Родители поневоле

Летний перерыв, который пилоты Формулы обычно ждали как глоток свежего воздуха после удушающего марафона первой половины сезона, обернулся для Джорджа погружением в беспросветный, вязкий ад.

Семья Расселлов сняла роскошную виллу на побережье Средиземного моря, белоснежный особняк с каскадными террасами, спускающимися прямо к частному причалу, где покачивалась на волнах арендованная белоснежная яхта. Вокруг бушевала жизнь: кричали чайки, солнце слепило глаза, отражаясь от лазурной воды, родственники смеялись, звенели бокалами с ледяным шампанским, обсуждая планы на вечер. А посреди всего этого великолепия, словно инородное тело, существовал Джордж.

Он превратился в безупречно функционирующего, но абсолютно мертвого внутри биоробота. Физиологически он был жив: его сердце перекачивало кровь, легкие вдыхали соленый морской воздух, ноги носили его по палубе яхты. Но душа, та самая суть, которая делала его человеком, была уничтожена, выжжена дотла его собственными руками в той душной комнатке отеля в Будапеште.

Джордж виртуозно носил свою маску. Он улыбался, когда к нему обращались, но эта улыбка больше походила на механическое растягивание лицевых мышц. В ней не было тепла. Его глаза, прежде всегда горевшие азартом, амбициями и скрытым, но яростным синим пламенем, теперь напоминали два куска матового, пыльного стекла. Они ничего не отражали и ничего не излучали. Он говорил ровно столько, сколько требовалось для поддержания иллюзии нормальности: «Да, мам, паэлья очень вкусная», «Нет, пап, я не хочу сегодня кататься на водных мотоциклах, немного устал», «Погода чудесная». Каждое слово давалось ему с колоссальным трудом, словно ему приходилось ворочать во рту бетонные блоки.

Он почти перестал есть. Вкус еды исчез, превратившись в ощущение сухого пепла на языке. Джордж заставлял себя проглатывать пищу только для того, чтобы не вызывать лишних вопросов у семьи, но порции становились всё меньше, а скулы на его лице заострились, придавая ему болезненный, изможденный вид. Любимые дела, которые раньше приносили радость, теперь вызывали лишь глухую тошноту. Тренировки, чтение, даже просмотр фильмов по вечерам, всё это потеряло всякий смысл. Его тело было постоянно уставшим, словно на его плечи давила невидимая бетонная плита весом в несколько тонн. Он ходил медленно, плавно, экономя скудные остатки энергии, делая вид, что просто расслабляется на отдыхе.

Но настоящий ужас начинался тогда, когда солнце садилось, и вилла погружалась в сон. Ночь была личным палачом Джорджа.
Когда он закрывал дверь своей спальни и оставался наедине с собой в кромешной темноте, маска трескалась и осыпалась на пол. На ее месте оставалось лицо человека, которого заживо сжирает отчаяние. Внутри него, там, где раньше билось сердце, теперь зияла черная, пульсирующая дыра. Эта пустота была физически осязаемой. Она болела так сильно, что Джорджу порой казалось, будто у него переломаны все ребра и проткнуты легкие. Он падал на огромную, холодную кровать, сворачивался в позу эмбриона, обхватывал себя руками за плечи, пытаясь удержать свое тело от распада на атомы, и беззвучно, страшно плакал.

Слезы текли непрерывным потоком, обжигая кожу, пропитывая наволочку. Он задыхался в немых рыданиях, кусая собственные костяшки пальцев до крови, чтобы не закричать в голос. В его голове, как заезженная пластинка, крутился один и тот же момент. Глаза Макса. Тот первобытный ужас и боль, плеснувшиеся в светло-голубой радужке, когда Джордж произнес те проклятые слова: «Я никогда не говорил тебе, что люблю тебя».

Он убил его. Убил самого дорогого человека в своей жизни, а затем медленно, методично провернул нож в ране. Джордж ненавидел себя такой лютой, испепеляющей ненавистью, что иногда всерьез подумывал о том, чтобы просто выйти на балкон и шагнуть вниз, на острые камни, о которые бился прибой. Только мысль о матери, о родителях, ради спокойствия которых он и принес эту кровавую жертву, удерживала его у края.

Сон не приносил облегчения, потому что заснуть естественным путем было невозможно. Джордж лежал часами, глядя в потолок, слушая стук собственного сердца, каждый удар которого отдавался болью. Когда пытка бессонницей становилась невыносимой, он шел в ванную, доставал из несессера сильные снотворные таблетки, купленные втайне от врача команды, и глотал их горстями, запивая водой из-под крана.

Химия вырубала его мозг, погружая в тяжелое, черное забытье, но даже там не было покоя. Его подсознание, освободившись от контроля, мстило ему. Джордж просыпался посреди ночи в животном, парализующем ужасе. Ему снилось, что он тонет в густой, ледяной воде, а на берегу стоит Макс и смотрит на него пустыми, мертвыми глазами, не протягивая руки. Или ему снились прикосновения Макса, горячие ладони на его талии, шепот над самым ухом, запах его кожи, смешанный с ароматом геля для душа и адреналином. Эти фантомные ощущения были настолько реалистичными, что Джордж, резко садясь на кровати с бешено колотящимся сердцем, хватал ртом воздух и шарил руками по смятым простыням в поисках Ферстаппена. И, находя лишь ледяную пустоту, завывал в подушку, умирая каждую ночь заново.

Его мать, женщина с тонкой интуицией и безграничной любовью к сыну, не могла этого не заметить. Как бы искусно Джордж ни играл роль уставшего, но счастливого отдыхающего, от материнских глаз не утаились ни глубокие, синие тени под его глазами, ни внезапная худоба, ни то, как он иногда застывал с чашкой кофе в руке, глядя в одну точку невидящим взглядом, словно находился в другой галактике. Она видела, что ее блестящий, яркий мальчик медленно, но верно превращается в манекена с остекленевшим взглядом.

Она интерпретировала это по-своему. Выгорание. Нервный срыв на фоне неудач в Формуле 1, жесточайшего прессинга прессы, постоянной борьбы с нестабильной машиной Mercedes и тех ошибок, которые стоили ему очков в последних гонках. Она думала, что спорт высасывает из него жизнь, ломает его психику. Джордж, понимая, что его состояние становится слишком заметным, пытался шутить, отговариваться усталостью, но мать лишь горестно качала головой. Ей нужно было спасать сына, вытащить его из этой черной ямы, вернуть ему вкус к жизни, заставить его снова поверить в себя.

И тут судьба, словно в насмешку, подкинула ей идеальный, как ей казалось, вариант. В том же прибрежном городке, на соседней вилле, отдыхали давние друзья их семьи. Семьи, с которой Расселлы плотно общались много лет назад, еще до того, как картинг забрал всё свободное время Джорджа. У этих друзей была дочь, Кармен. Ровесница Джорджа. В глубоком детстве они вместе строили замки из песка и бегали по лужайкам, но потом их пути разошлись. Джордж ушел с головой в автоспорт, пробивая себе дорогу к вершинам, а Кармен посвятила себя учебе, финансам и построению собственной карьеры, превратившись в блестящую, образованную и невероятно красивую молодую женщину.

Матери встретились за чашкой кофе в городе. Слово за слово, воспоминания о детях, обсуждение их статусов. Обе мамы внезапно загорелись одной и той же мыслью. Их дети свободны. Они из одного круга, у них схожее воспитание. Было бы просто чудесно, если бы эта детская дружба переросла во что-то большее. Породниться с такой хорошей семьей было пределом мечтаний.

Однако, когда мама Джорджа возвращалась на виллу, внутри нее на секунду шевельнулось странное, липкое предчувствие. Словно холодный ветер скользнул по позвоночнику в тридцатиградусную жару. Это был тот самый древний, женский инстинкт, который кричал, что она лезет туда, куда лезть не следует, что она запускает механизм, который приведет к катастрофе. Но она тут же отмахнулась от этого чувства.

«Глупости, - сказала она себе. - Ему просто нужно отвлечься. Хорошая, умная девочка, это именно то, что выведет его из этого ступора. Любовь лечит любые раны»

Вечером, когда спала жара, она тихо постучала в комнату сына. Джордж лежал на кровати поверх покрывала, не включая свет. Он смотрел в потолок, не двигаясь.

- Джордж, милый, можно? - она присела на край кровати, осторожно погладив его по холодной, осунувшейся щеке.

- Да, мам, - его голос прозвучал глухо, словно из-под земли. Он даже не повернул головы.

- Послушай... я тут подумала. Тебе нужно развеяться. Хватит сидеть в четырех стенах и заниматься самоедством. Формула 1 никуда не денется, а твоя молодость проходит. Не хочешь пойти завтра на свидание с Кармен?

Свидание. Это слово прозвучало в голове Джорджа как название неизвестной болезни. Его мозг, затуманенный горем и антидепрессантами, с трудом обрабатывал информацию.

- Кармен? Кто она? - спросил он абсолютно безжизненным тоном. Ему было плевать.

- Ну как же, милый, ты не помнишь? Девушка из семьи Монтеро. Вы в детстве всё время играли вместе, не разлей вода были. Мы сегодня виделись с ее мамой. Она выросла просто потрясающей красавицей. Умница, работает в Лондоне. Я уже взяла на себя смелость и забронировала для вас столик на террасе ресторана у побережья на завтрашний вечер. Пожалуйста, сделай это для меня. Пойди, оденься хорошо, поужинай в приятной компании. Тебе пойдет на пользу отвлечься от спорта, от этих железок. Тебе нужны живые эмоции, сынок.

Джордж медленно закрыл глаза. Внутри него была лишь выжженная пустошь. У него не было сил спорить, не было сил даже на то, чтобы сказать «нет». У него вообще не осталось воли к жизни. Ему хотелось просто врасти в этот матрас, перестать дышать, существовать, чтобы не чувствовать эту нескончаемую, сводящую с ума боль. Ему было абсолютно всё равно, где сидеть и смотреть в пустоту, в своей темной комнате или в пафосном ресторане. Если это заставит мать перестать смотреть на него с такой щенячьей, жалостливой тревогой, если это купит ему еще немного времени, чтобы спокойно гнить изнутри, он пойдет.

- Хорошо, мам. Я пойду, - монотонно произнес он, не открывая глаз.

Женщина просияла, поцеловала его в лоб и упорхнула из комнаты, уверенная в своей правоте. А Джордж так и остался лежать, чувствуя, как черная дыра в груди расширяется, поглощая остатки его кислорода.
Следующий вечер наступил слишком быстро. Джордж собирался как на эшафот. Он стоял перед огромным зеркалом в ванной и механически застегивал пуговицы белоснежной рубашки. Из зеркала на него смотрел красивый, элегантный, сказочно богатый молодой человек, завидный жених, кумир миллионов. Но Джордж видел лишь мертвеца в дорогом саване. Он взял флакон парфюма, распылил его на шею и запястья. Этот запах раньше сводил Макса с ума. Макс всегда утыкался носом в его шею, вдыхая этот аромат, и его дыхание сбивалось...

Джордж зажмурился, вцепившись пальцами в край раковины так, что побелели костяшки. Боль снова ударила под дых.

«Хватит. Прекрати. Его больше нет. Ты сам всё закончил», - приказал он себе, заставляя мышцы лица расслабиться и принять привычное, холодное выражение. Он надел дорогие часы, накинул пиджак и вышел из комнаты.

Ресторан находился на высокой скале, прямо над морем. Звук разбивающихся о камни волн смешивался с тихой живой музыкой и приглушенным звоном столовых приборов. Метрдотель провел Джорджа к столику на открытой террасе, где уже сидела девушка.

Она сидела к нему спиной, утонченная фигура в легком вечернем платье. Когда Джордж подошел, она обернулась. Поначалу он действительно ее не узнал. Время стерло детские черты, оставив перед ним взрослую, изысканную женщину с безупречной укладкой, легким макияжем и приветливой, слегка смущенной улыбкой.

- Джордж? - ее голос был мягким, мелодичным.

- Кармен, - он выдавил из себя дежурную, вежливую улыбку джентльмена, отодвигая стул и садясь напротив. - Рад тебя видеть. Ты... очень изменилась.

Она рассмеялась, и в этот момент Джордж посмотрел ей прямо в глаза. Да, время меняет овал лица, рост, фигуру, тембр голоса. Но глаза всегда остаются прежними. По этому взгляду, чуть лукавому, доброму, он узнал ту самую девчонку, с которой когда-то делил игрушки.

Вечер потек своим чередом. Принесли вино, закуски. Кармен оказалась замечательной собеседницей. Она не расспрашивала его о Формуле 1 с навязчивостью фанатки, она говорила о своих проектах, о путешествиях, вспоминала какие-то забавные, нелепые эпизоды из их общего детства, о которых Джордж давно забыл. Она была легкой, светлой, живой.

Джордж сидел, кивал в нужных местах, задавал встречные вопросы, имитируя интерес. Он смотрел на нее и думал о том, что если бы не его проклятая, сломавшая ему хребет любовь к определенному мужчине, к голландцу с невыносимым характером, он бы точно влюбился в эту девушку. Кармен была идеальной. Она была именно тем, чего ждало от него общество, чего ждали родители, спонсоры, болельщики. С ней было бы легко и просто. Красивая свадьба в старинном английском поместье, обложки глянцевых журналов, дети, которые будут бегать по лужайке. Идеальная, пластмассовая, безопасная жизнь.

Джорджу до судорог в горле, до слез на глазах захотелось влюбиться в нее прямо сейчас. Захотелось стать нормальным. Вырвать из себя Макса с корнями, с кровью, и заполнить эту пустоту светлым образом Кармен. Он хотел перестать быть изгоем в собственной душе. Хотел перестать думать о том, как общество растопчет его, если узнает правду. Он хотел просто взять ее за руку и почувствовать хоть что-то, кроме всепоглощающей агонии.

Но он не мог. Каждое слово Кармен доносилось до него словно через слой ваты. Он пытался сфокусироваться на ее губах, но его взгляд предательски соскальзывал.

Вино в бокале Джорджа убывало, хотя он пил медленно. Мягкий свет свечей на столе дрожал от морского бриза, отбрасывая причудливые тени на лица. Голос Кармен становился всё более приглушенным, сливаясь с шумом прибоя. Джордж моргнул. У него закружилась голова, не от алкоголя, а от дикого, неконтролируемого истощения психики, которая больше не могла выдерживать колоссальное напряжение.

Кармен рассказывала какую-то историю про свою собаку, она наклонила голову вбок, откидывая прядь волос с лица, и рассмеялась.

Джордж замер. Время на террасе остановилось.

Этот жест, наклон головы. Этот смех, внезапно ставший чуть более низким, с хрипотцой.

Джордж уставился на собеседницу. Освещение ресторана словно померкло, сфокусировавшись только на человеке напротив. Мягкие, женственные черты лица Кармен начали неуловимо искажаться, плыть перед глазами британца, как мираж над раскаленным асфальтом трассы. Ее темные волосы в тусклом свете свечи вдруг показались ему светлыми, русыми, чуть растрепанными. Тонкие пальцы, держащие ножку бокала, превратились в крепкие, мозолистые руки гонщика с короткими, обкусанными ногтями.

А глаза... Карие глаза Кармен исчезли. На Джорджа смотрели два бездонных, пронзительно голубых омута. Светло-синие, как лед. Глаза, которые он видел каждую ночь в своих кошмарах.

Джордж не вздрогнул. Не отшатнулся в ужасе. Ужас покинул его в тот момент, когда его разум, окончательно не выдержав пытки реальностью, милосердно включил защитный механизм, погрузив его в сладкую, спасительную галлюцинацию. Мозг Джорджа просто подменил картинку, потому что не мог больше существовать в мире, где Макса нет рядом.

Перед ним за столиком сидел Макс. Он был одет в ту же белую рубашку, с расстегнутым воротом. Он смотрел на Джорджа так, как смотрел только на него одного, с нежностью, от которой плавились кости, с тихой, всепоглощающей любовью.

Черная дыра в груди Джорджа внезапно перестала болеть. Кровотечение остановилось. Впервые за несколько недель он смог сделать полный, глубокий вдох. Кислород ворвался в его легкие, вызывая легкое, эйфорическое головокружение.

- Макс... - одними губами, беззвучно прошептал Джордж.

«Макс» улыбнулся. Та самая знаменитая, кривоватая улыбка Ферстаппена, обнажающая клыки.

- ...И представляешь, он действительно прыгнул в воду за этим мячиком! - продолжал голос, который для всех остальных на террасе принадлежал Кармен, но в сломанном сознании Джорджа этот голос теперь звучал как низкий баритон голландца.

Джордж расслабился. Его плечи, до этого напряженные, как стальные тросы, опустились. На его лице, впервые с того проклятого четверга в Венгрии, появилась абсолютно искренняя, мягкая, полная обожания улыбка. Его глаза, еще десять минут назад бывшие мертвым стеклом, вдруг вспыхнули прежним, ярким огнем. Он смотрел на фантом Макса, созданный его больным воображением, и чувствовал себя самым счастливым человеком на земле.

- Да, это так на него похоже, - ответил Джордж вслух, его голос зазвучал глубоко, бархатисто, с той самой интимной хрипотцой, которую он берег только для одного человека.

Он не испугался своего безумия, не пытался стряхнуть наваждение. Наоборот, он с готовностью, с отчаянной жаждой умирающего от жажды человека, нырнул в эту иллюзию с головой. Он принял правила игры своего сошедшего с ума разума. Как будто так и должно было быть. Как будто они не расставались, не было тех страшных слов, сломанной двери и слез в Будапеште. Как будто они просто сидели вдвоем на террасе ресторана, вдали от камер и посторонних глаз, наслаждаясь вечером.

Они продолжали разговор. Кармен, ничего не подозревающая о том, что происходит в голове сидящего напротив мужчины, была очарована этой внезапной переменой. Она видела, как Джордж вдруг ожил, заискрился его взгляд, каким теплым и бархатным стал его голос. Она думала, что это ее заслуга. Что их беседа, вино и обстановка помогли ему расслабиться. Она кокетливо улыбалась, задавала вопросы, делилась мыслями, даже не представляя, что каждое ее движение, каждое слово мозг Джорджа в реальном времени перерабатывает, искажает и переводит в образ Макса.

Джордж смотрел, как «Макс» берет кусочек хлеба, как он хмурится, слушая рассказ о лондонских пробках, смеется, запрокидывая голову. Джорджу хотелось протянуть руку через стол и накрыть его ладонь своей. Почувствовать тепло его кожи. Но какой-то крошечный, чудом уцелевший остаток рационального мышления останавливал его, нашептывая, что если он прикоснется, нарушит физическую дистанцию, хрупкая иллюзия может рассеяться, и он снова окажется в пустом, ледяном аду реальности.

И он просто сидел, пил вино, улыбался своему призраку и вел светскую беседу с галлюцинацией. Он шутил, цитировал какие-то их внутренние шутки, понятные только гонщикам, а Кармен, принимая это за эксцентричный британский юмор, весело смеялась в ответ.

Для стороннего наблюдателя это была картина идеального, романтического свидания двух красивых, молодых людей. Девушка сияла от внимания завидного холостяка, а мужчина смотрел на нее взглядом, полным нескрываемой, глубокой любви и нежности.

Никто, ни один человек в этом ресторане не догадывался о том чудовищном, немыслимом кошмаре, который разворачивался за этим столиком. Никто не знал, что под маской элегантного пилота скрывается сломанный, потерявший связь с реальностью человек, который прямо сейчас, улыбаясь девушке, ведет интимный, нежный диалог со своим разрушенным счастьем, медленно и неотвратимо погружаясь в бездну полного безумия. Джорджу было всё равно. Пусть этот вечер станет его последним вечером в здравом уме. Если платой за то, чтобы снова видеть Макса и говорить с ним, является сумасшествие, Джордж был готов заплатить эту цену сполна.