Сквозь приказ

Элиас

Когда президент в сопровождении личной охраны отправился на переговоры в местный штаб, я шёл чуть позади группы, не торопясь, не суетился. Пусть Каэрис раздаёт свои «мудрые» указания, пусть все кивают, будто каждое её слово — священное писание. А я... я просто запоминал. Каждый поворот, каждый глухой переулок, каждую трещину в асфальте. Потому что однажды эти детали будут моими.

Каэрис остановилась у входа в казарменный блок, выпрямилась, будто хотела казаться выше, и произнесла тем своим ровным, неживым голосом, от которого у кого-то, может, и мурашки по коже бежали, а у меня только раздражение поднималось волной:

— Завтра утром кто-то должен будет сделать обход в секторе. А пока все могут отдыхать и спать. Нам нужно быть свежими. Завтра день будет не легче сегодняшнего.

«Кто-то», значит. Не «ты, Элиас, пойдёшь в обход», не «ты отвечаешь за сектор». Просто «кто-то». Как будто я — пустое место. Как будто сегодняшнее сражение ничего не доказало.

Я не ответил. Не стал спорить при всех. Спорить с Каэрис — всё равно что пытаться перекричать шторм. Бесполезно. Но это не значит, что я неправ. Я знал, что прав. Просто никто не хочет этого видеть.

Мы шли к казарме молча. Лира слегка прихрамывала — рана давала о себе знать, хотя она ни разу не пожаловалась. Зейн шёл рядом, не касаясь её, но так, чтобы в любой момент успеть подхватить, если она пошатнётся. Торн ушёл проверять посты, и в этой маленькой группе из трёх человек повисла странная, тяжёлая тишина.

В казарме было прохладно, пахло металлом, пылью и чем-то горьким — то ли травой, то ли дымом, который въелся в стены и уже не выветривался. Я остановился у своей койки, не спеша снимать разгрузку. Мне не хотелось садиться. Не хотелось расслабляться. Хотелось... действовать.

Лира подошла ко мне, держа в руке флягу с травяным настоем. Её движения были осторожными, будто она боялась спугнуть меня, как дикого зверя.

— Вот, — тихо сказала она, протягивая флягу. — Это успокаивает нервы. Тебе, наверное, стоит выпить. После такого... всем нужно немного прийти в себя.

Я посмотрел на флягу, потом на неё. В её глазах не было насмешки, не было жалости — только простая, тихая забота. И от этого стало только горче. Как будто она смотрела на меня и видела не бойца, не того, кто рвётся вперёд, а испуганного мальчишку, которому нужно дать тёплое питьё, чтобы он перестал дрожать.

— Неужели ты думаешь, что мне нужно что-то, чтобы «успокоить нервы»? — произнёс я, чуть приподняв бровь. Голос получился суше, чем я хотел, и в нём скользнула насмешка, которую я даже не пытался скрыть. — Я не из тех, кто трясётся после первого выстрела. Я сегодня не прятался. Я шёл туда, где было жарко.

Её лицо на мгновение дрогнуло, будто я ударил её, а не просто бросил колкость. Она чуть отступила, сжимая флягу пальцами, и я вдруг почувствовал укол вины — но тут же задавил его. Вина — это слабость. А я не имею права быть слабым.

— Прости, — буркнул я, не глядя на неё. — Просто... я не люблю эту травяную муру.

Она кивнула, будто принимая это как должное, и отошла к своей койке, села, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза. Но я видел, как она чуть поморщилась, когда устраивалась поудобнее. Рана давала о себе знать.

Зейн стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня так, будто видел насквозь. Его лицо оставалось спокойным, почти безразличным, но в глазах читалось что-то тяжёлое, неумолимое.

— Тебе нужно прийти в себя, Элиас, — спокойно произнёс он, не повышая голоса, но так, что каждое слово падало, как камень. — И начать нормально себя вести. Ты тянешь команду на дно.

Я резко развернулся, чувствуя, как внутри вскипает злость — чистая, уверенная, не дрожащая от обиды, а твёрдая, как сталь.

— Тяну на дно? — переспросил я, делая шаг к нему. — Ты серьёзно? Я сегодня шёл туда, куда другие боялись даже смотреть. Я не ждал, пока мне скажут «можно». Я делал то, что нужно.

Он чуть наклонил голову, будто оценивая, насколько далеко я готов зайти.

— Ты ослушался приказа, — так же спокойно ответил он. — Из-за тебя Лира получила пулю.

Я сжал кулаки, но не потому, что сомневался, а потому, что хотел, чтобы он понял: я не собираюсь оправдываться.

— Лира пострадала не из-за меня, — твёрдо сказал я. — Лира пострадала, потому что война не спрашивает, готов ты или нет. Потому что враг не ждёт, пока мы все встанем по линейке и дружно кивнём. Я не оставил фланг. Я расширил зону контроля. Если бы я остался там, где мне велели, мы бы не заметили ту группу, которая заходила с тыла. Я увидел их первым. Я дал нам лишние секунды.

Зейн не отвёл взгляд, но в его спокойствии появилась какая-то новая тяжесть, будто он взвешивал мои слова, не отметая их сразу.

— Секунды, которые ты добыл, ничего не стоят, если из-за них ты оставил дыру в обороне.

— Дыра была бы, если бы я стоял и ждал, — отрезал я. — А я действовал. Я не могу стоять и смотреть, как всё идёт к черту, и ждать разрешения пошевелиться. Если я буду капитаном, я не стану держать людей на привязи. Я буду требовать от них быть зоркими, быстрыми, готовыми принимать решения. Не ждать, пока кто-то сверху скажет «можно», а брать ответственность на себя.

Он чуть приподнял бровь, будто удивляясь не моей дерзости, а тому, насколько я в этом уверен.

— Ответственность — это не только право решать, — тихо сказал он. — Это ещё и готовность отвечать за последствия. За каждую ошибку. За каждую кровь.

— Я готов, — твёрдо ответил я. — Я уже отвечаю. Я не прячусь за «я просто выполнял приказ». Я смотрю на поле боя и вижу, где нужно быть. И если однажды мне придётся выбирать между «сделать как велено» и «сделать как правильно», я выберу второе. Даже если потом меня будут судить.

На секунду между нами повисла тишина, густая, как туман. Лира не шевелилась, будто боялась нарушить этот разговор, который был не про неё, но касался её напрямую.

Зейн чуть наклонил голову, словно принимая, что спорить со мной сейчас бесполезно.

— Надеюсь, что ты и правда готов, — произнёс он наконец. — Потому что если ты однажды ошибёшься и не сможешь с этим жить — это сломает тебя сильнее, чем любой приказ.

Я не стал отвечать. Не потому что нечего было сказать, а потому что слова тут были лишними. Я уже всё сказал. Я знал, что прав. И пусть остальные думают что хотят.

Я снял разгрузку, аккуратно, без лишних движений, положил её на койку и сел, не отводя взгляда ни от Зейна, ни от чего-либо ещё. Пусть смотрят. Пусть оценивают. Я не собираюсь прятать свои взгляды, свои мысли, свою уверенность.

Лира тихо вздохнула, не открывая глаз. Я хотел было что-то сказать ей — не извинение, нет, я не считал, что должен извиняться, — а что-то вроде «не переживай, всё нормально». Но слова застряли в горле. Потому что «нормально» звучало как ложь. А я не хотел лгать.

Вместо этого я закрыл глаза и попытался представить, каким я буду капитаном. Не таким, как Каэрис, которая держит дистанцию, будто боится, что, если подпустит кого-то ближе, потеряет авторитет. Нет. Я буду жёстким, требовательным, но честным. Я не стану обещать, что будет легко. Я скажу правду: будет тяжело, будет страшно, но мы справимся — потому что мы будем действовать, а не ждать. Я не дам никому вздохнуть лишнего раза, если это будет угрожать команде. Но и не стану наказывать за смелость. За попытку сделать больше.

Завтра будет новый день. Новый сектор. И на этот раз я не буду ждать, пока мне разрешат быть полезным. Я просто буду им.

Тишина в казарме стала густой, почти осязаемой. Лира тихо дышала, Зейн стоял у двери, будто всё ещё охранял нас даже здесь, в безопасности. А я сидел, не смыкая глаз, и чувствовал, как внутри крепнет уверенность: я на правильном пути. Пусть сейчас меня не понимают. Пусть считают дерзким, самоуверенным, слишком горячим. Однажды они увидят: я не тяну команду на дно. Я могу вести её вперёд. И когда-нибудь Каэрис посмотрит на меня и поймёт: она ошибалась.

Ночь давила на плечи, как тяжёлая броня — не спасая, а лишь добавляя веса. Я не мог лежать и слушать, как время ползёт по казарме, отсчитывая секунды до утра. Каэрис хотела, чтобы мы ждали. «Кто-то сделает обход». Но я не хотел быть «кем-то». Я хотел быть тем, кто делает.

Когда дыхание в казарме выровнялось, когда даже Зейн перестал бесшумно мерить шагами тёмный угол и наконец опустился на край койки, я поднялся. Тихо, без суеты. Проверил оружие, застегнул разгрузку, скользнул к двери. Петли я смазал ещё днём — привычка, выработанная на границе, где любой звук может стоить жизни.

Город встретил меня не тишиной, а той особенной, злой тишиной, какая бывает только на войне: будто сам воздух затаил дыхание, ожидая следующего удара. Сектор один отличался от сектора семь, как живой человек от восковой фигуры. Там руины были старыми, застывшими, будто война прошла мимо, оставив лишь шрамы. Здесь же всё было свежим, кровоточащим. Каждый обломок кричал о недавней боли.

Асфальт был изрыт воронками, между ними тянулись узкие тропы — по ним ходили те, кто ещё оставался в городе. Редкие фонари мигали, как больные глаза, едва выхватывая из темноты куски реальности: покосившуюся вывеску, груду кирпичей, тень, метнувшуюся в переулок. Вдалеке глухо ударили ракеты — земля вздрогнула, и эта дрожь прошла сквозь подошвы ботинок прямо в грудь.

Я шёл, не прячась, но и не выставляя себя напоказ. Я был частью этой тьмы. Мои шаги были тихими, но уверенными.

На перекрёстке я увидел старика и женщину. Они тащили что-то тяжёлое, завёрнутое в промокшую ткань. Женщина споткнулась, упала на колени, и старик попытался её поднять, но сам едва держался на ногах.

Я остановился, наблюдая. В груди не шевельнулось привычное сочувствие. Не потому что я был бессердечным — просто я смотрел на это как солдат: война не выбирает, кого ломать. Она ломает всех. И это разумно. Это правильно. Город должен быть готов к худшему, а не оплакивать то, что уже потеряно.

Женщина подняла голову, заметила меня. В её глазах мелькнуло что-то — не надежда, нет. Скорее усталое признание: ещё один солдат. Ещё один человек с оружием, который, возможно, не станет стрелять.

— Помоги, — прошептала она, голос был сухим, как осенний лист. — Там... там под плитой ребёнок. Мы не можем поднять.

Старик кивнул, не глядя на меня, будто стыдясь просить.

Я мог бы сказать «нет». Мог бы напомнить себе, что у меня другая задача. Но что-то внутри щёлкнуло — не жалость, а упрямое, колючее чувство: если я могу сделать что-то прямо сейчас, я должен это сделать. Не ради них. Ради себя. Чтобы доказать, что я не просто боец, который рвётся вперёд. Что я могу быть полезным.

Мы подняли плиту вместе — я, старик и женщина. Под ней действительно был ребёнок — маленький, сжавшийся в комок, с закрытыми глазами, будто пытался спрятаться от всего мира. Он не плакал. Просто лежал, неподвижный, как кукла.

— Он жив, — выдохнула женщина, прижимая его к себе. — Спасибо...

Я кивнул, не зная, что сказать. Слова казались лишними. Я уже развернулся, чтобы уйти, когда снова заметил тень. Она скользнула по стене, метнулась в переулок и исчезла. Но я успел её зафиксировать: угол, направление, скорость. Это не был испуганный горожанин. Это был кто-то, кто знал, как двигаться в темноте. Кто-то, кто не боялся быть замеченным, потому что был уверен, что его не заметят.

Что-то внутри меня напряглось, как струна. Я посмотрел на старика и женщину — они уже уводили ребёнка, их фигуры растворялись в полумраке.

— Оставайтесь здесь, — бросил я, хотя они вряд ли меня слышали. — Не выходите на открытое место.

Тень манила меня, как магнит. Я двинулся за ней, стараясь не терять из виду, но и не выдавать себя. Переулок вывел меня на пустырь, заваленный обломками. Дальше — полуразрушенный дом, у которого уже копошились люди: женщины, старики, пара подростков. Они разбирали завалы, вытаскивали балки, шептали что-то друг другу.

Человек в чёрном подошёл к ним, не как чужой, а как свой. Он сразу взялся за дело: подхватил тяжёлую балку, помог вытащить из-под неё пожилого мужчину, потом достал из рюкзака бинт и начал делать перевязку женщине, у которой была рассечена щека. Его движения были уверенными, спокойными, будто он делал это всю жизнь. Он не командовал, не кричал, не суетился. Он просто работал.

Я замер в тени арки, наблюдая. Я не видел его лица — оно тонуло в капюшоне, в полумраке, в клубах пыли, которые поднимались от каждого движения. Но я сразу понял: это доносчик.

Не потому что он был подозрительным. Как раз наоборот: он был слишком правильным. Слишком умелым. Слишком своим. Он знал, где лежат балки, знал, как лучше вытаскивать людей, знал, что нужно делать в первую очередь. Он был здесь не случайно. Он был частью этого сектора. И он знал, как использовать эту близость.

Он не просто помогал. Он собирал информацию. Слушал, о чём шепчутся люди. Смотрел, куда бегут, когда начинают падать ракеты. Запоминал, где остаются беззащитные, а где появляются новые посты. И потом он уйдёт и расскажет всё тем, кто платит за эти сведения.

Внутри поднялась холодная ярость, но я подавил её. Ярость — это слабость. Сейчас нужна была ясность.

Я уже хотел выйти из укрытия, схватить его, отвести в штаб. Уже сделал шаг вперёд, когда что-то отвлекло меня.

С крыши соседнего здания сорвался кусок кровли и с грохотом рухнул на землю, подняв облако пыли. Женщины закричали, подростки бросились в сторону, старики пригнулись. Человек в чёрном на секунду замер, потом резко повернулся, будто что-то услышал. Его взгляд скользнул по арке, где я стоял, и я инстинктивно отступил глубже в тень.

Когда я снова выглянул, его уже не было. Он исчез так же бесшумно, как и появился. Только пыль ещё висела в воздухе, медленно оседая на обломки.

Я рванул вперёд, пробежал через пустырь, заглянул в пролом стены, обыскал каждый угол полуразрушенного дома. Но его след простыл. Он растворился в ночи, став её частью.

Я стоял посреди развалин, чувствуя, как ярость смешивается с досадой. Я был так близко. Я почти поймал его. Но одна секунда, один сорвавшийся кусок кровли — и он ушёл.

Где-то вдалеке снова ударила ракета, и земля дрогнула под ногами. Город вздыхал, стонал, но продолжал жить. А я стоял и понимал: я не могу вернуться в казарму с пустыми руками. Не могу сказать: «Я видел доносчика, но упустил его».

Но и уйти, не проверив всё до конца, я тоже не мог.

Я огляделся. Женщины всё ещё разбирали завалы. Старик, которого вытащил человек в чёрном, сидел на обломке стены, прижимая к груди руку. Подростки таскали доски, стараясь не смотреть на руины, будто боялись, что те снова обрушатся.

Я подошёл к ним. Не как солдат. Не как охотник. А как тот, кто может помочь.

— Где он стоял, когда помогал? — спросил я у женщины с перевязанной щекой. — Тот, в чёрном. Вы видели, куда он пошёл?

Она покачала головой, глаза были красными от пыли и усталости.

— Он просто появился. Помог. И ушёл. Мы не спрашивали, кто он.

Подросток, самый смелый из них, пожал плечами.

— Он сказал, что знает безопасный проход. И ушёл туда, — он махнул рукой в сторону тёмного проёма между домами, где переулок нырял в полную темноту.

Я посмотрел в ту сторону. Там не было ничего, кроме тьмы. Но я знал: он ушёл именно туда.

— Спасибо, — бросил я и снова шагнул в ночь.

Теперь я не просто искал доносчика. Теперь я искал того, кто знал этот город лучше меня. Того, кто мог стать ключом ко всему. И я не собирался его упускать во второй раз.

Я шёл по сектору один, и с каждым шагом уверенность, которая гнала меня вперёд, понемногу смешивалась с глухой, колючей досадой. Следов не было. Никаких. Будто тот человек в чёрном растворился в воздухе, не оставив даже отпечатка подошвы на пыльном бетоне.

Я обыскал переулок, где тень впервые мелькнула перед моими глазами. Прошёлся по каждому пролому, ощупал каждый выступ, вглядывался в трещины на стенах, будто они могли прошептать мне, куда он свернул. Потом двинулся к развалинам, где он помогал местным: к покосившемуся дому с проломленной крышей, к куче битого кирпича, к той самой арке, из-за которой я наблюдал. Я искал хоть что-то — обрывок ткани, смятый след на грязи, брошенную спичку, любой намёк на то, что он вообще здесь был. Но город будто стёр его. Как будто я сам всё это выдумал.

И от этой мысли становилось только злее.

«Не бывает так, — повторял я себе, стискивая зубы. — Никто не исчезает просто так. Особенно тот, кто знает, как двигаться в темноте».

Я кружил по улицам, пока небо не начало сереть, наливаясь тусклым, болезненным светом. В этом рассвете не было ни тепла, ни надежды — только сырая серость, которая пробиралась под броню, под кожу, заставляла плечи опускаться от усталости, которую я отказывался признавать.

Сектор один жил своей странной, искалеченной жизнью. Редкие фигуры мелькали в проёмах, тащили узлы, переговаривались шёпотом, будто боялись, что звук привлечёт новую беду. Где-то плакал ребёнок, и этот плач звучал особенно громко в этой приглушённой тишине. Вдалеке снова глухо ударили — не ракеты, а что-то тяжёлое, будто рушилась ещё одна стена, ещё один кусок города, который и так уже едва держался.

Но я не смотрел на людей. Я смотрел на углы, на тени, на то, как свет ложится на стены, высвечивая малейшие неровности. Я искал логику в его движениях. Куда он мог пойти? Где у него точка выхода? Где его связь?

И чем дольше я думал, тем сильнее во мне крепла мысль, от которой становилось холодно внутри: он не был случайным. Он не был просто кем-то, кто оказался в нужном месте. Он был частью этой картины. И если он знал, где лежат балки и как вытаскивать людей, если он двигался так уверенно — значит, он знал этот сектор. А если он знал сектор — значит, у него была поддержка.

А поддержка могла быть только одной.

«Кто-то из наших», — прошептал я вслух, сам не заметив, как слова сорвались с языка.

Эта мысль не давала покоя. Она царапала изнутри, как осколок стекла, который никак не вытащить. Лира? Нет. Она слишком открыта, слишком искренне переживает за каждого. Даже за меня, хотя я этого не заслуживаю. Зейн? Холодный, сдержанный, но в нём нет ни капли лжи. Он говорит ровно то, что думает, и не прячет взгляд. Торн? Он живёт своими планшетами и векторами, будто мир для него — это карта с точками и линиями. Каэрис? Она слишком занята тем, чтобы держать всех на расстоянии, чтобы ещё и передавать сведения.

Но ведь кто-то должен был дать наводку. Кто-то должен был знать, где мы будем, когда начнётся обстрел, где именно окажется президент. Кто-то должен был понимать, как устроены наши посты, как мы двигаемся, как распределяем силы.

Или... может, их несколько? Может, в каждом секторе есть свой? Свой тихий наблюдатель, который делает вид, что просто помогает разбирать завалы, а сам считает, сколько человек вышло из казармы, в каком порядке они двигаются, где оставляют раненых.

От этой мысли стало по-настоящему не по себе. Не от страха — от тяжести. От понимания, что враг не где-то там, за линией фронта. Он здесь. Рядом. Может быть, прямо сейчас стоит в тени и смотрит, как я кружу по улицам, будто загнанный зверь.

Небо стало светлее. Серый цвет постепенно сменялся грязно‑жёлтым, и тени начали таять, теряя свою силу. Я понял, что больше не могу бродить по улицам, не имея плана. Мне нужно было не просто искать следы. Мне нужно было понять, кто из своих мог дать эти сведения. И как он это делал.

С этим чувством, тяжёлым и острым, я направился к казарме. Но не для того, чтобы отдохнуть. Мне нужно было в связной штаб.

Помещение было маленьким — буквально три на четыре метра, будто его выкроили из чего-то большего и забыли добавить воздуха. Стены были обиты металлическими листами, чтобы глушить звуки и не пропускать лишнюю информацию. В центре стоял стол с аппаратурой: несколько радиостанций, коммутатор с кучей проводов, наушники, свисающие с крючков, как мёртвые змеи. Пахло озоном, пылью и чем-то кислым — будто техника работала на пределе и вот-вот должна была сдаться.

У стола сидел парень — рослый, но какой-то неестественно тонкий, будто его вытянули вверх, забыв добавить ширины. Светлые волосы лежали аккуратно, почти по линейке, а круглые очки сидели на носу так ровно, будто их приклеили. Он смотрел на меня спокойно, без удивления, будто каждый день к нему врывались бойцы с горящими глазами.

— Мне нужно связаться с главнокомандующим восьмого сектора, — бросил я, даже не здороваясь. Голос прозвучал резче, чем я хотел, но я не стал его смягчать. Сейчас не время для вежливости.

Парень чуть приподнял бровь, но не сдвинулся с места.

— Причина связи? — спросил он спокойно, будто заполнял формуляр.

Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения.

— Это не твоё дело, — отрезал я. — Просто свяжи. У меня срочная информация.

Он не покраснел, не нахмурился. Просто смотрел на меня сквозь стёкла очков, будто оценивал, насколько я опасен.

— Протокол требует указать причину, — произнёс он так же ровно. — Без причины я не могу дать приоритетный канал.

— Ты понимаешь, с кем говоришь? — процедил я, делая шаг вперёд. — Я только что видел доносчика. Я почти взял его. И теперь мне нужно доложить. Это вопрос безопасности всего сектора.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то — не страх, а скорее профессиональное внимание. Он чуть наклонил голову, будто принимая новую вводную.

— Подтверждение личности, — спокойно произнёс он, протягивая мне планшет.

Я стиснул зубы, но приложил палец к сканеру. Экран моргнул, загорелся зелёным.

— Принято, — кивнул парень. — Ожидайте.

Через несколько секунд динамик зашипел, потом щёлкнул, и в комнате раздался голос — жёсткий, сухой, будто выточенный из камня.

— Восьмой сектор, главнокомандующий на связи. Докладывайте.

Я выпрямился, будто передо мной стоял не голос в динамике, а сам главнокомандующий, во плоти.

— Элиас, группа сопровождения президента, сектор один. Докладываю: ночью я обнаружил подозрительного субъекта в чёрном. Он помогал местным разбирать завалы, но действовал слишком уверенно, будто знал этот сектор лучше, чем мы. Я проследил за ним, но потерял из-за обрушения кровли. Считаю, что это доносчик.

В трубке повисла короткая пауза. Я слышал, как где-то рядом щёлкают переключатели, как кто-то тихо отдаёт приказы.

— Продолжайте, — голос стал чуть мягче, но не теплее. — Что заставляет вас думать, что это доносчик?

Я сглотнул, собираясь с мыслями. Нужно было говорить чётко, без эмоций. Но эмоции рвались наружу, царапали горло.

— Он знал, где лежат балки, знал, как вытаскивать людей. Он не суетился, не паниковал. Он делал всё так, будто это его работа. И он ушёл слишком чисто — без следов, без зацепок. Как будто заранее знал, где и когда что-то обрушится.

Ещё одна пауза. Длиннее.

— Вы предполагаете, что у него есть поддержка внутри сектора?

Я на секунду замер, будто боялся произнести это вслух. Но потом понял: если не скажу сейчас, потом будет поздно.

— Да, — выдохнул я. — Более того... я думаю, что поддержка может быть в моей группе. Кто-то знал, где мы будем. Кто-то мог передать сведения о маршруте президента, о наших постах. Иначе как он оказался именно там, где мы были?

В трубке снова щёлкнуло. Я почти видел, как главнокомандующий смотрит на карту, проводит пальцем по линиям, ищет несостыковки.

— Аргумент принимается, — наконец произнёс он. — Но обвинение серьёзное. Без доказательств мы не можем отстранить никого из вашей группы.

— Я понимаю, — ответил я, стараясь говорить ровно. — Но я видел его. Я знаю, что он был там.

— Тогда вы и будете искать доказательства, — голос стал твёрже. — Вам поручается скрытое наблюдение за вашей группой. Фиксируйте любые отклонения от нормы: кто задерживается, кто выходит в одиночку, кто запрашивает доступ к картам или радиочастотам. Если кто-то ведёт себя подозрительно — докладывайте сразу. Но без паники и без самодеятельности. Вы меня поняли?

Я кивнул, хотя он не мог меня видеть.

— Понял, — произнёс я твёрдо. — Я не подведу.

— Хорошо, — коротко ответил он. — Связь держать каждые четыре часа. Если будет что-то срочное — используйте приоритетный канал. Конец связи.

Динамик щёлкнул и затих. В комнате снова повисла тишина, нарушаемая только тихим гудением аппаратуры.

Парень в очках посмотрел на меня, будто ждал, что я сейчас сорвусь, закричу, швырну что-нибудь. Но я стоял неподвижно, чувствуя, как внутри медленно остывает жар. На его лице не было ни осуждения, ни сочувствия — только спокойная готовность к следующему запросу.

— Спасибо, — буркнул я, сам удивляясь, что вообще сказал это слово.

Он чуть наклонил голову.

— Не за что. Следующий запрос — по протоколу.

Я вышел из связной, и холодный воздух ударил в лицо, будто хотел смыть с меня остатки напряжения. Небо уже было светлым, но солнце ещё не поднялось над крышами. Город просыпался, но делал это осторожно, будто боялся, что любой громкий звук снова вызовет обстрел.

Я шёл обратно к казарме, и каждый шаг отдавался внутри тяжёлым эхом. Теперь я не просто искал доносчика. Теперь я должен был следить за своими. За теми, с кем делил укрытие, с кем прикрывал спину. За теми, кого считал своей командой.

Мысль об этом была горькой, как пепел. Но я не мог позволить себе сомневаться. Если хоть один из них работал на врага, я должен был это выяснить. Даже если это означало, что мне придётся смотреть на них по-другому. Даже если это означало, что кто-то из них станет для меня чужим.

Когда я вошёл в казарму, все уже были на ногах. Лира сидела на койке, зашнуровывала ботинки, её лицо было бледным, но спокойным. Зейн стоял у окна, смотрел на улицу, будто пытался прочитать в этих руинах будущее. Торн что-то быстро печатал на планшете, хмуря брови. Каэрис стояла у двери, прямая, собранная, будто уже знала, что день будет тяжёлым.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то, чего я раньше не замечал — не строгость, а ожидание. Как будто она знала, что я куда-то уходил, и ждала, что я расскажу.

— Докладывай, — коротко бросила она, не тратя слов на приветствия.

Я открыл рот, чтобы сказать правду. Но тут же закрыл его. Теперь я не мог просто выложить всё, что видел. Теперь я должен был наблюдать. Должен был слушать. Должен был замечать каждую мелочь.

— Ночью ходил проверить периметр, — произнёс я ровно, стараясь не выдать ни волнения, ни напряжения. — Ничего подозрительного не обнаружил.

Каэрис чуть прищурилась, будто пыталась прочесть между строк. Но потом кивнула, будто принимая мой отчёт.

— Хорошо. Сегодня снова сопровождение президента. Будьте готовы через час.

Все молча кивнули. Лира подняла на меня глаза, будто хотела что-то спросить, но не решилась. Зейн чуть повернул голову, его взгляд скользнул по мне, как лезвие — острый, но не ранящий.

Я сел на свою койку, начал проверять снаряжение, застёгивать разгрузку, проверять магазин. Каждое движение было привычным, механическим. Но внутри всё было натянуто, как струна.

Теперь я был не просто бойцом. Я был наблюдателем. И я не мог позволить себе ошибиться.

Потому что если доносчик был среди нас, он тоже смотрел. И тоже ждал. И, возможно, прямо сейчас он думал, что я ничего не знаю.

Но я знал. И я был готов.