Сквозь приказ

Каэрис

Главнокомандующий — его звали генерал Арден Вэлмор — сидел во главе стола, прямой, будто в спину ему вставили стальной стержень. Лицо его было лишено эмоций, как отполированный камень: ни гнева, ни радости, только холодная, выверенная собранность. Он слегка наклонил голову, и этого едва заметного движения хватило, чтобы все в зале замерли, будто даже дыхание здесь требовалось по приказу.

— Полковники, докладывайте. Кратко, по сути. Что на фронтах?

Голос его звучал ровно, без нажима, но в этой ровности была угроза — как в тишине перед залпом.

Полковник Дервин, отвечавший за северный сектор, поднялся, не торопясь, будто каждое движение стоило ему усилий. В его глазах читалась усталость, которую он пытался спрятать за уставной выправкой.

— Северный фронт удерживает позиции. Тактические рубежи заняты, огневые точки развёрнуты, линии снабжения стабилизированы. Мы контролируем ключевые высоты и не позволяем противнику прорвать периметр. По оперативным сводкам, тактически мы выигрываем: за последнюю неделю удалось отбить три попытки прорыва, удержать транспортные узлы и сохранить манёвренную группу в резерве.

Он сделал короткую паузу, словно подбирая слова, которые не прозвучали бы как жалоба.

— Но потери... — голос его на секунду дрогнул, и он тут же взял себя в руки, — потери растут. Личный состав истощён. За месяц мы недосчитались почти трети роты. Тех, кто остаётся, приходится ставить на дежурства по сокращённому графику. Люди не выдерживают.

Генерал Вэлмор слушал, не меняя выражения лица. Его пальцы медленно постукивали по столу — единственное движение, выдававшее, что он вообще живой.

— Продолжайте держать позиции, — произнёс он наконец. — Резервы ограничены. Используйте внутренние резервы подразделений.

Следующий полковник, Карин Торес, отвечала за восточный сектор. В её голосе не было усталости — только горечь, острая, как зазубренное лезвие.

— На востоке ситуация сложнее. Мы удерживаем линию фронта, но плотность войск критически снижена. Боеспособные подразделения переброшены на приоритетные направления, а на второстепенных участках остаются лишь дозорные группы и расчёты тяжёлого вооружения. Противник активизировал рейдовые группы, пытается прощупать слабые места. Пока удаётся сдерживать, но... — она на секунду сжала кулаки, будто пытаясь удержать не только слова, но и эмоции, — людей не хватает. Совсем. Те, кто ещё есть, уже не хотят выходить на поле боя. Они смотрят на меня и спрашивают: «Сколько ещё?» А я не знаю, что им ответить.

В зале повисла тишина. Не та, что бывает перед приказом, а тяжёлая, давящая, наполненная невысказанными вопросами.

Генерал Вэлмор чуть наклонил голову, будто рассматривал полковника Торес как непонятный механизм, который вдруг начал работать не так, как положено.

— Их нежелание не отменяет долга, — произнёс он холодно, и от этой холодности по спине пробежал неприятный холодок. — Если люди не идут добровольно — вытаскивайте силой. Это их обязанность. Армия держится на дисциплине, а не на желаниях.

Слова прозвучали как удар хлыста. Полковник Торес чуть побледнела, но кивнула, не споря. Спорить здесь было не принято.

Я сидела, не шевелясь, чувствуя, как эти слова оседают внутри тяжёлым, липким осадком. «Вытаскивайте силой». Как будто речь шла не о людях, а о снарядах, которые можно просто перебросить с одного склада на другой.

А в голове сами собой всплывали обрывки воспоминаний — не из отчётов, не из сводок, а из той жизни, которая была до того, как всё это стало «оперативными данными» и «тактическими потерями».

Война шла уже двадцать лет. Двадцать лет. Когда всё только начиналось, президент выступал по телевизору — молодой, уверенный, с таким видом, будто ему уже доложили, что победа у него в кармане. Он говорил, что армия сильна, что с противником справятся за считаные дни, что гражданам не придётся вставать на защиту Родины. Что это будет короткая, решительная операция, которая закончится парадом и салютом.

Но дни превратились в месяцы, месяцы — в годы. Через два года начали призывать ребят — тех, кто только-только успел начать жить, кто ещё не успел понять, что такое настоящая ответственность. Потом стали забирать тех, кто давно отслужил, кто уже считал, что их долг выполнен. А следом пришла очередь женщин. Сначала — добровольно, потом — по повестке. И каждый новый призыв звучал как признание: мы не справляемся. Мы не знаем, как это закончить.

Теперь же «не хватает людей» означало не просто цифры в отчёте. Это означало, что на позициях стояли те, кто не хотел там быть. Кто смотрел на рассвет и думал не о победе, а о том, доживёт ли до заката. Кто спрашивал: «Сколько ещё?» — и не получал ответа.

Рядом капитан группы 4‑16 хмыкнул, едва слышно, но так, что я почувствовала этот звук кожей.

— Вот и вся стратегия, — пробормотал он, скорее себе, чем мне. — Держать, пока не рассыплется.

Я не ответила. Не потому что была с ним согласна или не согласна, а потому что здесь не было места ни для согласия, ни для возражений. Здесь были только приказы. Только обязанности. Только бесконечное «держите позиции», даже если держать уже нечем.

Генерал Вэлмор обвёл взглядом зал, будто проверяя, не появилось ли где-то непокорства.

— Следующий доклад.

И всё повторилось: сухие термины, ровные фразы, за которыми прятались усталость, страх и отчаяние. «Удерживаем», «контролируем», «стабилизируем». И между строк — «мы теряем людей», «мы не справляемся», «мы не знаем, сколько ещё сможем».

Я слушала, кивала в нужных местах, делала пометки в блокноте, чтобы казаться занятой, чтобы никто не заметил, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

Генерал Вэлмор выслушал все доклады, ни разу не перебив, не проявив ни раздражения, ни одобрения — будто впитывал каждую цифру, каждое слово, чтобы потом переплавить их в новые приказы. Когда последний полковник сел на место, в зале повисла та самая тишина, которая всегда пугала больше крика: она означала, что самое тяжёлое ещё впереди.

Вэлмор медленно провёл ладонью по столешнице, будто стирая с неё несуществующую пыль, и перевёл взгляд на капитанов — на нас, тех, кто должен был стать руками этой войны там, где не справлялись большие планы.

— Капитан Каэрис, — произнёс он, и моё имя прозвучало не как обращение, а как отметка в списке дел. — Я давал вам две недели на подготовку. Но ситуация требует немедленных действий. Завтра вы зачищаете Седьмой сектор.

Слова ударили точно в грудь, лишая воздуха. Я даже не успела осознать их до конца, а внутри уже всё сжалось в ледяной комок. Седьмой сектор — это трущобы, лабиринт узких переулков, домов, прижавшихся друг к другу, как люди, ищущие тепла. Там жили те, кого война загнала в угол: старики, дети, женщины, мужчины, которые давно забыли, что такое надежда. И теперь их предстояло «зачистить».

Я знала, что это значит. Те, кто попытается сопротивляться, — умрут. Остальные будут выведены, пересчитаны, отсортированы. Тех, кто хоть сколько-нибудь годен, бросят на фронт — как пушечное мясо, чтобы заткнуть очередную дыру в обороне. А те, кто не годен... их судьба будет не лучше.

И самое страшное — у этих людей даже не будет времени узнать, что их ждёт. Не будет ни предупреждения, ни шанса собрать самое дорогое, ни возможности попрощаться. Приказ пришёл так быстро, что новость просто не успеет дойти до тех переулков, где люди ещё пытались жить.

Внутри всё кричало — протест, отчаяние, ярость, смешанная с бессилием. Хотелось вскочить, сказать: «Это нельзя делать. Это неправильно. Там же люди!» Но я знала, что здесь такие слова не имеют веса. Здесь ценились только «так точно» и «будет исполнено».

Поэтому я лишь чуть наклонила голову, сжала пальцы под столом так, что ногти впились в ладони, и произнесла ровно, не позволив голосу дрогнуть:

— Так точно, господин генерал. Всё будет сделано.

Вэлмор едва заметно кивнул, будто и не ждал другого ответа, и тут же перевёл взгляд на капитана группы 4‑16, который сидел рядом со мной, прямой, напряжённый, словно ждал этого момента всю жизнь.

— Вы участвуете в зачистке сектора пять. Координация действий — через штаб. Детали получите у полковника Дервина.

Капитан коротко, резко кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение — будто он наконец-то дождался настоящего дела, того, где не нужно думать, а нужно только действовать.

А я сидела, чувствуя, как этот приказ давит на плечи, тяжелее любой брони. Седьмой сектор... Завтра. У меня не было даже ночи, чтобы придумать, как сделать это так, чтобы погибло как можно меньше. Потому что «как можно меньше» — это всё, что мне оставалось.

Генерал Вэлмор поднялся, и этот жест означал конец совещания.

— Свободны, — бросил он, уже глядя куда-то сквозь нас, будто мы уже перестали существовать как личности и стали просто строками в отчёте.

Мы поднимались, выходили, расходились, каждый со своим приказом, со своей ношей. В коридоре стало чуть легче дышать, но не потому, что напряжение спало, а потому, что здесь хотя бы можно было не держать спину так прямо.

Я шла по коридору, не замечая ничего вокруг. Перед глазами стояли не стены казармы, а узкие улочки Седьмого сектора, лица людей, которых я завтра должна была привести на войну — или оставить лежать в пыли.

«Всё будет сделано», — сказала я. И это была правда. Я сделаю. Потому что таков мой долг. Потому что я обещала защищать. Даже если теперь это слово звучало как горькая насмешка.

Но прежде чем я пойду отдавать приказы, прежде чем начну готовить отряд, мне нужно было хоть на минуту остановиться. Хоть на секунду позволить себе быть не капитаном, а человеком, которому больно от того, что приходится делать.

Я свернула в тихий, полутёмный коридор, где редко ходили, и прислонилась лбом к холодной стене. Закрыла глаза, пытаясь унять дрожь, которая всё-таки пробивалась сквозь выдержку.

Седьмой сектор. Завтра.

И где-то в груди, под бронёй приказов и долга, тихо, почти неслышно, билась одна-единственная мысль: «Прости меня».

Не знаю, кому я её адресовала — этим людям из трущоб, самой себе или тому миру, который когда-то обещал, что всё будет хорошо.

Глубоко вдохнув, я оттолкнулась от стены. Время на передышку закончилось. Впереди ждала работа. И я должна была быть готова.

***

Я свернула в административное крыло — здесь пахло старой бумагой, пылью и чем-то кислым, будто само здание хранило в себе усталость от бесконечных приказов. Дверь с табличкой «Отдел материально‑технического обеспечения» выглядела до обидного буднично для того места, где решалось, выживут твои люди или нет.

Женщина средних лет сидела за столом, прямая, будто проглотила линейку. Её седые волосы были туго собраны в строгий узел на макушке, а холодные голубые глаза скользнули по мне быстро, оценивающе — так смотрят на форму, на погоны, на то, насколько ровно ты стоишь, но не на человека. Для неё я была не капитаном, а просто ещё одной строчкой в журнале выдачи.

На столе лежал бланк — тот самый, что мне подписали выше по званию. Оставалось только поставить печать. Но она медлила, будто считала, что именно в этом движении — в том, как она опускает печать на бумагу, — кроется вся власть над тем, сколько жизней будет спасено или потеряно.

Я стояла, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, похожее на натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть. Время утекало сквозь пальцы, а мне нужно было успеть подготовить отряд, проверить снаряжение, убедиться, что у ребят будет хоть какой‑то шанс. Нервы натянулись до предела, и я не выдержала: пальцы нервно забарабанили по бедру, а с губ сорвалось грубее, чем хотелось:

— Вы закончили осмотр?

Она чуть приподняла бровь, будто удивилась самой дерзости вопроса, но ничего не ответила. Просто достала печать, подняла её на секунду, словно давая мне прочувствовать эту паузу, и нарочно медленно, с какой‑то почти ритуальной неторопливостью, опустила на бланк. Чёткий, сухой стук прозвучал в тишине кабинета как приговор.

Не дожидаясь, пока она протянет мне листок, я схватила его со стола, едва не смяв края, и почти побежала к оружейному складу.

Здание склада стояло чуть в стороне от основных казарм — низкое, приземистое, с толстыми стенами и узкими окнами, похожими на бойницы. Внутри пахло металлом, смазкой и чем‑то едким, въевшимся в дерево и камень. Здесь всегда было чуть прохладнее, будто само оружие требовало, чтобы его хранили в холоде, подальше от человеческих эмоций.

Мужчина, который заведовал выдачей, стоял у стойки, широкоплечий, с грубоватыми чертами лица и насмешливым прищуром. Увидев меня, он хмыкнул и, когда я попросила три стандартные винтовки и патроны к ним, не удержался:

— Что, капитан, такие некудышные бойцы, что сами оружие проверить не могут?

Я не стала смотреть на него свысока, не стала огрызаться просто ради того, чтобы показать звание. Вместо этого я взяла первую винтовку, быстро, привычно, почти не глядя, проверила затвор, осмотрела ствол, убедилась, что механизм ходит плавно, без заеданий. То же самое сделала со второй, с третьей. Каждое движение было отточено до автоматизма, но сейчас в нём была не рутина, а отчаянная потребность убедиться: если завтра придётся стрелять, оружие не подведёт. Если придётся защищать — у ребят будет хоть этот маленький, хрупкий шанс.

Закончив, я подняла глаза на кладовщика и спокойно, без вызова, но твёрдо ответила:

— Мои бойцы должны думать о том, как выжить, а не о том, не заклинит ли оружие в самый неподходящий момент. Если я могу снять с них хотя бы эту заботу — я это сделаю.

Он на секунду замер, будто слова ударили точнее, чем любой приказ. Потом чуть наклонил голову — не в поклоне, но в каком‑то странном, почти уважительном жесте — и молча протянул коробки с патронами.

Я взяла их, чувствуя тяжесть металла, и на мгновение прикрыла глаза. Это было не предвкушение боя, не азарт, а холодная, горькая готовность. Завтра Сельмой сектор. Завтра люди, которые просто пытались жить, окажутся в центре шторма, который они не выбирали. И всё, что я могла для них сделать, — убедиться, что у тех, кто встанет рядом со мной, будет надёжное оружие. Что, если придётся выбирать между жизнью и смертью, механизм не подведёт.

Выйдя из склада, я остановилась на пороге, подставив лицо слабому вечернему солнцу. Оно уже садилось, окрашивая серые стены в тёплые, обманчиво спокойные оттенки. На секунду мир казался почти мирным. Почти нормальным.

Но эта иллюзия держалась лишь мгновение. Потом я снова вспомнила о приказе, о завтрашнем дне, о людях в трущобах, у которых не будет времени даже на то, чтобы попрощаться. И эта тишина, эта спокойная красота заката вдруг стали казаться не утешением, а насмешкой.

Я глубоко вдохнула, крепче сжала в руках коробки с патронами и пошла туда, где меня ждали ребята. Туда, где нужно было не просто отдать приказ, а попытаться сделать так, чтобы завтра каждый из них вернулся назад. Даже если сама эта надежда была почти такой же хрупкой, как тонкий луч заходящего солнца.

***

Ночь тянулась бесконечно, будто время нарочно замедлило свой ход, чтобы я успела прочувствовать каждую секунду этого ожидания. Я ворочалась на жёсткой кровати, натягивала на плечи тонкое одеяло, будто оно могло укрыть не только от холода, но и от мыслей, и тут же сбрасывала его — от жары, от напряжения, от невозможности найти удобное положение.

Перед глазами, стоило только прикрыть веки, вспыхивали картины, которые я столько лет пыталась загнать в самый дальний угол памяти. Мать, бездыханно лежавшая на полу старого дома. Её любимое кресло, опрокинутое, будто она пыталась встать, но не успела. Разбитая кружка на полу — та самая, с едва заметным следом её помады на краю. Я до сих пор хранила один осколок в маленьком мешочке у себя на груди, под формой. Не как талисман, а как напоминание: боль не исчезает, она просто становится частью тебя.

Я сжала пальцы, нащупывая сквозь ткань этот крошечный, острый кусочек прошлого. Нет, я не забыла, что случилось в тот день. И ненависть, холодная и тяжёлая, всё ещё жила во мне, пульсировала в висках, сжимала сердце. Но показывать её сейчас было нельзя. Не здесь. Не перед ребятами. Пока что я должна была быть для них капитаном — спокойной, собранной, уверенной. А свою ярость я приберегу для тех, кто этого действительно заслуживает.

Когда первые лучи рассвета начали пробираться сквозь узкие щели ставен, я поняла, что сна больше не будет. Я лежала, глядя, как свет медленно ползёт по стене, становясь всё ярче, всё беспощаднее. И почему только солнце сегодня такое яркое? Казалось, что если бы небо затянуло тучами, если бы на землю обрушился холодный ливень, исполнить приказ было бы чуть легче. Будто сама природа могла бы разделить эту тяжесть, спрятать её в серых потоках воды.

Мне хотелось остаться здесь. Просто лежать, вдыхать знакомый запах своей комнаты, слушать тишину, которая в казарме была такой редкой и оттого особенно ценной. Пусть это помещение никогда не было роскошным, но за годы оно стало моим домом — местом, где я могла на минуту снять броню и просто быть собой.

Невольно мысли скользнули туда, куда я запрещала им ходить. Какой была бы моя жизнь, если бы не было этой бесконечной войны? Наверное, я училась бы где‑нибудь. Может быть, на повара — эта мысль почему‑то всегда вызывала у меня лёгкую улыбку. Я любила готовить: в этом было что‑то успокаивающее, почти медитативное. Мерить муку, смешивать специи, следить, как тесто поднимается, как меняется текстура... Это было про созидание, а не про разрушение.

А потом, возможно, я встретила бы кого‑то. Вышла бы замуж, строила бы планы, мечтала о простых вещах: о тёплом доме, о смехе детей, о воскресных завтраках, когда не нужно никуда спешить.

Эта мысль кольнула в сердце острой, неожиданной болью. Потому что у меня уже был человек, которого я любила. Был, и я его подвела. Не нарочно, не из злого умысла — просто мир оказался сильнее наших планов, сильнее наших надежд. И теперь эта пустота жила во мне рядом с ненавистью, с усталостью, с долгом, который я не могла бросить.

Резко, будто пытаясь стряхнуть с себя эти воспоминания, я села на кровати. Холодный воздух коснулся кожи, отрезвляя. Ещё секунда — и я могла бы позволить себе слабость, могла бы дать слезам пролиться, дать боли вырваться наружу. Но сейчас на это не было времени.

Я встала, чувствуя, как ноги касаются ледяного пола, и это ощущение холода было нужным, правильным — оно возвращало меня в реальность. Быстро, привычно, без лишних движений я начала одеваться: форма, ремни, подсумки, каждый предмет на своём месте. Каждое действие было как якорь, удерживающий меня на грани, не дающий сорваться в отчаяние.

Застёгивая последнюю пуговицу, я на секунду замерла, глядя в маленькое, помутневшее зеркало на стене. Оттуда на меня смотрела не та девушка, которая когда‑то мечтала о кухне и воскресных завтраках. На меня смотрел капитан — собранный, готовый к бою, прячущий всю свою боль за стальной маской выправки.

— Сегодня будет тяжёлый день, — прошептала я, скорее себе, чем кому‑то ещё. — Но мы справимся.

С этими словами я вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Коридоры казармы были ещё тихими, лишь изредка слышались шаги дежурных, тихий шёпот, звяканье металла. Но скоро эта тишина рассеется. Скоро все проснутся, соберутся, получат свои приказы. И я должна быть там, впереди, чтобы вести их. Даже если сама не знала, куда ведёт эта дорога.

В груди всё ещё ныло от воспоминаний, от несбывшихся надежд, от чувства вины. Но я спрятала это глубоко внутри, туда, где оно не сможет помешать. Сегодня мне предстояло сделать то, что я ненавидела всей душой. Но я сделаю это. Потому что, кроме меня, некому было позаботиться о тех, кто пойдёт за мной. И потому что где‑то в глубине души я всё ещё верила: даже в самом тёмном дне можно найти хоть один правильный поступок. Хоть один шаг, который не сделает мир хуже.

Я застегнула последнюю пуговицу, проверила, чтобы каждый ремень сидел ровно, каждый подсумок был на месте. Форма облепила тело привычной тяжестью — не просто ткань и металл, а броня, которую я надевала каждый день, чтобы держать спину прямой, даже когда хотелось согнуться от усталости.

Потом я взяла маску — ту самую, что скрывала лицо почти целиком, оставляя открытыми только глаза. Это была не защита от газа и не часть парадного обмундирования. Это был щит. Когда твоё лицо скрыто, людям сложнее увидеть, что тебе страшно. Сложнее заметить, как дрожат пальцы, когда ты думаешь, что никто не смотрит. Я натянула её, поправила край, убедившись, что сидит плотно, и на секунду замерла, прислушиваясь к собственному дыханию за тонкой тканью. Оно звучало глухо, сдавленно — как будто сама маска уже пыталась забрать у меня часть воздуха.

Винтовки ребят лежали на столе в моей комнате — те самые, что я проверила прошлой ночью. Я подняла их, чувствуя привычную тяжесть прикладов, холод металла. Они были готовы. А вот готовы ли были те, кто должен был их взять?

Я вышла в коридор и пошла к их комнате. Каждый шаг отдавался в груди глухим эхом, будто я шла не по деревянным доскам, а по натянутым струнам, и любая неверная поступь могла заставить их лопнуть.

Перед дверью я остановилась. На секунду закрыла глаза и глубоко вздохнула — так, будто собиралась прыгнуть в ледяную воду. Холод, шок, мгновенная боль, а потом... потом либо ты научишься держаться на плаву, либо нет. Сейчас не было права на то, чтобы утонуть.

Толкнув дверь, я вошла.

Они уже были одеты. Сидели за простым, грубо сколоченным столом, тихо переговаривались — не о приказах, не о войне. Наверное, о чём‑то простом: о пряниках, о том, как скрипит пол в коридоре, о том, что сегодня небо какое‑то особенно серое. В их голосах не было тревоги, не было напряжения — только эта хрупкая, почти детская обыденность, которую люди цепляют за собой даже там, где ей не место.

Когда я появилась на пороге, разговоры оборвались мгновенно, как обрезанные нити. Они вскочили, расправили плечи, встали по стойке «смирно», будто одним движением стряхнули с себя эту короткую иллюзию покоя.

— Капитан! — произнесли хором, чётко, по уставу.

Я кивнула, не снимая маски. Пусть видят только мои глаза — этого должно быть достаточно.

Элиас шагнул чуть вперёд, чуть наклонив голову, будто пытался разглядеть что‑то в моём взгляде. В его глазах ещё светилось привычное ожидание: сегодня будут занятия, строевая, стрельба, отработка манёвров. Что‑то понятное, привычное, безопасное в своей предсказуемости.

— А какие сегодня будут занятия, капитан? — спросил он, и голос его прозвучал чуть тише, чем обычно, будто он уже чувствовал, что что‑то не так, но отчаянно хотел ошибиться.

Я не ответила сразу. Просто подошла к столу, медленно, не торопясь, и положила винтовки — одну за другой. Металл глухо стукнулся о дерево, и этот звук прозвучал в комнате как удар гонга, обрывающий все лишние слова.

Ребята переглянулись. Лира чуть нахмурилась, будто пыталась сложить кусочки головоломки, но они не хотели складываться. Зейн замер, его взгляд стал острым, цепким — он уже знал: хорошего не будет.

Я подняла глаза и посмотрела на каждого из них по очереди. На Элиаса, который всё ещё ждал простого ответа. На Лиру, в чьих глазах уже начинала проступать тревога. На Зейна, который, казалось, уже просчитывал варианты, готовясь к худшему.

И наконец, ровно, без дрожи, без пафоса, просто констатируя факт, произнесла:

— Занятия отменяются. Сегодня мы идём в Сельмой сектор.

Тишина, которая повисла после этих слов, была не такой, как в зале совещаний. Там тишина была холодной, чужой, наполненной властью тех, кто сидел выше. Здесь она была живой, дышащей, полной невысказанных вопросов, страхов и понимания.

Элиас медленно опустил руку, которой собирался поправить ремень. Его лицо на секунду потеряло всякую собранность, став просто лицом парня, которому внезапно стало страшно.

— В Сельмой... сектор? — переспросил он, будто надеялся, что ослышался. — Но это же... трущобы. Там же гражданские.

Я не стала лгать. Не стала смягчать.

— Да. Гражданские. И приказ — зачистить сектор. Тех, кто годен к службе, — на фронт. Тех, кто будет сопротивляться... — я запнулась лишь на долю секунды, но этого хватило, чтобы голос чуть дрогнул, — тех не оставят.

Лира побледнела. Она открыла рот, будто хотела что‑то сказать, но тут же закрыла, не найдя слов.

Зейн не спросил ничего. Он просто наклонился, взял одну из винтовок, проверил затвор — быстро, привычно, без лишних движений. Потом поднял на меня взгляд.

— Когда выступаем? — спросил он спокойно, будто речь шла о самой обычной тренировке.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Через час. Соберите самое необходимое. И... — я на секунду запнулась, подбирая слова, которые не звучали бы как пустое утешение, — будьте готовы ко всему.

Никто не ответил. Не было ни «так точно», ни кивков. Только тишина, в которой каждый из них пытался уложить в голове то, что ждало нас впереди.

Я развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь. В коридоре я остановилась, прислонившись лбом к холодной стене, и на мгновение позволила себе снять маску — не ту, что была на лице, а ту, что прятала эмоции. Глаза защипало, но я не дала слезам пролиться. Сейчас не время. Сейчас нужно было быть сильной. Для них.

Вернув маску на место, я глубоко вдохнула и пошла к оружейной, чтобы взять ещё боеприпасов. Впереди был долгий, тяжёлый день. И я должна была сделать всё, чтобы хотя бы один из них дожил до следующего рассвета.