвы. Мы положили камни на крышки гробов.
— Это не ответ.
Герхард переступил с ноги на ногу. Вода стекала с края крыши рядом с его плечом, образуя прозрачную завесу.
— Нет, — выдавил он. — Не проверяли.
— Значит, вы не знаете, лежат ли они там.
Староста побледнел сильнее.
Лив спешилась. Сапоги с железными набойками погрузились в грязь, тяжёлый плащ осел вокруг неё мокрыми складками. Она провела ладонью по шее Ворона и сняла повод с его головы, чтобы тот мог свободнее повернуться. Конь не нуждался в привязи. Он остался на месте, глядя на мужчин спокойными тёмными глазами.
Герхард сделал шаг назад.
Движение было едва заметным, но Лив уловила его. Люди всегда отступали, когда она оказывалась с ними на одной земле. Пока она сидела в седле, её можно было считать далёкой угрозой. На расстоянии вытянутой руки они вспоминали, что перед ними полукровка, и начинали прислушиваться к её дыханию. Оно было слишком редким для человека, а порой грудь Лив подолгу оставалась неподвижной.
— Нам сказали, вы берётесь за подобные дела, — произнёс староста. — Что вам можно заплатить и вы… очистите место.
— Если можно очистить.
— А если нельзя?
Лив посмотрела на него.
— Тогда вы зря потратились на посыльного.
Юноша с вилами судорожно перекрестился. Старик рядом пробормотал ругательство или молитву.
Герхард потёр ладонью подбородок.
— Мы собрали деньги. Не все, но собрали. Остальное будет, когда дело закончится.
— Половина сейчас.
— Мы не договаривались…
— Договаривались.
Он открыл рот, закрыл его и бросил быстрый взгляд на мужчин позади. Те не собирались помогать. Даже вилы опустили.
— Хорошо, — сказал староста. — Но прежде… прежде я должен знать.
Лив ждала.
— Вы одна из них?
Слова прозвучали тише дождя, однако все под навесом их услышали. Старик замер. Юноша уставился в землю. В одном из соседних домов скрипнула ставня.
Лив медленно сняла перчатку с правой руки. Пальцы были длинными, сухими, ногти коротко обрезаны. Она положила ладонь на серебряную гарду. Металл не задымился, кожа не покрылась ожогом.
— Достаточно?
Герхард смотрел на её руку, не отрываясь.
— Говорят, некоторые из них не боятся серебра.
— Некоторые люди не боятся виселицы. Но это не значит, что верёвка им не навредит.
В уголке её рта дрогнула сухая усмешка. Тепла в ней не было, только усталость от вопроса, повторявшегося во всех землях на всех наречиях.
Староста вновь перекрестился, теперь открыто.
— Я не хотел оскорбить.
— Хотел. Но тебе нужна помощь.
Он опустил голову.
Лив надела перчатку и посмотрела вдоль пустой улицы. За ставнями следили десятки глаз. Страх пах резко: кислым потом, дымом, несвежей одеждой. Под ним ощущалось другое — недоверие, почти ненависть. Она знала этот запах. Он сопровождал её дольше, чем многие королевские династии.
Когда работа закончится, жители станут храбрее. Кто-нибудь предложит заплатить меньше. Кто-нибудь вспомнит о пропавшей курице или заболевшем ребёнке и решит, что виновата приезжая. Самые смелые вынесут факелы. Остальные будут смотреть из окон.
Она не обижалась. За долгие годы подобные встречи стали слишком привычными: сначала люди просили её о помощи, потом старались поскорее забыть, кому пришлось её оказать.
— Рассказывай, — сказала она. — С начала.
Герхард глубоко вдохнул, словно собирался нырнуть.
Первым пропал угольщик, живший у северной опушки. Его нашли возле болота, лицом вниз, с разодранным горлом. Сердца в груди не оказалось. После него погибла вдова мельника. Дверь её дома была заперта изнутри, окна закрыты, но тело лежало на полу среди опрокинутых стульев. Третьим стал пастух, заночевавший у стада. Четвёртого вытащили из колодца. Пятая жертва умерла в собственном сарае, и её сын до сих пор не говорил ни слова.
Последнего нашли у церковной стены.
— Возле освящённой земли? — уточнила Лив.
— Почти на ней. Голова лежала у самой ограды.
— Кровь?
— Много.
— На земле или на одежде?
Староста нахмурился, пытаясь вспомнить.
— На камнях. Дождь смыл.
— Следы борьбы?
— Всё истоптано. Люди сбежались.
Лив не изменилась в лице, но внутри поднялось привычное раздражение. Люди любили топтать следы, двигать тела и заливать раны святой водой, прежде чем позвать того, кто мог понять случившееся.
— Все погибшие были из деревни?
— Да.
— Родственники?
— Нет. То есть дальние, может быть. Здесь почти все кому-нибудь родня.
— Больные среди них были?
— Вдова кашляла. У пастуха нога гнила после раны. Остальные здоровые.
— Что пропало из домов?
— Ничего.
— Животные?
— Две козы, телёнок, собаки. Сначала думали, волки.
— Волки не запирают двери изнутри.
Герхард сжал губы.
— Мы знаем.
Нет, подумала Лив. Они ничего не знали, и именно поэтому всё ещё оставались живы. Незнание иногда спасало лучше осторожности: тварь, привыкшая к беззащитной добыче, становилась ленивой.
— Показывай церковь.
Староста оглянулся на Ворона.
— Для коня найдётся место в амбаре.
— Не здесь.
— Но дождь…
Лив взяла повод. Ворон шагнул рядом с ней.
— Он пойдёт со мной.
Герхард не стал спорить.
Они двинулись вверх по улице. Староста держался впереди, но всё время оглядывался, проверяя расстояние. Двое крестьян остались под навесом. Когда Лив прошла мимо, юноша прижался к стене, освобождая больше места, чем требовалось. Старик поднял вилы остриём вверх, будто отводил невидимую угрозу.
Вода текла между камнями, несла щепки, солому и куриный помёт. Возле домов стояли бочки, поставленные под стоки. Некоторые были уже полны, и ветер переливал воду через края. На дверях висели пучки зверобоя, полыни и рябины. Слишком много оберегов, слишком мало смысла. Лив заметила на одном косяке знак, вырезанный свежим ножом: круг, рассечённый вертикальной чертой. Не деревенская защита и не церковная печать.
Она остановилась.
Дом был маленьким, с низкой соломенной крышей. Под окном стояла корзина с чистыми тряпками, накрытая промасленной тканью. Изнутри слышался кашель — глубокий, влажный. Затем раздался женский голос, спокойный и тихий. Слов нельзя было разобрать.
— Кто там? — спросила Лив.
Герхард проследил за её взглядом.
— Семья бондаря. Младшая дочь слегла с жаром.
— Давно?
— Третий день.
— Кто лечит?
Староста помедлил.
— Есть тут одна целительница. Не местная. Пришла до дождей, сказала, что идёт на юг. Осталась, когда люди начали умирать. Помогает, чем может.
Лив посмотрела на вырезанный знак.
— Это её?
— Не знаю. Может, монахи оставили.
— Какие монахи?
Герхард заметно пожалел о сказанном.
— Потом расскажу.
— Сейчас.
Внутри дома снова закашляли. Голос женщины что-то произнёс, и кашель постепенно стих.
— Орден Вечного Пламени, — сказал староста. — Они были здесь с полмесяца. Трое. Проповедовали у колодца, говорили об очищении земель от скверны. Ночевали в церковном доме, потом ушли к восточному тракту.
— До первой смерти?
— За два дня.
Лив провела пальцем по прорезанному кругу. Края ещё не успели сгладиться от дождя, но в углублении скопилась тёмная грязь.
— Почему не сказал сразу?
— Я рассказываю по порядку.
— Нет. Ты выбираешь, что скрыть.
Герхард втянул голову в плечи.
— Они святые люди.
— Святые люди тоже умеют лгать.
Староста не ответил. Лив пошла дальше.
Церковь стояла на каменном основании, старом и неровном. Нижние блоки покрывал чёрный мох, между ними пробивалась трава. Здание не походило на величественные храмы городов; оно было тесным, тяжёлым, с узкими окнами и крышей из сланца. Дубовая дверь разбухла от влаги. Над входом висело распятие, потемневшее настолько, что лицо святого сливалось с деревом.
Ворон остановился у ступеней. Его уши прижались к голове.
Лив ощутила это мгновением позже.
Гниль.
Она исходила из-под церкви, просачивалась через щели между камнями и поднималась вместе с холодом. Запах был старше тела, лежавшего внутри. Он напоминал сырые склепы, расколотые гробы, землю, которую слишком часто тревожили.
Лив передала повод старосте.
Герхард отшатнулся.
— Он не укусит.
— Я не…
Ворон повернул к нему голову и оскалил крупные жёлтые зубы.
Староста замолчал.
— Не тяни, — сказала Лив коню.
Тот перестал скалиться, но приблизиться к себе не позволил. Герхард держал повод за самый конец, вытянув руку.
— Накинь его на столб у ступеней, — велела Лив. — Не привязывай туго.
Староста поспешно обмотал ремень вокруг потемневшей от дождя перекладины и почти сразу отдёрнул руки. Ворон остался стоять под навесом, следя за ним тяжёлым тёмным взглядом.
Лив первой вошла в церковь. Герхард последовал за ней, стараясь не оглядываться на коня.
В церкви горели шесть свечей. Их пламя дрожало от сквозняка, хотя окна были закрыты. Воздух пах воском, мокрым камнем, ладаном и смертью. На первых скамьях сидели две женщины. При появлении Лив они вскочили и поспешно отступили к дальней стене, прижимая к груди деревянные чётки.
У алтаря стоял священник. Невысокий, худой, с редкой сединой, прилипшей ко лбу. Его ряса была запачкана у колен, пальцы испачканы воском. Он держал раскрытый молитвенник, но, увидев Лив, захлопнул его.
— Отец Матис, — представил Герхард. — Это охотница.
Священник посмотрел на серебряный клинок, затем на лицо Лив. Его губы беззвучно задвигались. Молитва была короткой, предназначенной для защиты от ночных тварей.
— Тело, — сказала Лив.
Отец Матис указал на боковой придел.
Молодой мужчина лежал на каменных плитах между двумя подсвечниками. Его накрыли льняной простынёй, слишком чистой для крестьянского дома. У изголовья стояла чаша со святой водой. На ткани темнело влажное пятно там, где находилась грудь.
Лив сняла шляпу и положила её на скамью. Пепельные волосы рассыпались по плечам, тяжёлые от дождя. Она расстегнула плащ, чтобы тот не мешал, и опустилась на одно колено возле тела.
Запах усилился.
Покойник умер несколько часов назад, но разложение уже тронуло его. Кожа под простынёй источала сладковатый дух, присущий телам, пролежавшим в тепле два или три дня. В холодной церкви такое было невозможно без постороннего воздействия.
Лив откинула ткань.
Одна из женщин у стены тихо вскрикнула. Священник снова начал молиться.
Погибшему едва исполнилось двадцать. Тёмные волосы слиплись от крови, лицо застыло с приоткрытым ртом. На шее виднелись два глубоких прокола, окружённых рваными краями. Ниже кожа была исцарапана ногтями — жертва пыталась оттолкнуть нападавшего или вырвать его руки из горла.
Грудь провалилась с левой стороны.
Лив наклонилась ближе. Под кожей проступали сломанные рёбра. Несколько костей выгнулись наружу, но не прорвали плоть. Кровоподтёки шли от грудины к ключице. Она прижала два пальца к краю раны на шее, раздвинула ткани и осмотрела канал.
Отец Матис прервал молитву.
— Что вы делаете?
Лив не подняла головы.
— Смотрю.
— Тело освящено.
— Оно мёртвое.
Священник сжал молитвенник.
— Это был сын добрых людей.
— Теперь это мертвец.
Женщины у стены отвернулись. Отец Матис хотел возразить, но Герхард жестом остановил его.
Лив достала из кармана тонкий металлический зонд. Ввела его в один прокол, медленно продвинула вдоль раневого канала и почувствовала сопротивление у ключицы. Затем проверила второй.
Следы клыков были слишком широкими для вампира. Расстояние между проколами различалось, один входил глубже другого. Нападавший не умел кусать и не пил кровь правильно. Он рвал сосуды, захлёбывался, давил на грудь, пытаясь добраться до сердца.
Лив осмотрела пальцы погибшего. Под ногтями застряли чёрные волокна и сероватая плоть. Она поднесла руку к свече. Волокна оказались не тканью, а жёсткими волосами. Кожа пахла могильной землёй.
— Крысак, — сказала она.
Герхард не понял.
— Что?
— Молодой упырь. Недавно поднялся. Голодный, неумелый.
Священник осенил себя крестом.
— Но раны на шее…
— Он пытался пить кровь. Потом решил достать сердце через горло.
Староста побледнел.
— Через горло?
— Сломал ключицу, раздавил верхние рёбра, но не добрался. Видимо, его спугнули.
Лив провела ладонью над грудью, не касаясь кожи. Пальцы уловили слабое покалывание. Остаточная скверна держалась в тканях, въедалась в них, ускоряя распад.
— Вампир оставил бы два чистых прокола и почти не пролил бы крови. Старый упырь вскрыл бы грудь. Этот только учится.
— Учится? — повторил Герхард.
В его голосе было то особое неверие, которое появляется у людей, когда ужас оказывается не единичным событием, а началом закономерности.
Лив достала нож и надрезала кожу у грудины. Отец Матис задохнулся от возмущения. Из раны выступила густая тёмная жидкость с запахом болотного газа.
— Кровь свернулась слишком быстро, — сказала Лив. — Ткани уже портятся. Его укусили не только зубами. Скверна вошла в тело.
— Он поднимется? — спросил староста.
— Если оставить до ночи.
Одна из женщин заплакала.
Лив посмотрела на свечи. До заката оставалось несколько часов, хотя за серыми окнами уже сгущался сумрак.
— Его нужно сжечь.
— Нельзя, — сказал священник. — Семья хочет похоронить сына по обряду.
— Тогда семья похоронит его дважды.
Отец Матис прижал молитвенник к груди.
— Мы можем очистить тело святой водой.
— Можете облить его целой рекой. Он всё равно встанет.
— Господь…
— Господь не сломал ему рёбра.
В церкви стало тихо. Дождь стучал по сланцу, вода бежала по стёклам узких окон. Из-под пола донёсся едва слышный звук — будто в глубине камня осыпалась земля.
Ворон снаружи ударил копытом.
Лив повернула голову к двери.
Конь чувствовал то же, что и она.
— Под церковью есть склеп? — спросила она.
Отец Матис медлил.
— Старая усыпальница. Она закрыта много лет.
— Вход.
— За алтарём, но лестница обвалилась ещё при прошлом священнике.
— Катакомбы уходят под холм?
Священник посмотрел на старосту. Тот вытер лоб рукавом.
— Говорят, раньше здесь стоял монастырь. Ещё до войны. Подземные ходы соединяли церковь с часовней на восточном склоне.
— Часовня сохранилась?
— Одни стены.
Лив накрыла тело простынёй.
— Там гнездо.
Женщина у стены всхлипнула громче.
— Откуда вы знаете? — спросил Герхард.
— Один крысак не заражает землю на всём холме. И не взрослеет без падали. Под вами несколько мертвецов, возможно десятки. Они питаются в склепах и выходят через старые ходы.
— Десятки…
— Пока молодые. Иначе в деревне уже никого не осталось бы.
Слова не успокоили старосту.
Лив поднялась. Каменная плита под ногой была холодной даже сквозь подошву. Она оглядела придел, алтарь, основание стен. На сером камне возле колонны обнаружилась тонкая красноватая черта. Не кровь. Мел или минеральный порошок, смытый влажной тряпкой. Остался лишь изгиб, часть большого круга.
Тот же знак, что был вырезан на доме бондаря.
— Кто убирал здесь после монахов? — спросила она.
Отец Матис вздрогнул.
— При чём здесь братья ордена?
— Они были в церкви?
— Разумеется. Молились, служили вместе со мной.
— Где?
— У алтаря.
— Ночью?
Священник отвёл глаза.
— Они соблюдали бдение.
Лив подошла к колонне и провела пальцем по красной черте. Порошок прилип к перчатке. Она растёрла его между пальцами. Железная окалина, толчёный кирпич и что-то горькое, растительное.
— Они чертили круг?
— Знак очищения, — ответил отец Матис. — Брат Северин сказал, что земля осквернена давним грехом и нуждается в огне.
— Огонь разводили?
— Нет. Только читали молитвы.
— Какие?
Священник замолчал.
Он не знал.
Лив посмотрела на него. Страх в его глазах отличался от страха крестьян. Те боялись её природы, серебряного клинка, слухов о полукровке. Отец Матис боялся собственной ошибки.
— Вы пустили троих чужаков в закрытый склеп, — произнесла она.
— Они служат церкви.
— Какой?
— Орден признан в северных землях.
— Здесь не север.
Герхард шагнул к ним.
— Они сказали, что охотятся на вампиров.
— И ты решил, что это делает их честными?
Староста посмотрел на её лицо и тут же отвёл взгляд.
— Они ушли до смертей.
— Именно.
Лив направилась к выходу. У двери она надела шляпу и затянула ремень под подбородком. Священник окликнул её:
— Что будет с телом?
— Сожгите до заката. Пепел смешайте с солью и закопайте за пределами кладбища.
— Семья не согласится.
— Тогда привяжите его к плите и останьтесь рядом ночью.
Отец Матис стиснул челюсти.
— Вы говорите о нём, словно это уже не человек.
Лив задержалась на пороге.
— Человеком он был утром.
Снаружи дождь стал сильнее. Он ударил по шляпе плотной дробью, побежал по лицу. Ворон всё ещё стоял у ступеней, где Герхард оставил его перед входом в церковь. Повод был свободно накинут на потемневшую от влаги перекладину, но конь даже не пытался сдвинуться с места.
При появлении Лив он поднял голову и тихо фыркнул. Она сняла повод с перекладины, коротко погладила мокрую морду, и Ворон прикоснулся губами к её плечу, проверяя запах. Он не любил церкви и мёртвых, но терпел и то и другое ради неё.
За каменной оградой кладбища темнели свежие могилы. На двух уже просела земля. Вода собиралась в углублениях, превращая насыпи в жидкую грязь. Лив насчитала пять новых крестов.
Пять похороненных. Один труп в церкви. Шесть жертв, хотя староста говорил о шести смертях. Значит, всё сходилось.
Пока.
Герхард вышел следом, прикрывая голову капюшоном.
— Вы уверены насчёт гнезда?
— Нет.
Он оживился, услышав сомнение.
— Значит, может быть…
— Может быть хуже.
Надежда погасла.
Лив подошла к кладбищенской ограде. На мокром камне остались следы грязных ладоней, словно кто-то перелезал с внешней стороны. Нижние отпечатки были узкими, с длинными пальцами. Она осмотрела землю. Дождь почти всё уничтожил, но возле водостока сохранился глубокий след босой ступни.
Крысак приходил к церкви снизу. Выбрался из катакомб, нашёл жертву у стены и попытался утащить обратно. Его спугнул колокольный звон или ранний прохожий. Он ещё не привык к поверхности, двигался неуверенно и оставлял следы.
Молодой, но уже достаточно сильный, чтобы раздавить человеку грудь.
— Расскажи о монахах, — сказала Лив.
Герхард встал рядом, не приближаясь к ограде.
— Их было трое. Старший назывался братом Северином. Высокий, седой, с ожогом на лице. Второй почти не говорил. Третий был молодой и всё записывал в книгу. Они расспрашивали о старом монастыре.
— Что именно?
— Где находился вход, кто похоронен в склепах, сохранились ли подземные часовни. Мы не знали. Тогда они стали расспрашивать стариков.
— Кого именно?
— Марту Шульц и старого Рупрехта. Они помнят рассказы ещё своих дедов. Марта сейчас лежит с горячкой, а Рупрехт исчез три дня назад.
Лив повернулась к нему.
— Ты не сказал о пропавшем.
Герхард отвёл взгляд.
— Я не думал, что это связано. Он и раньше уходил в лес один. Иногда на день, иногда на два.
— Во время дождей?
— В последние годы у него мутился рассудок. Мог забыть дорогу.
— А мог вспомнить то, что искали монахи.
Староста ничего не ответил.
— Покажешь его дом.
Староста провёл ладонью по мокрой бороде.
— Сегодня?
— Сейчас.
— Уже темнеет.
— Я заметила.
Герхард оглянулся на церковь, затем на пустую улицу.
— Может, утром? Мы приготовим вам комнату. В старой таверне. Хозяин уехал к родне, но ключ оставил. Там есть очаг, еда, место для коня.
— Дом Рупрехта.
В её голосе не было угрозы, но староста понял, что спор окончен.
Они спустились по другой улице, более узкой. Здесь дома стояли вплотную друг к другу, крыши нависали над проходом, вода падала сплошными потоками. В одной канаве лежала дохлая крыса. Живот вспух, шерсть облезла клочьями. Лив остановилась, перевернула тушку носком сапога. На шее виднелся укус.
— Не трогайте животных, которых находите мёртвыми, — сказала она.
— Мы их сжигаем.
— Эту не сожгли.
Герхард посмотрел на крысу.
— Дождём принесло.
— Дождь не складывает лапы на груди.
Староста отступил. Передние лапки зверька действительно были скрещены. Кто-то положил тушку в канаву намеренно.
Лив вытащила из кармана щипцы. Скрещённые лапы и слишком ровный укус не походили на следы случайной смерти. Она подняла крысу за хвост, опустила в кожаный мешок и туго завязала горловину. Тушку следовало осмотреть позже, в сухом месте и при хорошем свете. Затем Лив вытерла щипцы о мокрую траву.
Дом Рупрехта стоял у края деревни, почти над обрывом. За ним начинался склон, заросший кустарником, а ниже лежало болото. Дверь оказалась распахнута. На косяке висела сломанная верёвка, которой прежде запирали ставни.
Внутри пахло плесенью, старой золой и козьей шерстью. На столе стояла деревянная кружка с засохшим осадком. Постель была смята, сундук раскрыт, но вещи лежали на месте. Ничто не указывало на поспешный отъезд. У очага валялся сапог, второй Лив нашла возле задней двери.
Рупрехт ушёл босиком.
Она осмотрела пол. Между досками скопилась грязь. Возле кровати виднелись царапины, образующие всё тот же круг с вертикальной чертой. Линии были неровными, выведенными дрожащей рукой.
— Он рисовал это до монахов? — спросила Лив.
— Не знаю.
— Ты здесь староста. Что ты вообще знаешь?
Герхард вспыхнул, но гнев быстро уступил страху.
— Я знаю, что люди умирают. Знаю, что по ночам кто-то ходит под окнами. Знаю, что скот рвёт привязь, а дети просыпаются с землёй под ногтями. Этого достаточно?
Лив посмотрела на него внимательнее.
— Дети выходят из домов?
— Не все. Трое. Может, четверо. Говорят, не помнят.
— Почему ты молчал?
— Вы спрашивали о мёртвых.
Она отвернулась. Глупость старосты была обыкновенной, почти безвинной. Он разделял беды на понятные части: убийства, болезни, лунатизм, пропажу старика. Не видел между ними связи, потому что связь требовала признать: Грюнвальд уже находится внутри чужого замысла.
Лив подошла к задней двери. Земля за порогом размокла. Следы смыло, однако на колючем кусте осталась полоска бурой ткани. Она сняла её и понюхала.
Мокрая шерсть. Пот. Ладан. Железо.
— Монахи были здесь, — сказала она.
— Рупрехт мог ходить в церковь.
— Это не его одежда.
Герхард молчал.
Лив вышла наружу. С обрыва открывался вид на восточный склон холма. Внизу туман скрывал болото. Правее, среди голых деревьев, темнели развалины часовни. От неё сохранились две стены и часть арки. За разрушенным алтарём земля провалилась, образовав чёрную впадину.
Вход.
Он находился достаточно далеко от деревни, чтобы упыри оставались незамеченными, и достаточно близко к кладбищу, чтобы добираться до могил под землёй.
— На рассвете пойду туда, — сказала Лив.
— Почему не сейчас?
Она посмотрела на него.
— Потому что ты боишься темноты, а я не люблю незнакомые катакомбы.
Герхард нахмурился, не понимая, шутка ли это.
Шуткой не было.
Ночь принадлежала молодым упырям. Днём они слабели, прятались глубже, двигались медленнее. Лив могла войти в развалины сейчас и, вероятно, убить одного или двух, но не знала устройства ходов, количества выходов и глубины гнезда. Без разведки подземелье превращалось в могилу, а она слишком часто видела охотников, погибших из-за желания казаться бесстрашными.
— После заката никто не выходит, — продолжила она. — Окна закрыть. Двери подпереть. На порогах рассыпать смесь соли и золы, не одну соль. Животных загнать под крышу. Колокола не трогать.
— Почему?
— Звук может привлечь их.
— А огонь?
— Факелы держать готовыми, но не зажигать без причины. Свет видно издалека.
Герхард кивнул, стараясь запомнить.
— А вы?
— Буду в таверне.
— Одна?
Лив посмотрела на Ворона.
— Нет.
Староста не нашёлся с ответом.
Таверна стояла возле западной околицы. Двухэтажное здание с низкими потолками и широкой конюшней выглядело покинутым давно, хотя хозяин, по словам Герхарда, уехал лишь недавно. Вывеска сорвалась с одной цепи и стучала о стену. На ней ещё можно было различить выцветшего кабана с кружкой в копыте.
Староста отпер дверь, положил на стол небольшой кошель и отступил.
— Здесь десять денье. Остальное завтра.
Лив взвесила кошель в ладони.
— Должно быть пятнадцать.
— Мы не собрали.
— Собрали.
Герхард замер.
Она слышала звон второго мешочка у него под одеждой ещё у амбара.
Староста побагровел, затем вынул из-за пазухи кошель поменьше и положил рядом.
— Это на похороны.
— Похорон станет меньше, если я закончу работу.
Он хотел возразить, но промолчал.
— Еда в кладовой, — сказал он. — Сено сухое. Дрова у очага. Если вам что-нибудь понадобится…
— Мне понадобится карта катакомб.
— Её нет.
— Тогда старые записи монастыря.
— Возможно, у отца Матиса.
— Принеси до рассвета.
Герхард кивнул и направился к двери. На пороге задержался.
— Охотница.
Лив подняла глаза.
— Если вы… если ваша кровь возьмёт верх…
Она смотрела на него достаточно долго, чтобы он не закончил.
— Закрой дверь снаружи, — произнесла Лив. — Так тебе будет спокойнее.
Староста поспешно вышел. Засов он не опустил.
Она дождалась, пока его шаги стихнут под дождём, затем провела Ворона в конюшню. Конь осмотрел стойла, понюхал кормушку и выбрал дальнее, где стена была толще. Лив сняла седло, расстегнула подпругу и стянула мокрую попону. Под кожей животного перекатывались сильные мышцы. На правом боку обнаружилась свежая царапина от ветки.
— Терпеть не можешь лес, а всё равно лезешь первым, — сказала она.
Ворон повернул голову и коснулся губами её плеча.
Лив принесла ведро воды, протёрла ему ноги, проверила копыта. В левом застрял острый камень. Она вытащила его ножом и провела пальцами по краю подковы. Железо держалось, но задние гвозди начали расшатываться.
После Грюнвальда следовало найти кузнеца. Задние подковы выдержат ещё несколько дней, но в катакомбах время исчислялось иначе, и заранее знать, когда они покинут деревню, Лив не могла.
Мысль о том, что Грюнвальд способен стать последней остановкой, возникла без тревоги. Она проверила остальные гвозди, провела пальцем по краю подковы и поднялась. Размышления о собственной смерти никогда не помогали в работе; гораздо полезнее было следить за снаряжением и не позволять усталости притупить внимание.
Она насыпала Ворону овса, добавила немного соли и оставила фонарь на крюке. Конь принялся жевать, время от времени поглядывая на дверь. Его спокойствие было относительным. Временами уши поворачивались к полу, словно под конюшней кто-то скрёбся.
Лив тоже слышала.
Тихий звук появлялся нерегулярно, почти сливаясь с дождём. Он шёл не из земли, а из стены, где бегали мыши. Обычные мыши, не заражённые.
Пока.
В общем зале таверны царил холод. В очаге лежали старые угли, над ними висел закопчённый котёл. На столах остались кружки, одна была опрокинута, другая наполнена дождевой водой, просочившейся через крышу. Возле стойки валялась детская тряпичная кукла без головы.
Лив развела огонь. Сухая лучина занялась неохотно, затем пламя перешло на поленья, и по комнате распространился запах смолы. Тепло коснулось её лица, но не смогло вытеснить сырость из стен. Она сняла плащ и повесила у очага. Вода закапала на камни. Следом сняла шляпу, куртку и перчатки.
Без верхней одежды она казалась худее, чем в седле. Тёмная рубаха плотно облегала сухое жилистое тело. На предплечьях проступали старые шрамы — тонкие белые линии, следы когтей, зубов и серебра. Самый длинный пересекал левую руку от запястья к локтю. Перед дождём он ныл, напоминая не о прошлом, а о том, что плоть, даже нечеловеческая, ничего не забывает.
Лив достала из кладовой хлеб, кусок копчёного мяса и луковицу. Хлеб оказался чёрствым, мясо пересоленным. Она отрезала несколько ломтей, но съела только один. Голод жил в ней отдельно от желания есть. Иногда желудок требовал пищи, однако вкус исчезал после первых укусов, превращая трапезу в скучную обязанность.
Кровь помогла бы больше.
Она не позволила мысли развиться.
Из сумки у стены Лив вынула небольшой свёрток с сушёными травами, заварила полынь и можжевельник. Горечь очистила рот от привкуса мяса. Затем разложила на столе инструменты: щипцы, крючья, серебряную проволоку, стеклянные флаконы, мел, мешочки с солью и железной стружкой. Рядом положила кожаный мешок с дохлой крысой.
Тушку она вскрыла тонким ножом.
Сердце отсутствовало.
Не вырвано и не съедено. Его извлекли аккуратно, через небольшой разрез под передней лапой. Упырь не сделал бы этого. Молодая тварь рвала добычу, старая могла действовать точнее, но не стала бы складывать лапы и оставлять крысу посреди улицы.
Это было подношение или знак.
Лив осмотрела внутренности. Печень покрывали чёрные пятна, лёгкие распухли, на костях заметна сероватая плёнка. Тело заразили скверной намеренно, затем положили там, где его должны были найти.
Орден Вечного Пламени.
Название было знакомым, хотя Лив встречала его последователей редко. Они возникали в городах после пожаров, болезней и неурожаев, обещая очистить мир от тварей ночи. Под «тварями» обычно понимались вампиры, полукровки, ведьмы, травницы, уродливые дети и любые чужаки, не успевшие доказать невиновность до костра.
Большинство братьев были фанатиками, но не колдунами. Они умели разжигать толпу, не мертвецов.
Трое из Грюнвальда знали больше, чем должны.
Лив завернула крысу обратно и бросила мешок в огонь. Пламя зашипело, стало зеленоватым. Из очага поднялся резкий запах горелой шерсти и тухлого жира. Она подбросила соли, пока огонь не очистился.
Затем вынула меч.
Серебряный клинок покинул ножны с мягким металлическим шелестом. Лезвие было длинным, узким, без украшений. По поверхности шли тёмные пятна, въевшиеся настолько глубоко, что их не брала ни зола, ни масло. Кровь некоторых существ оставляла следы навсегда.
Лив положила клинок на ткань, протёрла и взялась за точильный камень.
Меч не нуждался в заточке. Кромка оставалась ровной, способной рассечь волос. Но движение камня по серебру успокаивало. Ровный шорох отмерял время, а знакомое сопротивление металла не позволяло мыслям возвращаться к знакам на стенах, исчезнувшему старику и земле под ногтями спящих детей. Здесь всё зависело от нажима руки и угла, под которым камень ложился на кромку.
За окнами темнело. Деревня исчезла за дождём, лишь в нескольких домах горели слабые огни. Ставни были заперты, двери подперты. Где-то плакал ребёнок. В другом конце улицы мужчина кричал на собаку, потом крик резко оборвался.
Лив перестала двигать камнем.
Ворон в конюшне не подал тревоги.
Она прислушалась. Дождь, ветер, треск дров. Никаких шагов, дыхания или скрежета когтей.
Собака, вероятно, сорвалась с цепи. Или хозяин вспомнил её приказ и втолкнул животное в дом.
Лив продолжила работу.
Вскоре по улице прошёл человек. Сначала она заметила свет фонаря, скользнувший по мокрым стёклам. Затем появилась тонкая фигура в сером плаще. Не мужчина. Женщина шла быстро, придерживая одной рукой капюшон, а другой — плетёную корзину. Через плечо висела сумка травника, туго набитая свёртками.
Возле колодца ветер сорвал капюшон.
Светлые волосы блеснули под дождём. Не белые, не такие, как у Лив, а тёплого льняного оттенка, хотя в эту ночь даже они казались серебристыми. Девушка остановилась на миг, поправила корзину и посмотрела в сторону таверны.
Расстояние и стекло скрывали лицо. Лив различила лишь тонкий профиль и светлую линию щеки. В её походке не было деревенской тяжести, привычки осторожно ставить ноги в знакомую грязь. Она двигалась легко, хотя плащ промок, а дорога уходила из-под подошв.
Не местная.
Целительница.
Девушка не приблизилась. Она пересекла улицу и вошла в дом, где за стеной кто-то тяжело кашлял. Дверь открылась лишь на мгновение, выпустив наружу полоску жёлтого света и запах сушёных трав. Затем темнота снова сомкнулась.
Лив ещё несколько мгновений смотрела на пустую дорогу.
Внутри осталось странное ощущение, едва уловимое, лишённое ясной причины. Не тревога. Не узнавание. Скорее короткий разрыв в привычной ткани мира, когда взгляд задерживается дольше необходимого и не находит оправдания.
Она перевернула клинок и провела камнем по другой стороне.
Целители часто становились первыми жертвами. Они входили в заражённые дома, касались больных, выслушивали бред. Иногда приносили беду вместе с лекарствами. Иногда знали о ней больше старост, священников и солдат.
У девушки могли быть ответы.
Но не сегодня.
Лив закончила с мечом, смазала лезвие маслом и вложила в ножны. Затем обошла таверну, проверила двери и окна. На подоконниках рассыпала тонкую смесь соли, золы и толчёного железа. У порога протянула серебряную проволоку. Не ловушка, лишь предупреждение: если что-нибудь переступит черту, металл отзовётся.
В конюшне Ворон доел овёс и стоял, опустив голову. Лив принесла ему ещё воды, поправила сено. Конь ткнулся носом ей в ладонь, требуя задержаться.
— Спать, — сказала она.
Он тихо выдохнул, согревая её пальцы. Лив ещё немного постояла рядом, слушая, как конь пережёвывает сено. В отличие от людей, Ворон никогда не притворялся спокойным и не скрывал страха, когда чувствовал опасность.
Вернувшись в общий зал, она погасила лишние свечи. Оставила одну у очага, но вскоре затушила и её. Темнота заполнила помещение, смягчённая лишь красным светом углей. Лив легла на широкую лавку, не снимая сапог. Плащ ещё не высох, поэтому она укрылась старым шерстяным одеялом, пахнущим пылью и мышами.
Меч положила рядом, ладонь оставила на рукояти.
Снаружи ветер раскачивал вывеску. Деревянный кабан бился о стену с одинаковыми промежутками. В промежутках слышался дождь, приглушённый плач и далёкий скрип колодезного ворота, хотя никто не должен был выходить из домов.
Под полом что-то шевельнулось.
Лив открыла глаза.
Звук не повторился.
Возможно, мышь. Возможно, земля оседала под тяжестью воды. Возможно, один из старых ходов проходил под таверной, а в его темноте уже ползло существо, ещё не привыкшее к собственным костям.
Она не встала.
До рассвета оставалось несколько часов. Катакомбы никуда не денутся. Мертвецы тоже.
Перед тем как сон всё же настиг её, Лив вспомнила светлые волосы под сорванным капюшоном и лёгкую фигуру, исчезнувшую за дверью больного дома. Образ возник без приглашения и раздражал сильнее, чем боль в шраме.
Не местная — это Лив поняла ещё по её походке. Деревенские ступали по раскисшей улице осторожно, зная каждую яму и каждый выступающий камень; целительница двигалась быстрее, будто ещё не успела научиться бояться местной земли.
Лив закрыла глаза и прислушалась к дыханию Ворона за стеной. У порога тихо звенела серебряная проволока, потревоженная сквозняком. Светлые волосы ещё некоторое время оставались перед внутренним взором, но она заставила этот образ исчезнуть.
Чужие тайны могли подождать. На рассвете её ждали катакомбы.
Комментарии