Рубиновые глаза: наследие Вертекса.

Сина стояла, и слёзы катились по её щекам, а она даже не пыталась их вытереть. В горле стоял ком, и всё, что ей удавалось выдавить из себя, звучало как удар:

— Ты всё это время скрывала правду от меня…

Лиза побледнела. Её губы дрогнули, и из груди вырвался тихий, сдавленный звук. Слеза скользнула по щеке, потом ещё одна. Она не искала оправданий, не тянула время. Просто посмотрела Сине прямо в глаза и прошептала:

— Прости…

На миг всё вокруг будто замерло. Ни шагов в коридоре, ни шёпота за стенами — только их дыхание, сбитое и неровное. И тогда Сина сама сделала шаг вперёд и крепко обняла Лизу. Не зло, не в отчаянии, а так, будто искала опору и хотела стать опорой в ответ. Они стояли, прижавшись друг к другу, пока дрожь понемногу не начала отпускать.

Когда объятие чуть ослабло, Сина тихо, но твёрдо сказала:

— Пойдём домой.

Лиза не задумалась ни на секунду. Даже не подняла глаз — просто кивнула и тихо ответила:

— Да.

Они шли рядом, не торопясь. Не было нужды в словах: шаги сами собой легли в один ритм, и это чувство, что они снова вместе, было сейчас важнее любых объяснений.

Дверь в кабинет отца была приоткрыта, из щели лился тёплый, спокойный свет. Отец сидел за столом, но, едва увидев их, сразу поднялся. Он будто ждал этого момента и знал, что сегодня всё выйдет наружу.

— Я отказался от престола, — начал он, не дожидаясь вопросов. — Не из-за слабости, а потому что хотел спокойной жизни. Хотел быть просто отцом, а не королём. И я знал: именно Сина, дочь моего второго брака, должна стать наследницей. Это было решено задолго до её рождения.

Сина сжала пальцы, будто пытаясь удержать равновесие. В голове всё путалось: столько лет она чувствовала себя не на своём месте, а оказывается, это место для неё и готовили. Она подняла глаза и тихо спросила:

— А где мама?

Отец чуть опустил взгляд, подбирая слова, и спокойно ответил:

— Она на рынке. За мясом пошла.

Сина хотела спросить ещё что-то, но отец мягко опередил её:

— Если ты хотела спросить, знала ли она — да, знала. Мы оба знали. Думали, что так будет лучше: потихоньку подвести тебя, дать время повзрослеть. А вышло, что ты узнала обо всём через обиду. Этого я не хотел.

Он перевёл взгляд на Лизу, и в его глазах появилась такая тяжесть, что воздух в комнате словно стал гуще.

— Прости, Лиза, — тихо сказал он. — Прости, что взвалил на тебя такой груз. Ты ведь тоже была ребёнком. Тебе хотелось бегать по саду, смеяться, не думать о дворцовых интригах, а я сделал тебя её щитом. Я попросил тебя защищать Сину, потому что знал — ты увидишь то, чего не заметит никто другой.

Потом он снова посмотрел на Сину:

— И ты прости, Сина. Что так долго держал всё в секрете. Думал, что оберегаю, а вышло, что только ранил.

Сина стояла и слушала. Слова отца ложились на сердце, но не стирали ту колючую недоговорённость, которая всё ещё царапала изнутри. Она сделала шаг вперёд, не отпуская руки Лизы, и обняла их обоих — и отца, и сестру. Втроём они замерли в этом объятии, и на миг весь дворец, все чужие ожидания и шёпоты будто отступили за стены.

Но в голове у Сины крутилась упрямая мысль: «Папа не мог всё рассказать так легко. Он выложил самое главное, но что-то всё равно осталось между строк. И Лизе он, похоже, тоже не сказал всей правды…»