Хроника несбывшегося
Их история никогда не начиналась со вспышки. В ней не было того оглушительного, звенящего удара молнии, который пронзает воздух в первые секунды великой любви. Она прорастала медленно, как упрямый шотландский вереск сквозь серый камень, впитывая по капле долгие годы войны, отчаяния и тихой, почти сестринской преданности.
В детстве Джинни Уизли была лишь размытым пятном рыжего пламени на фоне шумной гостиной «Норы». Девочка, до одури боявшаяся пауков и молча обожавшая Избранного из своего старого дневника. Та слепая влюбленность сгорела дотла вместе с кусками души Тома Дедала, оставив после себя только горький привкус стыда и пустую чашу. Когда она впервые по-настоящему посмотрела на Гарри — уже не через пелену девичьих грез, а ясным, взрослым взглядом — перед ней стоял человек, сотканный из шрамов и бессонницы. Он был похож на выжженное поле: плодородная земля, покрытая слоем холодного серого пепла.
Война отточила грани Джинны, превратив угловатого подростка в девушку с прямой спиной и сталью во взгляде. Гриффиндор ская храбрость никуда не делась, но теперь она не бросалась вперед очертя голову. Она научилась ждать. Ждать в палатке под проливным дождем, когда магический глаз Грозного Глаза выхватывал из темноты очередную тень. Ждать в больничном крыле Хогвартса, вслушиваясь в хриплое дыхание раненых. И больше всего — ждать самого Гарри, пока он бродил по лесам Британии, пытаясь найти то, чего сам толком не понимал.
Он возвращался всегда одинаково. Молчаливый, с тенями глубже лунных кратеров под глазами. Он входил в кухню «Норы», и тяжелый запах пороха, болотной сырости и застарелого горя вплывал в дом следом за ним. Все вокруг суетились, пытались накормить его, обнять, засыпать новостями Ордена Феникса, но слова разбивались о невидимую стену, которой он окружил себя после смерти Сириуса и Дамблдор.
А Джинни просто ставила перед ним кружку с горячим чаем.
Она не пыталась растормошить его веселыми байками братьев или расспросами о крест ражах. Она садилась напротив, подперев подбородок тонкой рукой, и смотрела. Смотрела так, словно читала между строк пожелтевшего пергамента ту самую главу, которую все остальные пролистали, спеша к счастливой развязке. В ее зрачках плясали отблески кухонного огня, и в этой тишине Гарри вдруг переставал быть символом сопротивления либо Мальчиком-который-выжил или оружием против Волан-де-Морта. Он становился просто уставшим юношей, чьи кости ломило от напряжения ампутаций, а кожу жег холод древних могил. Впервые за много месяцев кто-то смотрел не сквозь него и не на него, а прямо в него, признавая его право на эту смертельную усталость.
Первый поцелуй случился не на перроне вокзала Кингс-Кросс, где ревели паровозные трубы и мельтешили счастливые семьи. Он произошел неделей позже, на продуваемой всеми ветрами Астрономической башне. Августовский ветер трепал их волосы, внизу дышал ночной Хогвартс, залитый призрачным светом.
— Ты снова уходишь? — спросила она тогда. Ее голос не дрожал, хотя пальцы, сжимавшие каменный парапет, побелели.
— Я должен закончить это, — глухо ответил он, глядя на горизонт, за которым прятались оставшиеся осколки души врага.
— Я знаю. Но ты вернешься?
В этом вопросе не было ни капли эгоистичного требования. Только бездонная, страшная в своей обыденности готовность принять любой исход. Если бы он сказал «нет», она бы кивнула и запомнила этот вечер как последнее теплое воспоминание. Но Гарри обернулся. Он посмотрел на золото ее волос, которые ветер пытался сплести с ночными созвездиями, на россыпь веснушек, казавшихся при луне крошечными брызгами солнца, и сделал шаг навстречу.