Черногорская кровь

Гул голосов в зале суда затих, сменившись лязгом наручников и тяжелыми шагами конвоя. Когда Радомира уже вели к выходу, он вдруг остановился и что-то негромко сказал офицеру. Тот, взглянув на Сару, кивнул и на минуту отступил назад, давая им пространство.

Сара подошла вплотную к Радомиру.
Сейчас, когда маски были сброшены, а Лазар раздавлен и уволен, между ними не осталось ничего, кроме их общего прошлого и этого странного, опасного будущего.

— Вы справитесь, — прошептал Радомир, и в его голосе не было и тени раскаяния, только стальная уверенность. — Давид не должен видеть тебя слабой. Я выйду раньше, даже если твоя апелляция затянется. У меня есть свои ключи от этих дверей.

Он замолчал на секунду, вглядываясь в её глаза, пытаясь найти в них то, что видел в туннеле и в туалете на празднике.
— Будешь приезжать? — спросил он почти сухо, но Сара заметила, как напряглись его плечи в ожидании ответа.

— Да, — коротко ответила она, и в этом «да» было больше верности, чем во всех её обещаниях Лазару. — Я буду.

Радомир резко подался вперед, насколько позволяли скованные руки, и накрыл её губы своими в коротком, обжигающем поцелуе. От него всё еще пахло тем самым парфюмом, который преследовал её всю новогоднюю ночь.

— Только не плачь, — выдохнул он ей прямо в губы, заметив подозрительный блеск в её глазах. — Тебе не идет быть жертвой. Ты — Ковачевич.

Он отстранился и сам, не дожидаясь команды, зашагал за конвоирами. Один из молодых офицеров, который наблюдал за этой сценой, не сдержался и с усмешкой спросил Радомира, пока они шли по коридору:
— Слышь, Драганович... Вы точно бывшие супруги? Больше похоже на то, что у вас медовый месяц в самом разгаре.

Радомир лишь бросил на него быстрый, торжествующий взгляд через плечо.
— Мы те, кто никогда не сможет поставить точку, — отрезал он, прежде чем двери автозака захлопнулись.

Сара осталась стоять в пустом зале суда. Она слышала, как за дверями Лазар о чем-то спорит со своим адвокатом, понимая, что его жизнь разрушена. Но её мысли были уже в тюремном блоке, где Радомир будет ждать её первого визита.

*

Прошло два месяца. Апелляция, на которую Сара возлагала столько надежд и денег, захлебнулась в бюрократии — судьи побоялись выпускать Радомира так быстро после громкого скандала с увольнением Лазара.

Сара шла по серым коридорам тюрьмы, и звук её каблуков казался здесь оглушительным, неуместным. Она сменила роскошные платья на строгий брючный костюм, но её взгляд стал еще тверже. Когда охранник с лязгом открыл тяжелую дверь отдельной камеры — привилегия, купленная ценой немалых усилий — она вошла внутрь.

Радомир сидел на краю узкой койки. На нем была простая серая футболка, подчеркивающая его мощные плечи, и он выглядел так, словно находился не в заключении, а в рабочем кабинете. Он даже не поднял головы сразу, продолжая изучать какие-то бумаги, разложенные рядом, но Сара почувствовала, как он напрягся, почуяв её запах.

— Два месяца, Сара, — произнес он, наконец поднимая на неё взгляд. Его глаза стали еще темнее, а на подбородке виднелась жесткая щетина. — Я уже начал думать, что ты привыкла к тишине в доме.

Сара подошла ближе, игнорируя скудную обстановку камеры. Она положила сумку на стол и посмотрела на него сверху вниз.

— Тишина в этом доме слишком громкая, Радомир. Давид постоянно спрашивает, когда ты вернешься из своей «длительной командировки». А юристы Лазара пытаются оспорить его увольнение, так что мне некогда скучать.

Радомир резко встал, сокращая расстояние между ними до минимума. В тесном пространстве камеры его присутствие ощущалось еще острее, чем на свободе.

— Лазар — покойник в профессиональном плане, забудь о нем, — отрезал он, хватая её за талию и притягивая к себе с той же властностью, что и раньше. — Расскажи мне лучше, как ты справляешься без меня в нашей постели. Неужели ни разу не возникло желания зайти в мое крыло и... вспомнить ту ночь в туннеле?

Сара почувствовала, как по коже пробежали мурашки от его близости.

— Я приехала обсудить дела компании, а не твои фантазии, — попыталась она сказать строго, но дыхание предательски сбилось.

— Здесь нет компании, Сара. Здесь только я, ты и десять месяцев, которые мне остались, — он прижался своим лбом к её лбу, обжигая дыханием. — Хотя, если ты будешь приезжать в таких костюмах, я, возможно, соглашусь посидеть здесь еще немного.

Сара положила плотную папку на узкий тюремный стол, и звук бумаги о дерево прозвучал на удивление тяжело. Она не убирала рук от документов, и Радомир заметил, как мелко дрожат её пальцы. Весь её облик — безупречно уложенные волосы, дорогой костюм, холодный взгляд — внезапно дал трещину.

— Посмотри, — тихо произнесла она, почти не глядя на него. — Я пытаюсь держать всё под контролем: счета, логистику, адвокатов... Но поставщики начали задерживать отгрузки, а люди Лазара, даже те, кто остался в управлении, вставляют палки в колеса на каждом шагу. Мне кажется... у меня руки опускаются, Радомир. Я не справляюсь с этим давлением в одиночку.

Радомир медленно перевел взгляд с бумаг на её лицо. Он видел глубокие тени под её глазами, которые она тщательно пыталась скрыть за слоем грима. Его наглая усмешка исчезла, сменившись сосредоточенным спокойствием. Он накрыл её дрожащие ладони своими — его руки были теплыми и мозолистыми, полными той самой силы, которой ей сейчас так не хватало.

— Посмотри на меня, Сара, — твердо приказал он.

Когда она подняла глаза, полные едва сдерживаемой усталости, он чуть сжал её пальцы.

— Ты — Сара Ковачевич. Ты два месяца держала оборону против всей системы, пока я сидел здесь. Если бы ты не справлялась, «Ковачевич Групп» уже давно бы растащили по кускам. То, что они начали давить сильнее, значит только одно — они тебя боятся. Боятся, что ты выстоишь до моего выхода.

Он придвинул папку к себе, бегло просматривая верхние отчеты.

— Слушай меня внимательно. Завтра к тебе придет мой человек, Марко. Передай ему эти три счета, — он указал на документы. — Он знает, на кого нажать в порту, чтобы товар двинулся. А по поводу Лазара... его время вышло. Он больше не игрок, он просто раненый пес, который скулит у порога. Не смей сдаваться сейчас, когда мы почти у цели.

Радомир встал, не отпуская её рук, и заставил её тоже подняться. В тесной камере стало совсем мало места.

— Я здесь, за этими стенами, спокоен только потому, что знаю: дома — ты. Ты — мой тыл. Если ты опустишь руки, мне некуда будет возвращаться. Ты меня слышишь?

Он привлек её к себе, заставляя уткнуться лицом в его плечо. Сара на мгновение зажмурилась, вдыхая его запах, который даже в тюрьме оставался прежним. На секунду ей захотелось просто остаться так, спрятавшись от всего мира.

— Соберись, — прошептал он ей в самое ухо, и в его голосе снова зазвучала сталь. — Привези мне в следующий раз хорошие новости. И Давиду скажи, что отец скоро лично проверит его успехи в школе.

Сара прильнула к нему, вкладывая в этот поцелуй всю свою накопившуюся усталость, страх и ту безумную надежду, которую мог подарить только он. Это не был поцелуй светской львицы или строгой бизнес-леди — в этот момент она снова была той женщиной, которая готова пойти за ним в самый центр шторма.

Радомир ответил жадно, до боли сжимая её талию, словно пытался через это прикосновение передать ей свою неисчерпаемую энергию и жесткость.

— Я постараюсь приехать как можно скорее, — прошептала она, отстраняясь и поправляя сбившийся воротник его футболки. Её голос всё ещё дрожал, но в глазах уже снова разгорался тот самый огонь, который когда-то заставил Радомира влюбиться в неё.

— Я буду ждать, — коротко ответил он, провожая её взглядом до самой двери. — И помни: ты не одна. Пока я жив, за твоей спиной всегда стоит моя тень.

Когда за Сарой с грохотом закрылась тяжелая стальная дверь, она не остановилась. Она шла по тюремному коридору, и каждый её шаг по бетонному полу звучал как манифест. На выходе из здания её ждала машина. Она села на заднее сиденье, достала зеркальце и холодным, расчетливым движением поправила помаду.

— В офис, — бросила она водителю. — И позвоните Марко. У нас много работы.

Она больше не была той женщиной, у которой «опускаются руки». Теперь она была аватаром Радомира на свободе.

*

Холодный воздух гостиной, казалось, застыл. Сара стояла в дверях, не снимая пальто, и чувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Лазар сидел в кресле, неестественно прямо, и качал Давида на руках. Мальчик выглядел сонным и спокойным, он не понимал, какая буря бушует в душе человека, который его держит.

— Давид, милый, иди к себе в комнату, поиграй с роботом, которого папа подарил, — голос Лазара был пугающе мягким, приторно-сладким.

Ребенок послушно спрыгнул с колен и убежал наверх. Как только топот маленьких ножек стих, Лазар медленно поднялся. Его лицо, осунувшееся и лишенное былого благородства, дернулось. В глазах не осталось ничего, кроме выжженной пустыни и слепой ярости.

Сара сделала шаг вперед, сжимая сумочку так, что побелели костяшки.
— Что ты здесь делаешь, Лазар? Как ты вошел? Охрана...

— Твоя охрана слишком привыкла к моей форме, — прошипел он, сокращая расстояние между ними. — Ты думала, можно просто выбросить меня на помойку? Уничтожить мою карьеру, мою жизнь, всё, во что я верил, ради этого преступника?

— Ты сам всё разрушил своей глупостью! — вскрикнула Сара. — Уходи, пока я не вызвала тех, кто тебя не просто выставит, а...

Договорить она не успела. Резкий, хлёсткий звук пощечины разорвал тишину дома. Голова Сары дернулась в сторону, волосы закрыли лицо, а на бледной щеке мгновенно вспыхнул багровый след. От силы удара она покачнулась, едва удержавшись на ногах.

Лазар тяжело дышал, его рука всё еще дрожала в воздухе. Он смотрел на неё не с раскаянием, а с каким-то болезненным торжеством.

— Это за всё, Сара, — прохрипел он, хватая её за плечи и встряхивая. — За мою сломанную челюсть, за мой жетон, за то, что ты предпочла его — грязь и кровь — мне. Ты думаешь, он тебя защитит отсюда? Ты теперь одна. И сейчас ты выслушаешь всё, что я о тебе думаю.

Сара медленно подняла голову,
отбрасывая волосы назад. Из уголка её губ сочилась тонкая струйка крови, но в глазах не было страха. Там была та самая сталь, которой её научил Радомир.

— Ты ударил меня в моем доме, Лазар, — тихо, почти шепотом произнесла она, и этот тон был страшнее крика. — Ты совершил самую большую ошибку в своей жалкой жизни. Радомир убьет тебя за это. И я даже не буду его просить о пощаде.

Ярость Лазара превратилась в неконтролируемое безумие. Второй удар пришелся Саре в висок, отчего в глазах на мгновение потемнело, но инстинкт самосохранения и ярость матери, защищающей свой дом, взяли верх. Она не закричала — она бросилась на него, как раненая львица.

Сара вцепилась ногтями в его лицо,
оставляя глубокие, кровоточащие борозды на тех самых щеках, которые он так берег для своей службы. Лазар взвыл от боли и неожиданности, его лицо залило красным.

— Тварь! — проорал он, теряя остатки человеческого облика.

Он начал бить её уже не наотмашь, а нанося тяжелые, методичные удары, пока Сара не упала на мраморный пол холла. Лазар тяжело дышал, вытирая кровь с разодранного лица рукавом куртки. Он возвышался над ней, и в его взгляде светилось безумное торжество человека, которому больше нечего терять.

— Ты думала, я ушел? — он выхватил из внутреннего кармана пачку документов и швырнул их в лицо Саре. — Посмотри, сука! Пока ты бегала к своему зэку, я довел дело до конца. Помнишь бумаги, которые ты подписывала, когда мы только съезжались? Доверенности, согласия? Мои юристы поработали на славу. По документам — я твой законный муж, и этот дом наполовину мой. И права на Давида у меня теперь не меньше, чем у тебя.

Он грубо схватил её за волосы, заставляя поднять голову и смотреть ему в глаза.
— Теперь я живу тут. Это мой замок, а ты в нем — никто. А теперь пошла вон отсюда, сука тупая! У тебя есть пять минут, чтобы исчезнуть, пока я не решил выкинуть тебя с лестницы на глазах у сына.

Сара чувствовала вкус крови во рту и пульсирующую боль в теле, но слова о «законном муже» и документах подействовали на неё как ледяной душ. Она поняла: пока она воевала с системой за Радомира, Лазар использовал свои последние связи в реестрах, чтобы устроить ей юридическую ловушку.

Она медленно поднялась, опираясь о стену. Её взгляд упал на лестницу, где за перилами застыл напуганный Давид.

— Мама? — тихо позвал мальчик, его голос дрожал.

Сара выпрямилась, несмотря на боль. Она поняла, что если сейчас устроит бойню, Давид пострадает первым. Ей нужно было выйти из дома, добраться до телефона, который Лазар наверняка отобрал или разбил, и подать сигнал Марко.

— Я уйду, Лазар, — выдохнула она, вытирая лицо. — Но запомни: эти стены станут твоей могилой. Ты сам запер себя в клетке с монстрами.

Страх за сына придал Саре сил, которых она в себе не подозревала. Заперев дверь спальни на хлипкий замок, она прижала Давида к себе, чувствуя, как его маленькое сердечко бьется о её ребра.

— Телефон, Давид, быстро! — прошептала она.

Дрожащими руками она набрала номер, который знала назубок. Секунды гудков казались вечностью. Когда на том конце раздался хриплый, встревоженный голос Радомира, Сара едва не разрыдалась.

— Радомир... помоги, — выдохнула она, оглядываясь на дверь, в которую уже начал ломиться Лазар. — Он здесь. Он сошел с ума. Я спрячу Давида... помоги мне!

Она сбросила вызов, не слушая его криков, и спрятала телефон за кроватью. Времени не было. Схватив сына за руку, она затащила его в ванную комнату.

— Послушай меня, маленький мой, — она схватила его за лицо, заставляя смотреть в глаза. — Сейчас ты вылезешь в окно. Беги к Стефану. Не оборачивайся, не кричи. Просто беги к охране у ворот. Ты понял? Мама скоро придет.

Она помогла ему вскарабкаться на подоконник. Давид, бледный как полотно, кивнул и соскользнул вниз, в темноту сада. Сара смотрела, как его маленькая фигурка перемахивает через ограду, и только когда он скрылся из виду, она закрыла окно.

В ту же секунду дверь спальни разлетелась в щепки.

Лазар ворвался в комнату, тяжело дыша. Его лицо, исцарапанное и залитое кровью, выглядело как маска дьявола. Он оглядел пустую комнату и взревел:
— Где щенок?! Где ты его спрятала?!

— Он там, где ты его никогда не достанешь, — выплюнула Сара, вставая в центре комнаты.

Лазар кинулся на неё. Первый удар сбил её с ног, но он не остановился. Он хватал её за волосы, бил головой о пол, вымещая всю свою ничтожность и обиду за разрушенную жизнь. Сара закрывала голову руками, чувствуя, как сознание начинает ускользать, но в голове была только одна мысль: «Давид в безопасности. Радомир знает».

В это время в тюремном блоке Радомир Драганович превратился в живое воплощение кары. После звонка Сары он не просто вызвал охрану — он выбил дверь своей камеры плечом, не заботясь о последствиях.

— Начальник! — проорал он так, что задрожали стены. — Если через десять минут мои люди не будут в моем доме, я лично сожгу это место дотла, и мне плевать, сколько лет мне добавят!

Он уже набирал Марко через «свои» каналы.
— Марко, бери всех. Лазар в доме. Он тронул Сару. Живым его не брать. Стирайте его в порошок, но чтобы ни один волос не упал с головы моей жены и сына!

В камере Радомир метался из угла в угол, подобно запертому в клетке зверю. Скрежет металла, хлопанье дверей и скупые слова надзирателя «Жди, будут новости» выжигали его изнутри. Он знал: каждая минута промедления может стоить Саре жизни. Его кулаки были разбиты в кровь о бетонные стены, а в голове пульсировало только одно имя.

Тем временем в доме Ковачевичей Лазар окончательно потерял связь с реальностью. Он не слышал ни шелеста шин по гравию, ни глухих команд в рации спецназа, который Марко поднял по своим связям в обход официальных каналов. Лазар замахнулся для очередного удара, но в этот момент дверь ванной с треском вылетела.

Яркая вспышка, треск электрического разряда — и тело Лазара выгнулось дугой. Шокер свалил его на пол мгновенно. Спецназовцы, в полном боевом снаряжении, грубо скрутили его, не церемонясь с вывихнутыми суставами. Бывший инспектор, теперь просто преступник, уткнулся лицом в тот самый пол, на который секунду назад ронял кровь Сары.

— Чисто! — скомандовал один из бойцов, подбегая к Саре.

Она лежала на полу спальни, едва дыша. Лицо превратилось в сплошной кровоподтек, один глаз заплыл. Когда её осторожно перекладывали на кровать, она вскрикнула от пронзительной боли в груди.

— Спокойно, Сара, всё закончилось, — Марко появился в дверях, его лицо было бледнее мела. — Скорая уже внизу.
Прибывшие врачи работали быстро. Осмотр был неутешительным:

* Тяжелое сотрясение мозга.
* Перелом трёх ребер.
* Подозрение на закрытый перелом предплечья.

Когда её укладывали на каталку, чтобы везти в операционную, Сара на мгновение пришла в себя. Она вцепилась здоровой рукой в рукав фельдшера, её губы едва шевелились:

— Сын... Давид... — прошептала она, превозмогая боль. — Он у Стефана... у службы безопасности... С ним всё хорошо?

— С ним всё в порядке, Сара, Стефан его держит под защитой, — Марко шел рядом с каталкой до самой машины. — Теперь отдыхай. Мы позаботимся о Лазаре так, что он позавидует мертвым.

Через час в камеру к Радомиру зашел начальник тюрьмы. Он выглядел напуганным.

— Твоя жена в больнице. Жива. Лазар взят,
его везут в спецблок.

Радомир поднял на него глаза, и в этом взгляде была такая концентрация ненависти, что начальник невольно отступил.
— Организуй мне звонок. И подготовь бумаги на мой выход. Сегодня. Иначе я разнесу не только этот город, но и твою карьеру, как Сара разнесла Лазара.

Запах антисептиков и мерный писк приборов, контролирующих пульс, наполняли палату реанимации. Сара казалась пугающе маленькой под белыми простынями, её лицо, скрытое кислородной маской, было почти прозрачным, если не считать темных гематом.

Радомир, чьи руки всё еще были в наручниках, пристегнутых коротким карабином к поясу одного из конвоиров, не выдержал. Он опустился на холодный линолеум прямо у её кровати. Его плечи, всегда прямые и мощные, вздрогнули. Мужчина, который не дрогнул перед дулом пистолета, сейчас задыхался от бессилия.

— Я убью его, Сара... — хрипло шептал он, и слезы, которые он не проливал с самого детства, катились по его щекам, падая на край её одеяла. — Клянусь, если я не вырву ему сердце, то сгною его в такой дыре, откуда не возвращаются. Только дыши. Слышишь? Только не оставляй меня одного в этой темноте.

В этот момент дверь палаты с грохотом распахнулась.

— Мама! Мамочка! — Давид, растрепанный, в курточке нараспашку, вбежал в комнату. Слезы градом лились по его лицу. Стефан не успел его удержать — мальчик вырвался и бросился к кровати.

Увидев отца, сидящего на полу в наручниках, и неподвижную мать, Давид замер на секунду, а потом прижался к Радомиру, сотрясаясь в рыданиях.

— Папа, почему она не просыпается? Папа, сделай что-нибудь! — кричал ребенок, вцепившись в его серую тюремную футболку.

Радомир, насколько позволяли цепи, обнял сына, прижимая его голову к своей груди. Он посмотрел на монитор: пульс Сары был ровным, но слабым. Она была где-то далеко, в месте, куда они не могли за ней последовать.

Конвоиры, стоявшие у двери, отвели взгляды. Даже для них это было слишком.

— Она вернется, Давид. Слышишь? Твоя мама — самая сильная женщина в мире, — Радомир поднял взгляд на Стефана, стоявшего в дверях. Его глаза за мгновение превратились из озер боли в два ледяных кинжала. — Стефан. Позаботься о сыне. И передай Марко... Пусть Лазара не бьют. Пока. Я хочу, чтобы он был в сознании и абсолютно здоров, когда я лично зайду в его камеру.

В этот момент прибор, следящий за состоянием Сары, издал резкий сигнал. Пальцы её свободной руки, лежавшей поверх одеяла, едва заметно дрогнули, словно она услышала голос своего ребенка.

*

Кабинет начальника тюрьмы был залит холодным светом ламп, но Радомир, казалось, не замечал ничего вокруг. Он сидел напротив массивного стола, сцепив замком свои огромные руки, и его опущенная голова, тяжелые плечи и мертвая тишина, исходящая от него, пугали начальника больше, чем любые угрозы.

Начальник тюрьмы тяжело вздохнул, перелистывая папку с делом. Он знал, что удерживать Драгановича сейчас — значит подписать приговор всей системе безопасности.

— Послушай, Радомир, — голос начальника звучал хрипло. — Я посмотрел отчеты из больницы. Ситуация критическая. Жена в коме, врачи прогнозов не дают... А твой сын, шестилетний мальчишка, остался по сути один, под присмотром охраны. Это веские основания для пересмотра меры пресечения.

Радомир медленно поднял голову. В его глазах не было благодарности — только ледяная, расчетливая решимость.

— Я выпускаю тебя под домашний арест, — начальник пододвинул к нему бумаги. — Но условия будут жесткими. Ты будешь под постоянным наблюдением, обязан являться в участок для отметок дважды в неделю.
Любой выезд за пределы города, любое правонарушение, любая жалоба — и ты вернешься сюда до конца срока без права на апелляцию. Ты меня понял? Никакой самодеятельности.

— Я понял, — голос Радомира был сухим, как треск ломающихся костей. — Я буду там, где нужен своему сыну и жене.

— Подписывай. И запомни, Драганович... Лазар сейчас под следствием. Не вздумай вершить правосудие своими руками. Пусть закон сделает свою работу.

Радомир взял ручку и, не колеблясь, поставил размашистую подпись. Он знал то, чего не понимал начальник: закон уже один раз подвел Сару, позволив этому подонку войти в их дом. Больше он такой ошибки не допустит.

Через час черные ворота тюрьмы медленно разошлись. На улице его ждал Марко на том самом джипе.

— Куда сначала, босс? В больницу или домой к Давиду? — спросил Марко, открывая дверь.

— В больницу, — отрезал Радомир, садясь в машину. — Сын должен быть там, рядом с ней. А потом... потом ты расскажешь мне всё, что удалось разузнать о «новых» документах Лазара. Я хочу знать каждое имя юриста и нотариуса, которые помогли ему пробраться в мой дом.

Тихий шепот Давида в стерильной тишине палаты резал Радомира без ножа. Он замер в дверях, глядя на эту картину: маленький мальчик, сжавшись на неудобном больничном стуле, серьезно и сосредоточенно рассказывал неподвижной матери о том, что они рисовали на уроках и
кто из ребят в школе задирался.

Сара лежала всё так же, опутанная проводами и трубками, её лицо казалось восковым на фоне белых простыней. Только мерное, искусственное дыхание аппарата ИВЛ доказывало, что она еще здесь, с ними.

Радомир медленно подошел и положил руку на плечо сына. Давид вздрогнул, обернулся и, увидев отца без конвоя, без наручников, бросился к нему, пряча лицо в его коленях.

— Она не отвечает, пап... — всхлипнул мальчик. — Я ей всё рассказал, даже про Стефана и новую машину, а она просто спит.

— Она слышит тебя, Давид. Обязательно слышит, — Радомир присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с сыном.
— Врачи говорят, что голос близких — это самое лучшее лекарство. Ты молодец, что пришел.

Он поднял взгляд на Сару. Сердце сжалось от ярости и нежности одновременно. Он осторожно взял её свободную от капельниц руку — она была прохладной и пугающе легкой.

— Я дома, Сара, — тихо произнес он, и в его голосе было столько скрытой мощи, что даже Давид притих. — Теперь я никуда не уйду. Я здесь, чтобы защитить вас. Тебе просто нужно проснуться. Слышишь? Проснись ради него. Ради нас.

В этот момент в палату зашел лечащий врач. Увидев Радомира, он на секунду замялся, зная его репутацию, но затем подошел к приборам.

— Состояние стабильное, но без динамики, — вполголоса сказал доктор. — Мы ввели все необходимые препараты, чтобы снять отек мозга. Теперь всё зависит от её организма. И от того, захочет ли она вернуться.

Радомир выпрямился, и врач невольно отступил под его тяжелым взглядом.
— Она захочет. Она слишком сильно нас любит, чтобы сдаться.

Он вывел Давида в коридор под присмотр Стефана, а сам вернулся к кровати. Теперь, когда сын не видел, Радомир склонился к самому уху Сары и прошептал совсем другое — то, что предназначалось только ей:
— Лазар ответит за каждый твой синяк, родная. Я вырву из-под него землю. Я уже начал. Только вернись ко мне, и я превращу этот мир в рай для тебя.