Теневой Субстрат

Волонтерский центр не замолкал ни на минуту.

Казалось, здесь даже воздух был другим — тяжелым, пропитанным запахом мокрой одежды, лекарств, дешевого растворимого кофе и бесконечной человеческой усталости. Двери открывались почти без остановки, впуская все новых людей. Кто-то приходил с небольшим рюкзаком за плечами, кто-то — с огромными клетчатыми сумками, в которых теперь умещалась вся его жизнь. Медики торопливо проходили между рядами пластиковых стульев, волонтеры переносили коробки с гуманитарной помощью, дети плакали, уткнувшись в плечи родителей, а десятки голосов сливались в непрерывный гул, к которому мы давно привыкли.

— Следующий.

Я подняла глаза от бумаг. Передо мной остановилась пожилая женщина, крепко прижимая к груди прозрачную папку с документами. Ее руки заметно дрожали.

— Не переживайте, — мягко сказала я. — Сейчас все оформим.

Она благодарно кивнула.

Пока женщина искала нужную справку, я машинально заправила за ухо выбившуюся темную прядь. Волосы снова рассыпались по лицу. Последние недели они почти всегда были собраны кое-как, потому что времени смотреться в зеркало почти не оставалось. Только иногда, проходя мимо окна, я замечала собственное отражение: усталые серо-зеленые глаза, бледную кожу и тени под глазами, которые уже перестали скрывать даже тональные средства.

Женщина ушла через несколько минут, бесконечно повторяя слова благодарности, хотя ничего особенного я для нее не сделала. Просто поставила несколько подписей, объяснила, куда идти дальше, и пожелала удачи. В последнее время именно слово «удачи» звучало страннее всего. Оно больше не означало успех, а лишь: пусть ты хотя бы останешься жив.

Я потянулась за следующей папкой, когда у соседнего стола громко заплакал мальчик лет пяти. Его мать пыталась одновременно успокоить сына, удержать на руках младшую дочь и разговаривать с врачом. Девочка беззвучно сосала палец, не сводя огромных глаз с белого потолка, будто давно научилась не плакать.

За дверью снова хлопнуло. Еще люди. Их истории, разрушенные дома, потери и боль. Я перестала считать их несколько месяцев назад.

— Девушка, можно?

Я подняла голову. Перед столом стоял высокий мужчина лет сорока пяти. Одежда была промокшей, словно он долго шел под дождем. На правом плече висела потертая дорожная сумка, а рядом, почти касаясь его ноги, сидела крупная немецкая овчарка.

Первым, что бросилось в глаза, были вовсе не документы. Пес. Он не сидел спокойно, даже слишком. Не вилял хвостом, не оглядывался по сторонам, как делают почти все животные в незнакомом месте. Он застыл. Уши были напряжены, шерсть на загривке слегка поднялась, а взгляд был прикован куда-то поверх голов людей, будто в противоположном конце зала происходило что-то, чего никто больше не замечал.

— Присаживайтесь, — сказала я.

Мужчина поблагодарил и осторожно сел на стул. Овчарка осталась стоять и даже не моргнула.

— Документы?

Он протянул мне папку. Я начала просматривать бумаги.

— Паспорт... свидетельство... хорошо... Здесь нужна еще одна подпись.

Мужчина наклонился ближе, но в этот момент пес тихо зарычал. Совсем негромко, так рычат не от злости, таким звуком предупреждают. 

Я подняла взгляд.

— Он обычно спокойный?

Мужчина виновато улыбнулся.

— Рей никогда таким не был. Последние пару дней будто подменили. Не спит почти. Ночью воет, днем нервничает... Простите.

Он погладил собаку по шее.

— Тише, мальчик... Все хорошо.

Но пес словно не услышал хозяина и продолжал смотреть куда-то мимо меня. Туда, где находилась обычная белая стена. Лишь через несколько секунд спустя он медленно повернул голову в сторону окон. По коже почему-то пробежали мурашки и я машинально оглянулась, но за стеклом ничего не происходило. Во дворе волонтеры разгружали очередную машину, дети бегали между коробками, две женщины о чем-то спорили возле автобуса. Обычный день любого центра.

Я снова посмотрела на собаку.

— Может, он заболел?

— Ветеринар сказал, что полностью здоров.

Рей тревожно заскулил, будто очень хотел сбежать отсюда, но всегда понимающий его хозяин сегодня был глух к его  просьбам.

В этот момент из дальнего конца зала раздался металлический грохот — кто-то случайно уронил коробку с консервами. Несколько человек одновременно вздрогнули. Пес резко вскочил и залился лаем, привлекая внимание людей.

— Рей! — резко сказал мужчина.

Овчарка не реагировала. Она продолжала лаять куда-то поверх человеческих голов. Туда, где не было никого.

— Простите... — мужчина поднялся со стула, пытаясь удержать поводок.

— Давайте я помогу. — Осторожно обходя стол сказала я.

Всегда любила животных. Точно знаю, что эта любовь передалась мне от матери, но переплюнуть ее доброе и открытое всем сердце мне не удавалось.

Я медленно присела рядом, протягивая ладонь.

— Ну что ты... Тише...

Всего на мгновение Рей перевел взгляд на меня. Всего на одно мгновение, а затем произошло то, чего я совершенно не ожидала. Острая боль пронзила кисть. Я вскрикнула и резко отдернула руку. Пес отпустил ее почти сразу, но было уже поздно, на коже быстро проступили несколько глубоких следов от зубов.

Вокруг стало неожиданно тихо. Даже ребенок у соседнего стола перестал плакать.

— Господи... — мужчина побледнел. — Простите... Он никогда...

— Да перестаньте уже говорить, что он «никогда»! — слова сорвались быстрее, чем я успела их остановить. — Если собака ведет себя неадекватно, нужно было хотя бы предупредить!

Мужчина растерянно смотрел то на меня, то на Рея.

— Я правда не понимаю, что с ним происходит...

— А мне теперь от этого легче должно стать?

Голос прозвучал громче, чем хотелось. Слишком резко и слишком устало.

Мужчина опустил глаза.

— Простите...

В этом тихом «простите» не было ни злости, ни желания оправдаться. Только усталость Такая же, как у всех вокруг. И именно это ударило больнее всего. Я глубоко вдохнула, прижимая к ладони салфетку, которую уже успела принести одна из медсестер. Несколько секунд мы молчали. Мысленно успокоив себя я выдохнула, села за стол и  спокойно сказала:

— Давайте закончим оформление.

Мужчина лишь кивнул. Больше мы почти не разговаривали. Через несколько минут я отдала ему документы, он тихо поблагодарил, взял папку и направился к выходу. Рей шел рядом, но уже у самой двери неожиданно остановился, его тело снова напряглось и он медленно поднял голову вновь засмотревшись куда-то в пасмурное небо за стеклом. Коротко заскулил и только после этого вышел вслед за хозяином.

Я еще несколько секунд сидела, глядя на пустое место перед своим столом. На ладони неприятно пульсировала боль. Медсестра успела обработать рану и заклеить ее пластырем, но саднило не столько место укуса, сколько собственные слова.

«Да перестаньте уже говорить...»

Я устало прикрыла глаза. Он ведь действительно не пытался оправдаться. Не спорил. Не обвинял меня. Только извинялся. Наверное, уже не в первый раз за сегодняшний день.

— Молодец, Мира, — тихо пробормотала я себе под нос. — Очень помогла человеку...

Чувство вины всегда приходило одинаково. Не сразу, сначала раздражение, потом усталость, а уже следом — осознание, что человек напротив был виноват не больше моего.

Я медленно провела большим пальцем по краю пластыря. Война словно стирала из людей способность быть терпеливыми. Раньше мне казалось, что злость рождается сама по себе. Теперь я понимала: она просто накапливается слишком долго, пока однажды не выплескивается на первого встречного. И самое страшное — этот первый встречный почти никогда этого не заслуживает.

— Ну и лицо у тебя.

Я подняла голову.

Данна поставила рядом со мной бумажный стаканчик кофе и, не спрашивая разрешения, присела на край соседнего стола.

— Спасибо... — тихо сказала я.

— Это не благодарность. Это попытка спасти окружающих.

Я вопросительно посмотрела на нее.

— Пока ты не начала кусать людей в ответ.

Несмотря на усталость, я невольно улыбнулась.

— Очень смешно.

— Я старалась.

Она внимательно посмотрела на мою руку.

— Сильно?

— Терпимо.

— Врач сказал, что все нормально?

— Да. Просто обработали и все.

Данна задумчиво покрутила в руках крышку от своего стаканчика.

— Странный сегодня день.

— Потому что меня покусала собака?

— Нет.

Она медленно покачала головой.

— Потому что эта собака уже четвертая.

— В смысле? — Нахмурившись спросила я.

— Четвертое животное за сегодня, которое ведет себя так, будто вокруг происходит что-то, чего мы не замечаем.

Я удивленно посмотрела на нее.

— До этого привезли женщину с переноской. Ее кот минут двадцать не давал открыть дверь. Шипел так, будто внутри сидел сам дьявол. Потом мужчина с попугаем. Птица билась о клетку, пока ее не накрыли одеялом. А утром...

Она на секунду задумалась.

— Утром вообще цирк был.

— Что случилось?

— Помнишь пожилую женщину, которая пришла с тремя таксами?

Я кивнула.

— Так вот, они отказались заходить в центр. Представляешь? Хозяйка тянет поводки, уговаривает, а они упираются всеми четырьмя лапами и воют.

Я машинально посмотрела в сторону окон. Во дворе возле автобуса сидела рыжая дворняга. Она не бегала за людьми, не выпрашивала еду, не искала хозяина. Просто неподвижно смотрела куда-то вверх. Почему-то стало не по себе.

— Наверное, чувствуют постоянные взрывы, — наконец сказала я. — Или запахи... Шум...

— Возможно.

Данна не спорила, но по выражению ее лица было понятно, что сама она в это верит не до конца.

— А птиц видела?

— Нет.

— С самого утра кружат над городом. Ни одна стая не улетает. Просто делают круги.

— Может, погода.

— Может.

Она пожала плечами и тут же улыбнулась, словно сама устала искать объяснения тому, чего не понимала. На несколько секунд между нами повисло молчание. Из соседнего кабинета донесся плач ребенка, кто-то громко позвал врача, в коридоре снова хлопнула входная дверь. Центр продолжал жить своей бесконечной жизнью.

Я сделала глоток кофе. Он оказался уже почти холодным.

— Знаешь... — тихо сказала я. — Мне кажется, я сегодня впервые сорвалась на человека.

Данна посмотрела на меня чуть внимательнее.

— Из-за мужчины?

Я кивнула.

— Он ведь не виноват. Да и собака, наверное, тоже.

— Конечно, не виноват.

— Тогда почему я накричала именно на него?

Она усмехнулась.

— Потому что он оказался последней каплей.

Я ничего не ответила. Наверное, именно это и пугало больше всего. Не сам срыв, а то, насколько естественным он оказался.

Данна осторожно коснулась моего плеча.

— Мира... Ты уже семь месяцев приходишь сюда почти без выходных. Ты выслушиваешь чужое горе с утра до вечера, таскаешь коробки тяжелее себя, забываешь поесть, а потом еще винишь себя за то, что один раз повысила голос?

Я опустила взгляд.

— Все равно неприятно.

— Значит, с тобой все в порядке.

— Что?

— Если бы ты перестала переживать после таких вещей — вот тогда бы я начала волноваться.

Я тихо выдохнула. Почему-то именно эти слова подействовали лучше любых утешений.

К нам подошла одна из девушек-регистраторов.

— Данна, тебя ищут на складе.

— Уже иду.

Она допила остатки кофе и поднялась. Сделав пару шагов, неожиданно обернулась.

— Кстати...

— Что?

— Сегодня домой без меня.

— Почему?

Она хитро улыбнулась.

— У меня свидание.

Я удивленно вскинула брови.

— Серьезно? И кто этот счастливчик?

— Пока сама не знаю.

Мы обе рассмеялись. Наверное, впервые за весь день.

— Не смотри так, — засмеялась Данна. — Война войной... а сердцу все равно хочется любви.

Она сказала это легко, почти шутя. Но почему-то после этих слов стало немного теплее. Будто где-то среди бесконечных сирен, очередей за гуманитарной помощью и ежедневных сводок все еще оставалось место для обычной человеческой жизни.

— Ладно, побежала, — сказала Данна. — Не задерживайся сегодня.

— Постараюсь.

Она растворилась в толпе людей так же быстро, как появилась.

Я еще некоторое время смотрела ей вслед. Потом медленно поднялась со стула, поправила папку с документами и глубоко вдохнула. За окнами вечер незаметно опускался на город. Людей меньше не становилось. Наоборот, казалось, с каждым часом их прибывало все больше. Я машинально провела ладонью по столу, словно собираясь с мыслями, и неожиданно поймала себя на том, что ищу взглядом того мужчину и его собаку. Но их уже нигде не было. Только странное ощущение тревоги, которое Рей словно оставил после себя, никуда не исчезло. Оно по-прежнему тихо сидело где-то внутри, не имея ни формы, ни причины. И сколько бы я ни убеждала себя, что всему виной обычная усталость, поверить в это почему-то становилось все труднее.

К тому моменту, когда последние документы наконец оказались сложены в папки, за окнами уже почти стемнело. День пролетел незаметно, растворившись в чужих историях, просьбах, потерянных паспортах, справках и бесконечных вопросах, на которые иногда не существовало правильных ответов. Людей стало меньше, но центр по-прежнему не пустовал. Где-то в коридоре громыхали коробками волонтеры, дежурный врач разговаривал по телефону, а возле выхода молодая женщина безуспешно пыталась уговорить сына надеть куртку.

Я выключила настольную лампу, накинула легкую ветровку и, прежде чем выйти, машинально посмотрела на часы. Почти девять.

— До завтра, — бросила я девушке за соседним столом.

— Отдыхай хоть немного.

Я только улыбнулась. В последние месяцы эта фраза звучала почти как пожелание невозможного.

На улице оказалось неожиданно свежо. Дождя не было, но влажный воздух все еще пах мокрым асфальтом. Где-то далеко, за жилыми кварталами, медленно гасло солнце, оставляя после себя длинную багровую полосу, которую постепенно поглощали серые облака. Я застегнула ветровку и неспешно направилась домой.

После целого дня среди десятков голосов тишина казалась почти непривычной. Город жил своей жизнью, но теперь она была другой. Люди больше не задерживались на улицах без необходимости. Летние кафе пустовали, парки темнели раньше обычного, а разговоры прохожих почти всегда сводились к одним и тем же темам: где сегодня было громче, кому удалось дозвониться до родственников, какие районы снова остались без света.

Иногда мне казалось, что мы все научились жить между тревогами. Не побеждать страх и не привыкать к нему, а просто находить для него место в своей повседневности.

Женщина с коляской торопливо пересекла дорогу на красный свет. Молодой парень нес в руках две большие упаковки питьевой воды. Возле аптеки выстроилась небольшая очередь. Никто не раздражался. Никто не спорил. Люди стали терпеливее друг к другу, словно понимали: сил на новые конфликты уже почти не осталось.

Я поймала себя на мысли, что давно перестала строить планы дальше следующей недели. Когда-то казалось совершенно естественным думать о будущем. Планировать отпуск. Искать новую работу. Представлять, где хотелось бы жить через несколько лет. Теперь самым смелым желанием было проснуться утром и не услышать сирену. Я тихо усмехнулась собственным мыслям. Как быстро человек привыкает к тому, к чему никогда не должен привыкать.

Поднявшись на небольшой мост через узкую речку, я остановилась. Отсюда открывался почти весь вечерний город. В окнах домов уже зажигался свет, машины медленно двигались по проспекту, а над крышами клубились тяжелые облака.

Я машинально подняла голову и замерла.

Высоко в небе медленно двигались несколько ярких точек. Сначала я решила, что это спутники, потом — самолеты, но уже через несколько секунд поняла, что ошиблась. Их было слишком много. Они двигались почти с одинаковой скоростью, сохраняя странное расстояние друг между другом. Ни одна не мигала. Ни одна не меняла направление. Казалось, кто-то невидимой рукой аккуратно проводил тонкие светящиеся линии по темному небу.

Красиво. Даже слишком.

Наверное, сегодня просто особенно хорошая видимость или очередной запуск спутников. Или еще что-нибудь, чему наверняка найдется вполне обычное объяснение.

Я продолжала смотреть вверх еще около минуты. Светящиеся точки не исчезали. Они не были похожи на падающие звезды, не были похожи на самолеты, да и вообще ни на что знакомое не были похожи. Неожиданно в голове мелькнула нелепая мысль.

«Вот бы сейчас действительно прилетели зеленые человечки и уничтожили нас.»

Я тихо рассмеялась. Сама от себя такого не ожидала.

— Совсем уже...

Покачав головой, я еще раз посмотрела на небо.

— Хотя... хуже ведь уже не будет.

Эта мысль прозвучала настолько абсурдно, что я снова улыбнулась. В последнее время юмор вообще стал каким-то странным. Люди все чаще смеялись над тем, что еще несколько лет назад показалось бы жестоким или безумным. Наверное, так психика пыталась защищаться от происходящего.

Улыбка медленно исчезла. Я снова перевела взгляд на темное небо.

«Если Ты еще смотришь на нас...»

Мысль появилась сама собой. Без привычных молитв или красивых слов.

«Пожалуйста... пусть хоть что-нибудь изменится.»

Я никогда не считала себя особенно религиозной. Иногда заходила в церковь, ставила свечи за здоровье близких, вспоминала Бога в самые трудные моменты жизни, а потом снова растворялась в повседневных заботах. Наверное, как и большинство людей. Но сейчас почему-то очень хотелось верить, что кто-то все еще слышит, что весь этот бесконечный кошмар однажды закончится, что однажды дети снова будут бояться контрольных в школе, а не звука летящих ракет, что родители будут переживать из-за поздних прогулок своих подростков, а не из-за того, вернутся ли они домой вообще. Что однажды люди снова научатся жить.

Я медленно выдохнула.

Светящиеся точки по-прежнему двигались над городом. Такие далекие. Такие спокойные. И почему-то именно это спокойствие тревожило сильнее всего.

Я заставила себя отвернуться. В конце концов, всему можно найти объяснение. И, поправив ремень сумки на плече, неспешно пошла дальше, даже не подозревая, что именно в этот вечер человечество сделало свой последний шаг в привычный ему мир.

Подъезд встретил привычной прохладой и запахом сырого бетона. Лампочка под потолком снова мигала, то освещая лестничную площадку тусклым желтым светом, то почти полностью погружая ее в темноту. Дом давно нуждался в ремонте, но сейчас подобные проблемы казались настолько незначительными, что никто уже не обращал на них внимания.

Я поднялась на свой этаж и достала ключи. За дверью было тихо. Наверное, Мирон еще не вернулся. Мне от этой мысли стало немного легче.

Я повернула ключ в замке, вошла в квартиру и машинально скинула кроссовки. В прихожей было темно. Только из кухни пробивался слабый свет уличного фонаря, проникающий через не зашторенное окно.

— Мирон? — негромко позвала я.

Ответа не последовало. Я облегченно выдохнула. Хотелось хотя бы полчаса побыть одной. Не разговаривать и не думать, а просто посидеть в тишине.

Я прошла на кухню и открыла холодильник. На верхней полке одиноко стояла упаковка молока. Рядом лежал небольшой кусок сыра и половина батона, который мы купили несколько дней назад. В овощном ящике сиротливо перекатывались две картофелины и луковица. Негусто. Я задумчиво прикрыла дверцу. Нужно будет завтра зайти в магазин, если, конечно, хватит денег.

Сумку я поставила возле стола и уже собиралась поставить чайник, когда в прихожей щелкнул замок. Сердце почему-то сжалось.

Дверь открылась. Послышались тяжелые шаги. Через несколько секунд Мирон появился на кухне. Он выглядел так, словно за сегодняшний день прожил сразу неделю. Под глазами залегли темные круги, куртка была расстегнута, волосы намокли от вечерней сырости. Некоторое время он молча смотрел на меня, потом перевел взгляд на почти пустой стол.

— Привет.

— Привет.

Он снял куртку и повесил ее на спинку стула.

— Есть что-нибудь поесть?

Я виновато опустила глаза.

— Нет... Я только пришла.

Мирон коротко усмехнулся. Совсем не весело, скорее устало или разочарованно.

— Конечно.

Я почувствовала, как внутри снова начинает нарастать напряжение.

— Мир...

— Не надо.

Он открыл холодильник. Несколько секунд молча смотрел внутрь, а после так же спокойно закрыл дверцу.

— Я уже даже не удивлен.

— Сегодня людей было намного больше обычного...

— И поэтому дома опять пусто?

Я тяжело выдохнула.

— Не начинай.

— А кто начинает, Мира?

Он наконец посмотрел мне в глаза.

— Я прихожу домой почти каждый день и вижу одно и то же.

Я молчала.

— У нас заканчиваются деньги.

Я молчала.

— Холодильник пустой.

Я молчала.

— Ты не работаешь уже несколько месяцев.

Он говорил спокойно.

И именно это спокойствие звучало страшнее любого крика.

— Я работаю.

— Нет.

Он покачал головой.

— Ты помогаешь. Это разные вещи.

Я почувствовала, как внутри все сжалось.

— Для тех людей это не разные вещи.

— А для нас?

Он развел руками.

— Для нас, Мира?

Ответить было нечего. Он устало потер переносицу.

— Я не говорю, что ты делаешь что-то плохое. Правда не говорю. Но посмотри вокруг. Мы сами едва справляемся. Я каждый день думаю, чем будем платить за квартиру через месяц. Каждый день считаю деньги до зарплаты. Каждый день надеюсь, что ничего не случится. А ты продолжаешь жить так, будто у нас нет собственных проблем.

Я резко отвернулась к окну.

— Значит, мне нужно просто сидеть дома?

— Я этого не говорил.

— Тогда что?

— Найти работу. Любую. Хотя бы на полставки. И помогать людям после работы, как делают многие.

— Многие?

Я невольно усмехнулась.

— Многие после двенадцатичасовой смены идут еще таскать гуманитарную помощь?

— Многие хотя бы пытаются обеспечить собственную семью.

Эти слова больно ударили. Я резко повернулась.

— То есть я плохая жена?

— Я этого тоже не говорил.

— Но именно это ты сейчас имеешь в виду!

— Нет!

Впервые за весь разговор Мирон повысил голос. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Потом он тихо сказал:

— Они все чужие тебе люди, Мира.

Я растерянно моргнула.

— Они не чужие...

— А я?

Вопрос прозвучал грубо. 

Я открыла рот, но не смогла ему ответить, потому что понимала: в его словах есть правда. Но была правда и в моих. Как можно спокойно готовить ужин, когда каждый день видишь людей, потерявших все? Как можно думать только о собственной семье, когда рядом рушатся чужие? Мы оба были правы. И именно поэтому никто не мог победить в этом споре.

Мирон устало сел на стул и закрыл лицо ладонями.

— Я просто хочу вернуть свою жену, свою опору. 

Я долго смотрела на него. На человека, которого когда-то любила так сильно, что была уверена — вместе мы справимся с чем угодно. Больше этого чувства я не испытывала. Где-то в глубине души я знала, центр был моим спасением от него,  от собственного мужа. 

Я молча вышла из кухни. Не потому, что обиделась, потому что если бы осталась еще хотя бы на минуту, мы сказали бы друг другу слова, о которых потом жалели бы всю жизнь. 

В спальню заходить не хотелось. Я открыла шкаф в гостиной, достала тонкий плед и небольшую подушку. Из кухни больше не доносилось ни звука., только тихо работал холодильник и где-то далеко, за окном, снова завыла сирена.

Гостиная встретила меня полумраком. Я не стала включать свет. За окном хватало бледного сияния фонарей, чтобы различить очертания мебели. Оно ложилось на пол длинными прямоугольниками, медленно дрожащими от ветра, который шевелил ветви старого тополя под окнами.

Я разложила диван, бросила на него плед и устало села на край. Из кухни по-прежнему не доносилось ни звука. Наверное, Мирон тоже понимал, что продолжать разговор бессмысленно, сегодня мы все равно не смогли бы услышать друг друга. Я осторожно коснулась пластыря на руке, под ним снова неприятно заныло. Перед глазами неожиданно всплыло лицо того мужчины.

«Я правда не понимаю, что с ним происходит...»

Наверное, он до сих пор винит себя и совершенно напрасно. Я закрыла глаза. Почему-то теперь мне казалось, что Рей вовсе не хотел причинить мне боль. В его взгляде не было злости. Только тревога. Такая сильная, что она словно вытесняла все остальное. Я вдруг вспомнила, как пес смотрел в окно. Не на людей,  не на машины, куда-то гораздо дальше. Странно...Сегодня вообще слишком многое казалось странным. Собаки, птицы, огни в небе. Я тихо усмехнулась.

— Скоро сама начну видеть то, чего нет.

Наверное, всему виной была усталость. Она накапливалась медленно, день за днем, почти незаметно. Как пыль на книжной полке. В какой-то момент ее становилось так много, что уже невозможно было не обратить внимания.

Я легла, натянув плед почти до подбородка. Из кухни донесся приглушенный звон посуды, потом хлопнула дверца шкафа. Снова тишина. Мы даже ссориться научились молча. Когда-то все было совсем иначе.

Мирон никогда не возвращался домой с пустыми руками. Иногда приносил мои любимые пирожные, иногда цветы, иногда просто заходил на кухню, обнимал меня со спины и спрашивал, что приготовить на ужин вместе. Мы могли полночи смотреть старые фильмы, спорить из-за ерунды, строить планы на отпуск, выбирать мебель для квартиры, смеяться над глупыми видео. Тогда казалось, что впереди еще очень много времени. Теперь мы почти перестали говорить о будущем, будто боялись сглазить даже следующий день.

Я повернулась на другой бок. Глаза постепенно начали закрываться. Мысли становились все медленнее. Одна цеплялась за другую. Рей. Странные огни. Данна. Слова Мирона. Сознание медленно растворялось в сонной полутьме. Я больше не слышала холодильник, ветер, не слышала собственного дыхания.

...

Сначала исчезли звуки, потом пропали стены, гостиная растворилась так незаметно, будто ее никогда и не существовало. Я стояла посреди длинного темного коридора. Он казался бесконечным. Стены уходили куда-то вверх, теряясь в густом мраке, а пол под ногами был гладким и холодным, словно отполированный черный камень. Вокруг не было ни дверей, ни окон, ни единого источника света. И все же я каким-то образом видела. Сделав осторожный шаг вперед, я почувствовала, как звук собственных шагов уходит далеко вперед и возвращается едва заметным эхом.

— Есть здесь кто-нибудь?..

Ответом стала тишина. Я пошла быстрее. Коридор не заканчивался, он словно растягивался вместе с каждым моим движением. В груди медленно нарастало беспокойство. Я остановилась. В этот момент позади меня послышался еще один шаг, очень тихий, чужой.

Я резко обернулась. Никого. Только темнота.

Наверное, показалось.

Я снова двинулась вперед. Еще один шаг, теперь уже ближе. По коже пробежал холод. Шаги тоже стали быстрее. Я больше не сомневалась, кто-то шел следом. Не догонял меня, но и не отставал, просто сохранял одинаковое расстояние между нами. 

Я почти побежала, сердце билось так громко, что его стук заглушал все остальные звуки. Коридор внезапно закончился и передо мной выросла высокая черная стена. Дальше пути не было.

Я слышала только собственное дыхание. Даже эхо исчезло, словно пространство перестало существовать. За спиной оставалось лишь чужое присутствие, настолько плотное, что страшно было даже пошевелиться. Я знала, что оно там, за моей спиной. Чувствовала взгляд чудовища. 

— Пора забыть прошлое, Мира.

Его голос был совершенно спокойным, лишенным любых эмоций. Настолько спокойным, что от этого становилось страшнее. В нем не было ни злости, ни угрозы, ни сочувствия — ничего, за что можно было бы зацепиться. 

В следующее мгновение что-то изменилось.

Мир вокруг остался прежним, но внутри меня словно распахнулась бездонная пропасть. Мысли исчезли. Их место занял поток чувств, настолько огромный, что сознание перестало успевать различать их. Я снова была маленькой девочкой, которая бежит навстречу матери. И в ту же секунду — той самой девушкой, впервые поцеловавшей Мирона. Радость сменилась страхом, страх — отчаянием, отчаяние — нежностью. Перед глазами не возникало никаких образов, но каждая эмоция ощущалась так ярко, словно проживалась заново.

Любовь. Потеря. Восторг. Обида. Счастье. Вина. Надежда.

Они не приходили по очереди. Они обрушились одновременно. Казалось, кто-то разом открыл двери ко всем воспоминаниям моей жизни и заставил пережить каждое из них за одно бесконечно короткое мгновение. Чувства накладывались друг на друга, смешивались, сталкивались, становились настолько сильными, что переставали иметь названия. Я уже не понимала, где заканчивается боль и начинается счастье, кому принадлежит эта тоска и почему вслед за ней приходит необъяснимое чувство покоя.

Голова словно перестала справляться. Воздуха вдруг стало катастрофически мало. Я пыталась вдохнуть, но грудная клетка не слушалась. Легкие будто забыли, как это делается. Каждый новый вдох обрывался, так и не начавшись. Паника нарастала вместе с ощущением, что мое собственное тело отчаянно пытается проснуться, вырваться из этого места, а сознание продолжает цепляться за сон, не позволяя ему закончиться.

Перед глазами поплыла темнота. Я из последних сил пыталась разглядеть того, кто говорил со мной, но чем сильнее всматривалась, тем плотнее становился мрак.

И тогда голос прозвучал снова.

— Я буду рядом.

В тот же миг темнота вокруг будто вздохнула и я резко открыла глаза.