Dear Sab

Раз. Два. Раз. Два. Моё сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Я просыпаюсь от ужасного сна. В нём Джош стоял на краю обрыва — там же, где мы с Беллами прошлой ночью. Он улыбался. Протягивал мне руку. А когда я потянулась к нему — он исчез. Просто растворился в воздухе, оставив меня одну. С криком на губах и с пустыми руками.

Я плачу. Просыпаюсь в холодном поту — простыни мокрые, волосы прилипли к лицу, пижама промокла насквозь. Моё тело дрожит — крупной, судорожной дрожью, которую я не могу остановить. Мои ноги дрожат, когда я встаю. Дрожат, когда я иду к зеркалу. Дрожат, когда я останавливаюсь перед ним — перед своим отражением, которое с каждым днём становится всё более чужим.

Я умываюсь. Холодная вода — единственное, что возвращает меня в реальность. Я тру лицо ладонями, тру глаза, тру губы — хочу стереть этот сон, эту боль, эту правду. Поднимаю взгляд.

И снова вижу в зеркале Джоша.

Он стоит позади меня — в своей дурацкой пижаме с единорогами, сонный, взъерошенный. Он улыбается — той самой улыбкой, которую я помню наизусть. И говорит — беззвучно, одними губами: "Не обнимешь лучшего друга?"

Я оборачиваюсь. Никого.

Пустая комната. Пустая кровать. Пустая жизнь.

Я падаю на пол. Не специально — просто ноги подкашиваются, и я сползаю по стене вниз, как тряпичная кукла. Сижу на холодном кафеле в одной пижаме, с мокрым лицом и разбитым сердцем. Плачу. Не сдерживаясь. Не вытирая слёзы. Не стыдясь.

Я шепчу мольбу. Слова — рваные, бессвязные, как молитва человека, который разучился верить.

— Прости меня, Джош. Прости. Я не хотела. Я не знала. Я думала, что месть важнее. Думала, что успею. Думала, что ты будешь рядом всегда. Прости, что не уберегла. Прости, что не сказала, как сильно ты мне нужен. Прости, что я выбрала ненависть вместо тебя.

Я сижу на полу, обняв колени, и качаюсь вперёд-назад. Как в детстве, когда боялась темноты, и Джош включал свет. Как тогда, когда умерли родители, и он обнимал меня, пока я не засыпала. Как всегда.

— Пожалуйста, прости меня, — шепчу я. — Я не могу без тебя. Не уходи. Вернись. Хотя бы во сне. Хотя бы на минуту. Я буду ждать. Буду верить. Буду любить тебя всегда.

Тишина.

Только капает вода из крана.

Только мои слёзы падают на кафель.

Только моё сердце бьётся — раз. Два. Раз. Два. — как отсчёт до конца.

Я не знаю, сколько проходит времени. Час? Два? Ночь? Я сижу на полу, смотрю в одну точку, и внутри меня — пустота. Нет ненависти. Нет любви. Нет мести. Только боль. Глубокая, бесконечная, как тот обрыв, с которого я не прыгнула.

— Я сделаю это, Джош, — шепчу я наконец. — Я убью его. Не ради мести. Ради тебя. Чтобы таких, как ты, больше не убивали. Чтобы никто не терял лучших друзей.

Я поднимаюсь. Ноги трясутся, но я стою. Смотрю на своё отражение в зеркале — бледное, опухшее, с красными глазами. С белыми волосами, которые он так любил.

— Я обещаю тебе, — говорю я. — Я не остановлюсь.

И в этот момент мне кажется, что на моём плече — чья-то рука. Тёплая. Успокаивающая. Знакомая.

— Я знаю, — шепчет ветер.

Или это просто вода в трубах.

Или моё сердце.

Я не знаю.

Но я больше не одна.

****

На следующий день я иду в бар. Развеяться, наверное. Забыть обо всём, напиться, утонуть в музыке и чужих лицах, чтобы не слышать голос Джоша в своей голове. Я надеваю короткое платье — чёрное, то самое, в котором он называл меня красивой. Крашу губы помадой «Вдова». Волосы — светлые, родные — распускаю по плечам. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Но мне всё равно.

Я подхожу к барной стойке, заказываю двойной виски. Пью один, второй, третий. Не чувствую вкуса, не чувствую, как горит горло, не чувствую ничего, кроме пустоты, которую пытаюсь залить алкоголем.

Я уже пьяная в хлам. Мир плывёт, огни расплываются, люди превращаются в тени. Я иду на танцпол — шатаясь, хватаясь за стулья, за руки незнакомцев. Танцую. Двигаюсь под музыку, закрыв глаза. Чувствую, как тело живёт своей жизнью — без меня. Без души. Без боли.

Мне звонят. Я отхожу в сторону — к стене, к выходу, к тишине. Смотрю на экран — незнакомый номер. Сбрасываю. Прячу телефон в карман. Возвращаюсь обратно — на танцпол, в толпу, в этот дымный, душный ад.

И замираю.

Беллами целуется с какой-то девушкой.

Он стоит у стены — в тени, в полумраке, в своей стихии. Его руки — на её талии. Его губы — на её губах. Она — брюнетка, в красном платье, с идеальной укладкой и длинными ногами. Не я. Не похожа на меня. Ни капли.

Мир исчезает.

Музыка глохнет. Огни гаснут. Люди превращаются в маски, в силуэты, в пустоту. Остаюсь только я. Он. Она. И нож, который вонзается мне в грудь. Не в буквальном смысле — в переносном. Тот самый нож, который я так и не всадила в него. Теперь он всадил в меня.

Моё сердце разбивается. Не трескается — разлетается на тысячи осколков, как то зеркало в моей квартире, в которое я смотрела каждое утро. Осколки впиваются в лёгкие, в рёбра, в горло. Я не могу дышать. Всё сжимается — грудная клетка, желудок, горло. Я задыхаюсь. Я умираю. Стоя на месте, среди танцующих, среди живых. Смотрю на него — и умираю.

По моим глазам льются слёзы. Я не сдерживаю их. Не вытираю. Они текут сами — по щекам, по шее, по платью. Я чувствую их вкус — солёный, горький, как та ненависть, которую я носила в себе одиннадцать лет.

Я вижу, как он отстраняется от неё. Как она смеётся, поправляет волосы, что-то говорит. Он кивает, но не слушает. Поднимает взгляд — и смотрит прямо на меня. На мои слёзы. На мою боль. На моё разбитое сердце.

Он не двигается. Не подходит. Не говорит ни слова.

Просто смотрит.

И на его губах — та самая усмешка. Холодная. Жестокая. Торжествующая.

Я разворачиваюсь и ухожу. Не бегу — иду медленно, как по воде. Спотыкаюсь о чьи-то ноги, о стулья, о свою жизнь. Выхожу на улицу. Вдыхаю холодный ночной воздух. Смотрю на небо — звёзд нет, только темнота. Как внутри меня. Как в моём будущем, которого, кажется, нет.

Я прислоняюсь к стене, сползаю вниз, сажусь на грязный асфальт. Плачу. Вытираю слёзы — теперь они бесконечные. Закрываю глаза и вижу его — с ней. Его руки. Его губы. Его равнодушие.

— Ты победил, Беллами, — шепчу я. — Ты разбил меня. Навсегда.

Внутри — пустота. Даже ненависти нет. Есть только боль. И любовь, которую я никогда не смогу убить. Как и его.

Я сижу на асфальте, обняв колени, и плачу. А где-то внутри меня умирает последняя надежда на то, что мы могли бы быть.

*****
От лица Беллами.

Дома я лежу в кровати с какой-то девушкой. Волосы — тёмные, как у неё когда-то. Глаза — зелёные, как у неё сейчас. Но она — не она. Это копия. Дешёвая подделка. Я не знаю ни имени, ничего. Да и знать не особо хочется. Она что-то шепчет, смеётся, гладит меня по груди, но я не слышу. Не чувствую. Я смотрю в потолок — белый, чистый, равнодушный — и думаю о том, как она смотрела на меня в баре. Её слёзы. Её боль. Её разбитое сердце.

Я должен был чувствовать удовлетворение. Должен был праздновать победу. Но внутри — пустота. Только тяжесть. Только её лицо, которое не уходит.

Телефон вибрирует. Зак.

«По ней психушка плачет, Беллами. Открой камеры.»

Я встаю, оставляя девушку на кровати. Она что-то спрашивает, но я не отвечаю. Иду в кабинет, включаю ноутбук. Ввожу пароль — тот же, что и в её компьютере. Мэдисон. Открываю камеры — которые установил в её доме, когда привёл труп Джоша. Тогда я хотел следить за её реакцией. Хотел видеть её боль. Хотел наслаждаться.

Теперь я просто смотрю.

Сажусь в кресло, наливаю виски, закуриваю. И начинаю смотреть.

Она лежит на полу. В той самой гостиной, где мы пили кофе. Где она смеялась. Где она ненавидела меня. На ней — старая футболка, растянутая, серая, чужая. Волосы — светлые, как лён — разметались по полу. В руке — сигарета. Она курит — жадно, глубоко, будто это последняя в её жизни.

Я смотрю, как дым поднимается к потолку, как она смотрит в одну точку, как её глаза — пустые. Она выкупила две пачки. Две. Одна за одной. Лежит на полу и выдыхает дым. Не двигается. Не плачет. Не говорит. Просто лежит — живой труп, заживо похороненный, но не в гробу, а в собственной жизни.

Вижу, что сигареты закончились. Она тушит последний окурок в пепельницу — переполненную, грязную. Потом встаёт. Медленно, как старуха. Идёт к зеркалу — тому самому, треснувшему, которое я заметил в первый раз, когда был у неё. Подходит. Смотрит.

Вздрагивает.

Я вижу, как её тело напрягается, как она отшатывается, как прижимает руку к груди. Она что-то видит — то, чего не вижу я. Джоша? Родителей? Меня? Не знаю. Но она дрожит — крупной, судорожной дрожью, как в тот раз на обрыве. Потом падает на кровать — прямо в одежде, прямо поверх покрывала. Сворачивается калачиком, как ребёнок, как зверёк, как Мэдисон двенадцать лет назад в луже крови.

Я смотрю на экран, сжимая стакан. Внутри — ни злорадства, ни удовлетворения, ни мести. Только тошнота. Или стыд. Или что-то, чему я не даю названия.

И тут я замечаю странную точку на её вене руки. Синяк? След от укола? Я приближаю картинку, всматриваюсь. Доска на её вене — тёмная, заметная, похожая на след от иглы. Словно вводили что-то — не раз, много раз. Я замираю. Стакан застывает в воздухе. Сердце пропускает удар.

— Что за хрень? — шепчу я.

Прокручиваю запись назад. День. Два. Неделю. До того, как она уволилась. До похорон Джоша. До того, как я убил его.

Её руки — чистые. Ни синяков, ни следов. Только ссадины от верёвок — но те зажили. А потом — появляется точка. И с каждым днём становится больше. Она что-то колет. Сама? Или кто-то заставляет? Я не знаю.

Звоню Заку.

— Ты смотрел записи? — спрашиваю я вместо приветствия.

— Ага, — Зак вздыхает. — Она что-то принимает. Не знаю, что. Может, героин. Может, обезбол. Но это не похоже на нормальное поведение.

— Она не употребляла никогда, — говорю я, и сам не узнаю свой голос — глухой, срывающийся.

— Люди начинают после потери близких, Беллами. Ты её добил. Она ломается.

Я смотрю на экран. На её руку. На вену. На точку, которая растёт с каждым днём.

— Узнай, что она колет, — говорю я. — Быстро.

— Зачем? — спрашивает Зак. — Она тебе никто. Ты сам так сказал.

— Узнай! — рявкаю я и бросаю трубку.

Сижу в темноте, смотрю, как она спит — на экране, в чужой комнате, в своей боли. И понимаю, что я — чудовище.

Чудовище,которое она так любит..

******
От лица Сабрины.

Ночь. Я закинулась снотворными, пытаясь уснуть. Две таблетки, три, пять — я сбилась со счёта. Они растворяются на языке, горчат, как та жизнь, которую я живу. В голове — вата, в теле — тяжесть, в сердце — пустота. Я закрываю глаза и жду забытья. Того самого, где нет Джоша. Нет Беллами. Нет меня.

Посреди ночи я слышу мужской голос. Не во сне — наяву. Хриплый, низкий, знакомый до боли. Он говорит моё имя — не Мэдс, не Сабрина. Просто тихий, почти ласковый выдох в тишине.

Открываю глаза.

Беллами сидит на краю моей кровати. В темноте я вижу только силуэт — широкие плечи, напряжённую спину, руки, которые лежат на моём одеяле. Он смотрит на меня — в упор, сквозь полумрак, сквозь мои сонные ресницы. Проводит пальцами по моим венам — от запястья к локтю, медленно, почти нежно. Я чувствую его прикосновение, как ожог, как нож, как те символы на моей ляжке.

Я замираю.

Пистолет упирается мне в плечо — холодный металл, круглая дула, обещание смерти. Я не дышу.

— Ты употребляешь? — шепчет он. Голос — тихий, но я слышу в нём сталь. Приказ под маской вопроса.

Я замираю. Внутри — паника. Холодная, липкая, как та сырость в подвале. Я закрываю глаза — и вижу себя. Ту, которая кололась. Ту, которая употребляла, чтобы видеть Джоша. Ту, которая вводила в вену иглу, чтобы он пришёл — во сне, в бреду, в агонии. Я вижу своё лицо — бледное, осунувшееся, с пустыми глазами. Вижу свои руки — дрожащие, в синяках, в следах от уколов. Вижу, как я сижу на полу в ванной, сжимая шприц, и молюсь, чтобы доза была последней. Или смертельной. Неважно.

Открываю глаза.

— Мне страшно, — шепчу я. Не притворяюсь. Не играю. Правда.

Он прижимает пистолет сильнее — дуло впивается в плечо, оставляя след, который я буду чувствовать ещё долго. Ведёт им по моему телу — к шее, к груди, к сердцу. Останавливается.

— Ответь, — тихо, но жёстко.

Я нехотя киваю. Глаза уже мокрые, дыхание сбивается.

— С того момента, как Джош умер, — шепчу я. — Как ты убил его.

— Заткнись, — говорит он, и в его голосе — ярость, которую он сдерживает. — Мы уже обсудили это. Не я убил его — ты.

Он встаёт. Я слышу его шаги — идущие по комнате, открывающие ящики, шуршащие пакетами. Он ищет иглы. Успокоительное. Находит всё — в тумбочке, в ванной, под кроватью. Мои тайники. Мою боль. Мою слабость.

Я не понимаю, что он делает, пока не вижу в его руках шприц — наполненный, готовый, блестящий иглой в тусклом свете уличного фонаря. Он набрал всё. Всё, что я прятала. Всё, что убивало меня.

Я качаю головой. Пытаюсь встать — дёргаюсь, отползаю к изголовью, но он быстрее. Хватает меня за плечо, прижимает к кровати.

— Не надо, — шепчу я. — Пожалуйста. Не надо.

Он выключает свет.

Кричу. Громко, отчаянно, как тогда, в гробу. Но он не слушает. Садится на кровать, берёт мою голову в свои руки, кладёт на колени. Я чувствую тепло его бёдер через ткань джинсов, чувствую его пальцы в своих волосах — светлых, родных, которые он когда-то любил.

Я плачу. В темноте. В его руках. В своей беспомощности.

Он вводит иглу. Сначала в плечо — резко, быстро, профессионально. Я чувствую укол, потом тепло, потом онемение. Потом — в вену, ту самую, по которой он водил пальцами минуту назад. Я чувствую, как препарат растекается по телу — липкий, тяжёлый, чужой. Потом — в ногу. Я не вижу — только чувствую. И плачу. Плачу, потому что тело перестаёт слушаться, потому что слёзы текут сами, потому что я не могу пошевелиться.

Он гладит мои волосы. Медленно, нежно, как когда-то. Шепчет успокаивающие слова — бессмысленные, тихие, ласковые.

— Тсс... — говорит он. — Всё будет хорошо. Я рядом. Я не дам тебе умереть.

Я хочу ответить. Хочу сказать, что уже умерла. Хочу закричать, что он не имеет права. Но язык не слушается. Веки тяжелеют. Сознание уплывает.

Последнее, что я чувствую — его губы на моём лбу.

— Спи, Мэдс, — шепчет он. — Я буду здесь.

Я закрываю глаза. И проваливаюсь в темноту, где нет боли, нет ненависти, нет Джоша. Есть только он. И его руки. И его голос, который обещает, что всё будет хорошо.

Я знаю, что он врёт.

Но мне всё равно.