Стекло и Цемент

Есть такое понятие в психиатрии — суицидальный туннель. Это когда сознание сужается до одной точки. Ты не видишь выхода, не видишь будущего, не видишь смысла. Ты видишь только боль — бесконечную, всепоглощающую, которая заполняет каждую клетку тела. И единственный способ прекратить её — это прекратить всё.

Гриша вошёл в этот туннель незаметно для самого себя.

Антидепрессанты перестали помогать. Врач говорил, что такое бывает — организм привыкает, нужно менять дозировку или препарат. Но Гриша не пошёл к врачу. У него не было сил. Не было желания. Не было ничего.

Он перестал выходить из дома. Перестал отвечать на звонки. Ванёк приезжал, стучал в дверь, кричал что-то — Гриша не открывал. Ему было всё равно. Мир за стенами квартиры казался чужим, далёким, не имеющим к нему отношения. Там была жизнь, люди, музыка. Здесь была только пустота. И боль.

Он лежал на диване сутками, не включая свет. Не ел. Иногда пил воду из-под крана, когда пересыхало во рту. Мысли крутились по кругу — одни и те же, как заезженная пластинка. Аглая. Денис. Драка в ресторане. Её лицо, искажённое ужасом. «Кто ты такой?» Его мать в Тюмени, которой он так и не купил квартиру. Отец, которого он никогда не знал. Вся его жизнь — цепочка провалов, ошибок, разрушенных отношений. Он никому не принёс счастья. Он только разрушал. Всегда.

В ту ночь он принял решение.

Это не было спонтанным порывом. Не было криком о помощи. Он просто понял: дальше так нельзя. Он устал. Он выдохся. Он не видит смысла продолжать. Таблетки не помогают. Терапия не помогает. Музыка не помогает. Единственный человек, ради которого он хотел жить, не хочет его видеть. И это правильно. Она заслуживает лучшего. А он... он просто устал.

Он встал с дивана — впервые за два дня. Подошёл к столу. Достал из ящика блокнот и ручку. Написал несколько строк.

«Маме: прости, что не стал тем, кем ты хотела. Я пытался.

Ваньку: ты был лучшим другом. Позаботься о моих котах.

Аглае: не вини себя. Ты ни при чём. Ты была лучшим, что случилось в моей жизни. Просто я не справился. Прощай».

Он положил записку на стол. Потом пошёл в ванную. Открыл аптечку. Там было снотворное — то самое, которое ему выписали в начале лечения. Он не принимал его уже месяц, но рецепт остался. Целая упаковка.

Он высыпал таблетки на ладонь. Посмотрел на них. Белые, маленькие, безобидные на вид. Он набрал в стакан воды из-под крана.

И в этот момент в дверь позвонили.

Аглая не планировала приезжать.

Последние дни были адом. После того случая с Денисом она наконец разорвала с ним — полностью, окончательно, без возможности возврата. Заблокировала везде, сменила замки в квартире, наняла охрану в клинику. Но страх остался. Она просыпалась по ночам от кошмаров, вздрагивала от каждого резкого звука, боялась выходить одна на улицу. Она, Аглая Соболева, которая ничего не боялась, теперь боялась всего.

И в этом страхе она почему-то думала о Грише.

Она вспоминала, как он появился на тротуаре — яростный, страшный, готовый убить. Как он ударил Дениса — не хаотично, как в ресторане, а холодно, расчётливо. Как помог ей встать. Как довёз до дома. Как сказал: «Не обещай того, в чём не уверена». Он изменился. Она видела это. Он стал тише, спокойнее, взрослее. И эта перемена пугала её больше, чем его прежние срывы. Потому что тихий Гриша — это был не тот Гриша, которого она знала. Это был кто-то сломленный. И она чувствовала: с ним что-то не так.

Она пыталась дозвониться до него весь день. Телефон был отключён. Она позвонила Ваньку. Тот сказал, что Гриша не выходит на связь уже неделю, не открывает дверь, и он, Ванёк, уже собирается вызывать МЧС, чтобы вскрывать квартиру.

— Я приеду, — сказала Аглая и повесила трубку.

Она не знала, зачем едет. Не знала, что скажет. Просто чувствовала: нужно. Срочно.

У двери она нажала на звонок. Тишина. Ещё раз. Тишина. Она уже достала телефон, чтобы звонить Ваньку, когда дверь открылась.

Гриша стоял на пороге. Босой, в мятой футболке и спортивных штанах, которые болтались на нём, как на скелете. Он похудел — она заметила это сразу. Лицо осунулось, глаза запали, под ними залегли чёрные круги. Он был небрит и выглядел так, будто не спал неделю. А ещё от него пахло — странно, химически, как от больного человека.

— Аглая? — его голос был хриплым, слабым. — Ты зачем...

— Ты не отвечал на звонки. Ваня волнуется. Я волнуюсь. Что с тобой?

— Всё нормально. Уходи.

Он попытался закрыть дверь, но она выставила ногу.

— Ты врёшь. Я вижу. Что происходит?

И тут она заметила. Его зрачки были расширены, хотя свет в коридоре был яркий. Он слегка покачивался, держась за дверной косяк. А на его ладони — той, которой он не держал дверь, — она увидела белый порошок. След от растолчённых таблеток.

— Что ты принял? — её голос стал жёстким, врачебным. — Гриша, что ты принял?

— Ничего. Уходи.

— Покажи руки.

Он спрятал ладонь за спину, но было поздно. Аглая схватила его за запястье и развернула ладонью вверх. Белый порошок. Она провела пальцем, поднесла к языку — горький, химический привкус. Снотворное. Сильное.

— Сколько? — она уже не спрашивала — требовала. — Сколько таблеток ты выпил?

— Не успел, — он говорил медленно, заплетающимся языком. — Ты позвонила.

— Где упаковка? Где остальные?

Он молча кивнул в сторону ванной. Она бросилась туда, не снимая обуви. На раковине лежала открытая упаковка снотворного и стакан с мутной водой. Часть таблеток была рассыпана, часть ещё лежала в блистере. Она быстро пересчитала. Он принял три или четыре — те, что успел проглотить до её прихода. Не смертельно, но достаточно, чтобы вызвать сильную интоксикацию.

Она действовала на автомате. Врачебные навыки включились раньше, чем эмоции. Она схватила его за плечи и потащила в ванную.

— На колени. Сейчас же.

— Что?

— Я сказала — на колени!

Он подчинился, слишком слабый, чтобы сопротивляться. Она сунула ему два пальца в рот и надавила на корень языка. Он дёрнулся, попытался отстраниться, но она держала крепко. Его вырвало — раз, другой, третий. Вода, слизь, остатки таблеток. Она держала его за голову, пока он давился, и чувствовала, как дрожат её руки. Не от страха. От ярости.

— Ты идиот, — сказала она, когда он обессиленно обмяк у унитаза. — Ты клинический, суицидальный идиот. Ты вообще понимаешь, что мог умереть?

— Понимаю, — прошептал он. — Я этого и хотел.

Она замерла. Руки, державшие его за плечи, дрогнули. Она посмотрела на него — на его бледное, измождённое лицо, на дрожащие губы, на пустые, как у мёртвой рыбы, глаза. И вдруг из её груди вырвался звук — не крик, не стон, что-то среднее.

— Ты хотел умереть, — повторила она. — Ты хотел оставить меня одну. После всего. Ты хотел, чтобы я нашла твой труп? Или чтобы мне позвонили из морга? Чтобы я всю оставшуюся жизнь думала, что могла тебя спасти, но не спасла?

— Ты не должна была приходить, — сказал он. — Ты не должна была...

— Заткнись! — она почти кричала, и слёзы текли по её щекам. — Заткнись, Ляхов! Ты не имеешь права! Ты слышишь? Не имеешь права так со мной поступать!

Она схватила его за ворот футболки и рванула к себе. Он оказался близко — слишком близко. Их лица были в нескольких сантиметрах. Она чувствовала его дыхание — прерывистое, горячее, пахнущее рвотой и таблетками. Видела его глаза — красные, воспалённые, но уже не пустые. В них загоралось что-то. Тот самый огонь, который она так хорошо знала.

— Ты не умрёшь, — прошептала она. — Ты слышишь меня? Ты не умрёшь. Потому что ты нужен мне. Живой. Нужен.

— Зачем? — его голос был едва слышен. — Я всё разрушаю. Я всегда всё разрушаю.

— Тогда построй что-нибудь, — она сжала его лицо в ладонях. — Построй. Со мной. Сейчас.

И поцеловала его.

Это не был нежный поцелуй. Это был поцелуй-наказание. Поцелуй-спасение. Жёсткий, требовательный, отчаянный. Она кусала его губы, и её слёзы смешивались с его дыханием. Он ответил — сначала неуверенно, потом всё более жадно, будто просыпаясь от долгого сна. Его руки легли на её талию, сжали, притянули ближе.

— Аглая, — выдохнул он, отрываясь от её губ. — Ты уверена? Ты...

— Заткнись, — повторила она. — Просто заткнись.

Она стянула с него футболку. Провела ладонями по его груди — он похудел, рёбра проступали под кожей, но это всё ещё был он. Её Гриша. Её идиот. Она наклонилась и поцеловала его плечо, ключицу, шею. Он застонал, запрокидывая голову. Его пальцы сжались на её бёдрах, оставляя синяки, но ей было плевать.

— Я думала о тебе, — прошептала она, покрывая поцелуями его грудь. — Каждую ночь. Каждый день. Когда была с ним — думала о тебе.

— Аглая...

— Молчи. Дай мне.

Она расстегнула его штаны, стянула их вместе с боксерами. Он был уже твёрдым — несмотря ни на что. Её прикосновения заставляли его вздрагивать, как от удара током. Она обхватила его член ладонью, провела по всей длине — медленно, изучающе. Он зашипел сквозь зубы.

— Я хочу тебя, — сказала она. — Сейчас. Прямо здесь.

— Здесь? На полу ванной?

— А что, тебе не нравится?

Она усмехнулась — той самой усмешкой, которую он так любил, — и толкнула его на кафельный пол. Сама стянула джинсы, трусики. Оседлала его сверху, не давая опомниться. И опустилась.

Он вошёл в неё одним движением — до конца, до упора. Она вскрикнула, запрокинув голову. Он застонал, вцепившись пальцами в её бёдра. На секунду они замерли, привыкая к ощущению. А потом она начала двигаться.

Медленно. Мучительно медленно. Она поднималась и опускалась, задавая ритм, и каждый раз он входил глубже, заполняя её целиком. Её пальцы впивались в его плечи, ногти оставляли красные дорожки. Он держал её за талию и двигался в такт, встречая каждое её движение своим.

— Смотри на меня, — приказала она. — Смотри мне в глаза.

Он подчинился. Их взгляды встретились. В её глазах было всё: ярость, страх, боль, любовь. И он чувствовал, как его собственная пустота заполняется чем-то горячим, живым, настоящим.

— Ты не умрёшь, — повторила она, ускоряя ритм. — Ты не оставишь меня. Понял?

— Да, — выдохнул он. — Да, чёрт возьми.

— Скажи это. Скажи, что не оставишь.

— Я не оставлю. Я никогда тебя не оставлю.

Она ускорилась. Теперь это был не секс — это была битва. Схватка двух измученных, израненных людей, которые пытались выжить. Он перевернул её на спину — она оказалась на холодном кафеле, он навис сверху. Вошёл снова — резко, глубоко. Она вскрикнула и обхватила его талию ногами.

— Ещё, — потребовала она. — Глубже. Жёстче. Трахни меня так, чтобы я забыла всё. Всё, что было. Его. Страх. Боль. Всё. Трахни меня так, чтобы остался только ты.

И он трахал её. Жёстко, глубоко, без жалости. Каждый толчок был словом — «прости», «люблю», «не уйду». Каждый стон — обещанием. Их тела двигались в бешеном ритме, и кафельный пол холодил её спину, и вода всё ещё капала из крана, и мир за стенами ванной перестал существовать.

Она кончила первой — с криком, который разнёсся по всей квартире. Её тело выгнулось дугой, ногти впились в его спину до крови. Он продолжал двигаться, продлевая её оргазм, и через минуту последовал за ней — излился внутрь, с хриплым, гортанным стоном, уткнувшись лицом в её волосы.

Несколько минут они лежали на полу, тяжело дыша. Вода капала. Сердца колотились в унисон. Она гладила его по спине — той самой, на которой остались следы от её ногтей. Он целовал её плечо, шею, мокрые от слёз щёки.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, что всё испортил. Знаю, что не заслуживаю. Но я люблю тебя. И если ты дашь мне ещё один шанс — я...

Она прижала палец к его губам.

— Не сейчас. Не говори сейчас. Просто будь здесь. Просто будь.

Он замолчал. Они лежали на холодном кафеле, голые, измученные, но живые. Оба. И это было главное.

Потом она помогла ему встать. Отвела в спальню. Уложила в постель. Сама легла рядом, прижавшись к его спине и обняв рукой за талию.

— Утром ты пойдёшь к врачу, — сказала она тихо. — Расскажешь всё. Попросишь сменить препараты. Или лечь в стационар. Что угодно. Но ты не сдашься. Ты понял?

— Понял.

— И ты никогда больше не сделаешь того, что пытался сделать сегодня. Потому что если ты умрёшь — я тебя убью.

Он усмехнулся. Слабо, едва заметно, но усмехнулся.

— Ты противоречишь себе, доктор.

— Я знаю. Но ты меня понял.

— Понял.

Она поцеловала его в плечо и закрыла глаза. Через несколько минут его дыхание стало ровным — он заснул. Настоящим, глубоким сном, без кошмаров. Аглая лежала рядом и слушала это дыхание. Самое дорогое, что у неё было.

Цемент наконец застыл. Стекло всё ещё было в трещинах. Но теперь она знала: даже разбитое стекло можно сохранить. Если правильно его держать. Если не давать ему упасть.

Она не даст.