Тихий час

2 глава Г.

1960 год.

—М… мэ.. м…

—Давай! Зайчик, ма-ма. Ну же! Ма-а-а Ма-а. — Девушка склонилась к кроватке. Её лицо светилось, в добрейшей материнской улыбке.

—М… Мо… Мой! — грудничок победно вскрикнул, и направил маленький пухлый палец маме в лицо. — Мо-о-ой!

— Ха-ха.. Котик, ма-а ма-а.. давай же!

— Мой!

***

1966 год.

— Ванечка, какая красота! — воскликнула девушка. Она вытирала руки о передник, с любовью смотря на мужчину напротив.

— Спасибо… Пол ночи мастерил… — на его лице отразилась приятная, но очень глубокая усталость.

— Ему точно понравится! Он на кухне. Сейчас подаришь?

— Давай вместе.

Отец прошел по коридору. Шаг. Цок. Шаг. Цок. Шаг.

Он был там. Сидел на полу и, кажется, катал машинки. Папа аккуратно присел перед ним, чтобы сравнятся. Деревянный пол сразу же поделился холодом. Лучи летнего солнца не переставали пробиваться в окна избы, но пол, отделявший холодную мокрую землю от хозяев дома, боролся с их теплом как мог. И мужчина передал свою работу в ручки малыша. Это была лошадка. Аккуратно выбитая, выструганная и отполированная из дерева. Руки у отца хоть и были суровые, закаленные работой, в мозолях. Но мелкие щепки и занозы потрудились остаться и в них. Мальчик взял игрушку и… улыбнулся. Понравилась! Он крутил ее в руках, рассматривая копыта, маленькие глазки, рельеф тела, даже хвостик был! Мама стояла за спиной мужа и не могла нарадоваться. Какой папа молодец! Ухмылка ребенка стала не по детски хитрой, как будто он уже придумал, как будет развлекаться с новой игрушкой. Он взял ее за мордочку и…

БАХ! БАХ! БАХ!

Удар. Еще удар. Он бил деревянное изделие об пол. Родители не могли сказать и слова. Опешили. Не ожидали такого. Их мальчик не агрессивный, нет! Что-же он делает?

БАХ! БАХ! ХРЯСЬ!

Сломалась.

У лошадки отвалилась нога.

Малыш залился радостным смехом показывая игрушку мастеру.

— Ха-а-ха!!! Уа-а-а!! Как папа!!

Папа сидел. Не двигался. За его спиной послышались тихие всхлипы. А затем легкий топот. Мама убежала, закрывая красное лицо руками.

Папа встал. Развернулся. И ушел.

Шаг. Цок. Шаг. Цок.

Помогал он себе деревянной палкой, с металическим наперстком на конце, чтобы не гнила.

Шаг. Цок. Шаг.

Вторая штанина болталась пустая.

Цок.

В комнате до сих пор смеялись.

***

1970 год.

— Да, зима в этом году просто ужас… Как бы крыша под снегом не треснула. — Анна подняла глаза к дому. Крыша и правда прогнулась, и снег лежал на ней тяжёлой шапкой. Сосульки свисали до самого окна. Тропа от калитки к крыльцу была протоптана узко, вровень с лопатой, и по бокам её высились снежные стены - по пояс человеку. Всё вокруг застыло в этой белой тяжести, и казалось - ещё один снегопад, и деревня уйдёт под снег с головой.

— Ой, Анька, не переживай. И не такое было. Вот в 59том, помнишь?

— Лёва перестань. — отрезала девушка.

— Перестань-перестань. Я только погоду вспомнил.

Повисло напряженное молчание. Девушка отвернулась от соседа, и продолжила откидывать снег с тропинки.

— Но тебе же нравилось, да? — в лице мужчины отразилась недобрая ухмылка. Девушка не задумываясь разогнулась в его сторону.

— Чего? — протяжно уточнила она. Но в ту же секунду, опешила. Спокойствие пропало с её лица. Он схватил её за плечо и притянул через забор к себе.

— Как я тебя брал. — утробно, сквозь зубы прорычал мужчина.

— Убери руки! Еще раз хоть слово об этом!… — девушка вырвалась из под его крепких пальцев.

— И что? Что будет? — мужчина перешел на крик — Муженьку расскажешь? 10 лет молчала и сейчас молчать будешь, дура! Потому что любишь меня, ясно? Чего плачешь, Анечка? Я то все знаю. Мои двери всегда для тебя открыты.

— Замолчи!

Она закрыла глаза, набрала полные легкие воздуха. И услышала тишину.

Не ту, что бывает зимой. Ту, которая бывает, когда кто-то стоит у тебя за спиной и дышит. По телу пошли мурашки.

Она обернулась.

У крыльца, босой, в одной рубашке нараспашку, стоял он. Губы синие, но улыбка - та самая, от которой у Анны похолодело внутри.

— Сынок! — выдохнула она. — Ты что нагой на улице?! — девушка ринулась, схватила мальчика за руку и поволокла домой.

— А чего дядя Лева кричал?

— Да мы с ним погоду просто обсуждали, не бери в голову, родной. — девушка натягивала на сына свою шубку, и растирала тельце, в попытке согреть.

— Мам, ты дядю Леву любишь? — спросил он с той же интонацией, с какой спрашивают «а у нас сегодня каша?».

Анна подавилась воздухом.

— Глупый, нет… Он же просто... мы погоду...

Ребенок наклонил голову.

— Я слышал. Он так кричал.

— Малыш, пожалуйста... не говори отцу, он расстроится...

— А я и не буду. — мальчик улыбнулся шире.

Она выдохнула, и почти заплакала от облегчения.

— Только если будешь делать, что я скажу.

Девушка застыла.

— Что... что ты говоришь, родной?

— Я хочу, чтобы ты не кормила меня кашей. Она противная. И хочу каждый день читать всё, что попрошу. И хочу новый ножик, как у папы. — он перечислял это так же просто, как просил хлеба. — И дневник больше не проверяй. И если ты сделаешь что-то не так, я скажу папе. Что ты целовалась с дядей Левой. А что значит «брал»? У вас был секс? Это тоже расскажу папе.

Она стояла на коленях, глядя на него снизу вверх, и не могла вымолвить ни слова. Её сын, её маленький, любимый мальчик, просто стоял и смотрел на неё как на насекомое, которое можно пришпилить к стене, когда надоест. Он улыбнулся. Анна все еще не знала почему, но в тот момент ей стало очень страшно от этой улыбки. Ее 10-ти летний ребенок её шантажировал? Она плакала. Стояла перед ним на коленях и ревела. Умоляла, не рассказывать отцу. Вообще никому не говорить. Что она могла сделать?

***

Это случилось зимой. Ваню забрали в армию. Ему вот-вот исполнилось 18. Они с Анной любили друг друга с детства, а в 16 он сделал ей предложение. У ребят была особенная любовь. Чистая и глубокая. Первая и последняя.

— Солнышко не плачь, милая… — мужчина собирал слезы с аккуратного женского личика — Я обещаю тебе, все будет хорошо. — он стоял перед ней на коленях, возле крыльца — Ты даже не заметишь как три года пролетят, вот увидишь! Я буду писать, слышишь? Каждую неделю писать буду. А когда приеду, заживем! Я домик нам построю. Веришь мне, веришь Анечка?— парень обнял хрупкие женские плечи, содрогающиеся от слез — И все у нас будет! Ребеночка родим обязательно. Или двух? Или трех? — Ваня схватил ее за плечи, отпрянул, и с улыбкой заглянул в ее голубые глаза — Аня! Аня двух или трех? Ты кого хочешь? Девочку? Анюта?

— М… хфм… мальчика — шмыгая ответила девушка. Сдерживать улыбку она уже не могла.

— Мальчика! Мальчика! — счастливо подпрыгнул Ваня — Будет тебе мальчик, слышишь! Будет! Ты имя придумай, поняла? И мне сразу же напиши, хорошо? И не плачь больше, Анечка. Сердце разорвется у меня, честное слово.

Ваню провожали всей деревней.

Осенью 1956 года она осталась одна.

Хозяйство пошло тяжелее. Медленнее. Но Аня не сдавалась. Работала день и ночь. Чтобы не пропасть. Чтобы забыться. Сначала Ваня писал каждую неделю, как и обещал. Потом всё реже. И реже.

Зима совсем уж трудно давалась. Снега была уйма, еды немного. И холод, просто жуткий холод. В одно такое снежное утро, уже второй год оставаясь одна, Анна проснулась не от петухов. А от громкого ХРЯСЬ!

— Тук-тук! Есть кто дома?

Дверь распахнулась.

— Господи, женщина, вы время видели?

— Извините пожалуйста. Я ваша соседка, Аня. — Аня протянула мужчине руку в знак приветствия — У меня ситуация… Крыша проломилась. Весь дом в снегу. Просто ужас. У вас стремянки не найдется?

— Стремянки?…

Через час мужчина уже хлопотал у нее дома, пока Аня собирала с пола снег. И к вечеру, дыры в потолке как не бывало. Как хорошая хозяйка, Анна пригласила соседа на ужин, в благодарность. Он представился Львом.

Лев заходил к ней еще пару раз после. Иногда он помогал колоть дрова, иногда они проводили вечера за чашкой чая под дружеский разговор. Лева в армии уже был, и делился армейскими историями. Анне становилось легче. И Ваня уже совсем скоро должен был вернуться. Вот обрадуется новому другу!

А потом… появились странности. Аня не придавала значения. Ну комплимент сказал, ну за руку взял. Девушка конечно всегда давала понять, что ничего между ними быть не может. У неё есть муж. И она любит его всем сердцем. Как то раз, Лёва не церемонясь взял девушку за затылок, притянул к себе, и поцеловал. Анна выгнала его из дома, и сказала больше не появляться.

Но Лёва появился. В дом его не пускали, он вошел сам. Он толкнул её к стене, взял за руки.

— Ты моей будешь, поняла?

Аня плакала, вырывалась. Все произошло очень быстро. Она не кричала. Не потому что не хотела —горло свело судорогой, как будто кто-то сжал изнутри. Она только слышала, как скрипит пружина кровати, и думала: «Скорее бы это кончилось».

Он ушёл, хлопнула входная дверь. Она лежала неподвижно. Слышала, как в коридоре тикают часы. И плакала, плакала, плакала. Больно. Больно. Больно.

Аня боялась выходить из дома.

Вдруг повторится? Вдруг придет снова? А вдруг расскажет? Какой это срам! С ней в деревне больше никто не заговорит. Муж её не простит! Она теперь грязная. Использованная. Чужая.

Она видела Лёву в окне. Он ходил около её дома.

Улыбался.

По ночам ломился. Аня не открывала. Пряталась под кроватью и тихо плакала.

Всего один раз она вышла во двор с того дня. В доме было уже невыносимо холодно, нужны были дрова.

Он поймал её в сарае. И взял. Снова.

Через две недели вернулся Ваня. На костылях. Но с обычной ему улыбкой.

А вскоре у нее родился сын.

***

— Ты красивая когда плачешь. — Мальчику не было грустно. Он смотрел на мать с любопытством, как на насекомое. Ее слезы не трогали его - он изучал их. Запоминал как работает слабость. — А когда папа спросит, почему ты красная, я скажу, что ты плакала от радости. Потому что я хороший сын.

И он убежал играть.

1988 год.

Вечер. В избе темно, только одна керосиновая лампа на столе. За окном — снег. Снова. Он идёт уже третью неделю без перерыва хотя ещё только стукнул ноябрь. Дорогу завалило, тропу приходится откапывать каждое утро, и к вечеру её снова нет.

Анна сидит за столом, штопает рубаху. Пальцы замёрзли, хотя она надела все теплое, что у неё было. В избе холодно. Печь дымит, дрова сырые, их негде сушить. Крыша прогнулась — снег давит. Недавно в сенях рухнула балка. Хорошо, что никого не было.

Ваня сидит у окна, смотрит в темноту. На коленях — костыль. Он давно не вставал — нога болит. Старая пуля, которую не смогли вынуть, даёт о себе знать. Он знает: если не уехать в госпиталь на лечение, к зиме начнётся гангрена. В деревне нет лекарств. Нет врача. Нет никого.

Они копили 6 лет. Иван, пока мог, шабашил в соседнем селе — красил крыши, колол дрова (что инвалиду давалось очень тяжко). Анна вязала варежки и продавала на рынке в райцентре. Мечтали уехать. Снять комнату. Устроиться на завод. Отправить сына в приличный колледж. Чтобы он не рос в дыре, где мужики пьют до зелёных чертей, а женщины стареют к тридцати.

Анна вздыхает. Смотрит на дорогу.

— Завтра поедем, Вань. Билеты возьмем и сразу в город. Завтра в семь утра автобус.

Иван кивает. Он всегда мало говорит. Просто смотрит, гладит её руку. Больше 20 лет в браке — а он до сих пор любит, как в первый день. И продолжает мечтать. О лучшей жизни.

О жизни без холода пробирающего до костей. Чтобы не мёрзнуть каждую ночь. Чтобы утром не откапывать дверь. Чтобы можно было разуться и не чувствовать, как пальцы немеют от холода. В городе есть тепло. В городе не надо бороться за каждый градус.

О жизни, где Аня будет счастлива. Она не улыбалась по настоящему уже много лет. Сначала — пока он был на войне. Потом — когда вернулся без ноги. Потом — сын. Ваня мечтает, чтобы она перестала плакать. Чтобы у неё была красивая одежда. Чтобы она не ходила в одном платке, не мёрзла, не убивала нежные руки в ледяной воде при стирке.

О жизни с работой. Он не хочет быть обузой. Он не хочет, чтобы жена тащила всё одна. В городе, говорят, берут инвалидов на завод. Он сможет работать. Своими руками. Он сможет принести деньги в дом. Чтобы купить хлеб, когда захочется, а не когда появится возможность. Он хочет быть мужчиной. Настоящим. Который кормит семью.

В этот момент — звук.

Издалека. Нарастает.

Мотор.

Громкий, рвущий тишину, противный, как комбайн.

Ваня встаёт, опираясь на подоконник. Анна замирает.

— Что это? — шепчет она.

— Мотоцикл, — говорит Ваня. — Едет к нам.

— Кто к нам поедет на мотоцикле? — она подходит к окну, смотрит. — У нас ни у кого нет мотоцикла...

Рёв мотора затихает у калитки.

— Я выйду, — говорит Ваня. — Сиди здесь.

Но она не слушает. Идёт за ним. Она всегда идёт за ним.

Они выходят на крыльцо.

И застывают.

Перед забором стоит новенький, ярко-красный «Восход». А за рулем — из сын. В чёрной куртке, новых джинсах, очки-авиаторы. Волосы зализаны назад. Он выглядит как герой из западного кино, которое никто в деревне не видел.

Он не слезает. Сидит, откинувшись, одну ногу на подножку. Глядит на родителей сверху вниз. Улыбается.

Анна стоит с открытым ртом.

— Сынок?... откуда у тебя это?

Григорий молчит. Достаёт пачку сигарет (дорогие, болгарские), закуривает. Выдыхает дым в сторону матери.

— Купил. — безучастно отвечает парень.

— Откуда у тебя деньги? — сказал Иван сквозь зубы. У него сжались кулаки —до белых костяшек.

— Нашёл. — улыбнулся сын.

Анна ахнула и схватилась за сердце. Нет! Быть не может! Их мальчик, конечно, грубый. Может даже властный. Но не такой! Она развернулась и вбежала в дом. В их комнату. Встала на карачки перед кроватью, и запустила трясущиеся руки к старой коробочке из под чая. Она долго не давалась, но девушка смогла справится с тремором и распахнула металическую крышку.

Пусто.

Только дно жестяное.

Она сидит, глядя на пустую коробку, и не может дышать. Потом крик. Крик, рвущий из неё всё, что копилось годами. Крик, который услышат все соседи. Крик, от которого у Вани обрушился мир. Она выбегает обратно на крыльцо, летит вниз, поскальзывается, падает.

— Пусто… — сквозь истерические слезы мямлит она — ни копейки Ванечка… совсем ничего.

Лицо Ивана пробивает злость, которой даже на войне не было. Их родной сын лишил их всего. Денег. Нормально жизни. Надежды.

Он подошел в парню вплотную и взял его за грудки. Костыль упал.

— Ты не медленно поедешь туда, где взял это. И вернешь матери всё — до последней копейки. Ты меня понял, щенок?

— Что, папа? Хочешь ударить? Давай. Сделай это. Ударь меня. При всех. Здесь все видят. Ты хочешь, чтобы я упал? Чтобы я заплакал? — он почти мурлычет — Ну давай. Я жду.

Иван поднимает руку. И замирает. Сын не отворачивается. Он смотрит прямо в глаза и приказывает:

— Ударь меня, пап. Сильно. Я хочу, чтобы ты это сделал. Ну? Ты же мужик. Ты же воевал. Чего ты боишься? Боишься, что я тебя потом заставлю жалеть? — голос становится мягким, почти ласковым — И правильно. Потому что если ты меня ударишь — я отберу у тебя всё. Всё, что у тебя есть. Я сожгу этот дом. Твой огород. Я заставлю твою дену страдать. Я могу это сделать, пап. Я просто… пока не хочу.

Иван опускает руку. Он сломался за три секунды. Он стоит, смотрит в землю и молчит. Он не может говорить.

Парень наклоняется к нему:

— Вот так. Хороший папа. Молодец. Я думал, ты дурак. А ты просто трус. Боишься даже ударить собственного сына. Ты слабее меня. Слабее. И ты это знаешь. — он выпрямляется.

Анна всхлипывает. Подходит, хватает сына за руку:

— Сыночек, кровиночка моя, пожалуйста, верни деньги. Ты не понимаешь, мы всё потеряем, мы не сможем уехать, мы хотели, чтобы ты...

— Чтобы я что? — перебивает Григорий, поворачиваясь к ней и смотря сверху вниз — Чтобы я жил нормально? Чтобы я не стал как вы? Так я и не стану. Вы хотели мне хорошего, мама? Дак у меня всё хорошо! Я стал лучше вас. Я сделаю то, что вы не смогли за всю жизнь. Я уеду. А вы — вы останетесь гнить. Навсегда. Потому что вы не способны уехать. Вы — слабые. Как крысы. Копили и боялись. Боялись сделать шаг. Вы — никто, мама. И папа — никто. Я — единственный, кто что-то сделал.

Анна плачет. Парень наклоняется, берёт её подбородок — сильно, почти до боли — и поворачивает лицом к себе:

— Посмотри на меня. Смотри сюда. Ты запомнишь это лицо. Запомнишь мои глаза. Я уезжаю, мама. Ты больше не увидишь меня. Тебе будет больно. Ты будешь писать мне. Искать меня. Если ты будешь хорошей девочкой — я позволю тебе сделать это. И ты будешь сидеть, на этом крыльце, и думать — что же ты сделала не так? И умрешь с этой мыслью.

Парень поднимает почти догоревшую сигарету, и медленно тушит её о материнские плечи. У женщины не осталось сил кричать. Анна разбита. Анна выпотрошена и выброшена диким волкам на съедение. Хуже ей и во сне не привиделось бы. Но теперь этот кошмар будет преследовать не до смерти. Её сын — убил её. Убил её душу. Навсегда.

Парень разворачивается. Садится на мотоцикл. И уезжает.

С губ женщины срывается последнее…

— Гриша…