Стекло и Цемент

Это случилось на четвёртый день после её спасения.

До этого всё было правильно. Слишком правильно. Он ухаживал за ней, как медбрат: чай, компрессы, обезболивающее по расписанию. Она позволяла, потому что была слишком измотана, чтобы спорить. Они спали в одной постели, но не прикасались друг к другу — только держались за руки, как подростки. Он боялся сделать ей больно. Она боялась, что ещё не готова. Так проходили дни — тихие, осторожные, полные невысказанного напряжения.

Но напряжение имеет свойство накапливаться.

К четвёртому дню Аглая начала выздоравливать. Синяки побледнели, губа зажила, лодыжка почти не болела. Она снова стала собой — резкой, собранной, язвительной. И это сводило его с ума.

Она ходила по квартире в его футболке — старой, выцветшей, с логотипом тура трёхлетней давности. Футболка была велика на два размера и едва прикрывала бёдра. Каждый раз, когда она наклонялась, чтобы что-то поднять, или тянулась к верхней полке, футболка задиралась, открывая полоску кожи над краем трусиков. Каждый раз Гриша отводил взгляд и сжимал челюсти. Он не хотел давить. Не хотел торопить. Но его тело реагировало независимо от разума.

Она это замечала. Конечно, замечала. Она была слишком умна, чтобы не видеть, как темнеют его глаза, когда она проходит мимо. Как он резко выдыхает, когда она случайно касается его плеча. Как он поправляет джинсы, думая, что она не смотрит.

И её это заводило. Она не признавалась себе в этом, но чувствовала: контроль, который она так бережно выстраивала годами, начинает трещать по швам. Рядом с ним она не могла быть холодной. Не могла быть отстранённой. Он пробуждал в ней что-то тёмное, голодное, чего она боялась и хотела одновременно.

В тот вечер всё сорвалось.

---

Они ужинали на кухне. Аглая приготовила пасту — простое блюдо, единственное, которое она умела готовить по-настоящему. Гриша сидел напротив, пил минералку (от алкоголя он отказался полностью) и смотрел, как она накручивает спагетти на вилку. В этом не было ничего сексуального — обычный ужин, обычная кухня. Но его взгляд скользил по её шее, по тонким пальцам, по губам, которые она облизывала, снимая соус. И внутри него закипало то самое, что он так старательно подавлял.

— Хватит, — сказала она вдруг, откладывая вилку.

— Что? — он не понял.

— Хватит так на меня смотреть. Ты смотришь на меня так, будто хочешь съесть. Это отвлекает.

— Извини, — он опустил глаза. — Я не специально.

— Я знаю, что не специально. Но это не помогает.

Она встала из-за стола и подошла к раковине, чтобы помыть руки. Футболка задралась, открывая бёдра, и Гриша увидел край чёрного кружева. Он резко втянул воздух и отвёл взгляд. Но было поздно. Она заметила.

— Тебя что-то беспокоит, Ляхов? — в её голосе появилась та самая стальная насмешка, которую он помнил по их первым встречам. Только теперь к ней примешивалось что-то ещё. Провокация.

— Ничего, — выдавил он.

— Врёшь, — она повернулась к нему, облокотившись на край раковины. — Ты уже четыре дня ходишь вокруг меня на цыпочках, как будто я фарфоровая. Мне это надоело.

— Я не хочу сделать тебе больно.

— А ты спроси меня, хочу ли я, чтобы ты был осторожным.

Он поднял глаза. Она стояла в трёх метрах от него — босая, в его футболке, с распущенными волосами и синяком под глазом, который уже почти сошёл. И смотрела на него так, что у него пересохло во рту. Это был не тот взгляд, который он привык видеть у женщин. Это был взгляд охотницы. Взгляд женщины, которая знает, чего хочет, и не собирается ждать, пока ей это дадут.

— Чего ты хочешь, Аглая? — спросил он низким голосом.

— Я хочу, чтобы ты перестал меня жалеть. Я хочу, чтобы ты перестал обращаться со мной как с пациенткой. Я не сломалась. Я жива. И я хочу чувствовать себя живой. По-настоящему.

Она подошла ближе. Остановилась в шаге от него. От неё пахло чем-то тёплым, домашним — гелем для душа и её собственной кожей. Гриша смотрел на неё снизу вверх и чувствовал, как остатки самоконтроля осыпаются, как старая штукатурка.

— Ты уверена? — спросил он хрипло.

— Я похожа на человека, который не уверен?

Он встал. Медленно, как хищник, боящийся спугнуть добычу. Теперь он возвышался над ней, и ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза. Но она не отступала. Она стояла, прямая как струна, и ждала.

— Ты сама напросилась, — сказал он.

И сорвался.

Он схватил её за талию, рванул к себе и впился в её губы. Это был не поцелуй — это был укус. Грубый, голодный, без тени нежности. Она ответила тем же: её пальцы вцепились в его плечи, ногти впились в кожу сквозь ткань футболки. Она не отстранялась. Она прижималась сильнее, требуя большего.

— Я думал о тебе каждый грёбаный день, — прорычал он, отрываясь от её губ и переходя на шею. — Каждую ночь. Ты лежала рядом, а я не мог прикоснуться. Думал, с ума сойду.

— Так прикоснись, — выдохнула она, запрокидывая голову. — Прикоснись ко мне. Везде.

Он подхватил её под бёдра и усадил на обеденный стол. Тарелки звякнули. Стакан с водой опрокинулся, но никому не было до этого дела. Он сдёрнул с неё футболку — свою футболку, — и она осталась только в чёрном кружевном белье. Худая, бледная, с синяками на рёбрах и тем самым огнём в глазах. Она не прикрывалась. Не стеснялась. Она смотрела на него в упор и ждала, что он будет делать дальше.

— Красивая, — выдохнул он. — Ты такая красивая, что у меня крышу рвёт.

— Меньше слов, Ляхов, — она рванула его за ворот футболки и стянула через голову. — Больше дела.

Он не заставил просить дважды.

Его руки были везде: на её груди, на талии, на бёдрах. Он гладил, сжимал, оставлял следы пальцев на коже. Она стонала — тихо, сквозь зубы, всё ещё пытаясь сохранить контроль. Но контроль утекал как вода сквозь пальцы. Он стянул с неё трусики — грубо, одним движением, и она ахнула, когда холодный воздух коснулся самой горячей точки её тела.

— Ты мокрая, — сказал он хрипло, касаясь её пальцами. — Уже мокрая. Давно?

— С того момента, как ты вошёл на кухню, — призналась она, и в её голосе впервые не было стали. Только желание.

— Блядь, — выдохнул он.

Он опустился на колени прямо там, у стола. Развёл её ноги шире — она не сопротивлялась, наоборот, подалась вперёд. И припал губами к самому месту.

Аглая вскрикнула. Этот звук — не сдержанный стон, а настоящий крик — разнёсся по кухне. Её пальцы вцепились в его волосы, сжали так, что стало больно. Но ему было плевать. Он работал языком — быстро, грубо, без прелюдий, потому что прелюдии длились четыре дня. Она извивалась на столе, билась спиной о столешницу и ругалась. Да, ругалась — теми самыми словами, которые, казалось, не существовали в лексиконе Аглаи Соболевой. Но сейчас они лились из неё потоком.

— Да, да, вот так, не останавливайся, блядь, пожалуйста...

Она кончила через две минуты — или через две вечности. Её тело выгнулось дугой, с губ сорвался долгий, протяжный стон, переходящий почти в рыдание. Он держал её за бёдра, не давая упасть со стола, и чувствовал, как её мышцы пульсируют под его пальцами.

— Это только начало, — сказал он, поднимаясь и вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ты готова?

— Я готова, — выдохнула она, всё ещё дрожа. — Трахни меня. Сейчас. Прямо здесь.

Он расстегнул джинсы. Освободил член — твёрдый, болезненно напряжённый, готовый. Она посмотрела вниз, и её глаза расширились. Но не от страха. От предвкушения.

— Не бойся, — сказал он, хотя это было смешно: она не боялась. — Я буду аккуратен.

— Не смей, — отрезала она. — Не смей быть аккуратным. Я хочу чувствовать тебя. Всего. Без остатка.

Он вошёл в неё одним движением. До конца. До упора. Она вскрикнула — на этот раз не от боли, а от остроты ощущений. Он замер, давая ей привыкнуть, но она обхватила его талию ногами и притянула ещё ближе.

— Двигайся, — приказала она. — Быстрее. Жёстче.

И он начал двигаться.

Ритм был рваным, злым, почти животным. Стол скрипел под ними, тарелки падали на пол и разбивались, но они не слышали. Гриша вбивался в неё снова и снова, удерживая за бёдра, оставляя на коже красные следы. Аглая стонала в голос — грязно, развратно, без тени смущения. Её ногти царапали его спину, оставляя полосы. Она шептала то, что никогда не сказала бы при свете дня:

— Да, да, вот так, сильнее... Трахни меня так, чтобы я забыла своё имя... Чтобы я забыла всё... Только ты... Только ты...

Он наклонился и прошептал ей на ухо — тем самым голосом, которым читал свои самые жёсткие треки:

— Ты моя, Соболева. Слышишь? Моя. И ничей больше. Если кто-то ещё прикоснётся к тебе — я убью его. Ты поняла?

— Да, — выдохнула она, закатывая глаза. — Да, чёрт возьми, да...

— Повтори.

— Я твоя. Только твоя.

Он ускорился. Теперь это был не секс — это была схватка. Битва за контроль, в которой проиграли оба. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её тело готовится ко второму оргазму, и сам уже был на грани.

— Кончай, — приказал он. — Кончай со мной. Сейчас.

И она кончила. С криком, который, наверное, слышали соседи тремя этажами выше. Её тело сотрясалось, она вцепилась в его плечи, оставляя на коже полумесяцы от ногтей. Он последовал за ней через несколько секунд — излился внутрь, с хриплым стоном, уткнувшись лицом в её волосы.

Несколько минут они просто дышали. Тяжело, хрипло, как после боя. Он всё ещё был внутри неё, не желая разрывать контакт. Она обмякла в его руках, положив голову ему на плечо.

— Вау, — сказала она наконец.

— Вау? — он усмехнулся. — Это всё, что ты можешь сказать?

— Словарный запас кончился. Ты вытрахал его из меня.

Он рассмеялся — низким, утробным смехом, который шёл откуда-то из глубины груди. Поцеловал её в висок, в щёку, в припухшие губы.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Даже когда ты ругаешься как сапожник.

— Я люблю тебя, — ответила она. — Даже когда ты ведёшь себя как пещерный человек.

— Значит, мы идеально подходим друг другу.

Она улыбнулась и потерлась носом о его шею. На кухне царил разгром: разбитые тарелки, опрокинутый стакан, разбросанная одежда. Но им было всё равно. Они нашли друг друга — не в нежности, не в правильности, а в этой грязной, жадной, бесконтрольной страсти. И это было именно то, что нужно им обоим.

Потом они перебрались в спальню. И повторили всё снова. Медленнее. Но так же жадно.

И контроль — тот самый контроль, который оба так берегли, — остался лежать на полу кухни, среди осколков посуды. Туда ему и дорога.