Родители поневоле

После того рокового четверга, когда жара Хунгароринга казалась лишь прелюдией к настоящему пеклу, Джордж Расселл исчез. Он не испарился физически, нет, его тело по прежнему исправно функционировало в паддоке, садился в кокпит своего болида, давал сухие, выверенные интервью, общался с инженерами Mercedes и механически выполнял все рутинные обязанности гонщика Формулы 1. Но тот Джордж, которого знал Макс, тот, чьи глаза загорались синим пламенем от одного лишь мимолетного взгляда, чье дыхание сбивалось от случайного прикосновения в коридоре, этот Джордж словно умер, оставив после себя лишь безупречно вылепленную, ледяную оболочку.

Отстранение произошло резко, безжалостно и без малейших объяснений. Макс после очищающего разговора с Чеко, оказался брошен в абсолютный, оглушающий вакуум. Сначала он списывал это на предгоночный стресс. Он писал Джорджу сообщения, полные скрытой нежности, затем более настойчивые, потом откровенно тревожные. Телефон Ферстаппена разрывался от безответных посланий. Синие галочки в мессенджере бездушно свидетельствовали о том, что сообщения прочитаны, но в ответ зияла лишь убийственная пустота. Макс звонил ему вечерами, слушая бесконечные, тягучие гудки, которые в конце концов обрывались механическим голосом автоответчика. Эта тишина разъедала голландца изнутри, сводила с ума своей необъяснимостью.

В паддоке ситуация стала еще невыносимее. Макс, наплевав на конспирацию и вездесущие камеры, несколько раз пытался подойти к британцу. Он вылавливал его в толпе журналистов, направлялся к нему уверенным, хищным шагом, расталкивая механиков и менеджеров, но Джордж всякий раз словно чувствовал его приближение кожей. Британцу хватало доли секунды, чтобы заметить Макса периферийным зрением, и он тут же менял траекторию, ускорял шаг, скрывался за дверями моторхоума или вступал в оживленную беседу с кем-то из дирекции гонки, возводя между ними невидимую, но абсолютно непробиваемую стену. Джордж избегал даже случайного зрительного контакта, его взгляд скользил мимо Макса, словно голландца вообще не существовало в этой вселенной. Макс терялся в догадках. Его разум, привыкший к четкому анализу телеметрии и поведению машины на трассе, отказывался понимать человеческую логику этого внезапного бойкота. Что он сделал не так? Обронил неверное слово? Кто-то что-то узнал? Страх и непонимание смешивались в груди Ферстаппена с нарастающей, отчаянной паникой. Он не мог потерять его сейчас, только не тогда, когда сам для себя окончательно решил, что готов ради Джорджа на всё.

А Джордж в это время медленно, методично и изощренно убивал самого себя. Каждое проигнорированное сообщение от Макса оставляло на его сердце глубокий, кровоточащий рубец. Каждый раз, когда он отворачивался от Ферстаппена в паддоке, чувствуя спиной его тяжелый, полный боли и непонимания взгляд, Джорджу хотелось упасть на колени, завыть от отчаяния и броситься в его руки, моля о прощении. Но он сжимал челюсти до хруста, впивался ногтями в собственные ладони, оставляя на коже кровавые полумесяцы, и продолжал играть свою бездушную роль. У него не было выбора. Так он говорил себе каждую ночь, задыхаясь от беззвучных рыданий в подушку своего гостиничного номера. У него просто не было выбора...

Катализатором этой внутренней катастрофы стал вечер четверга. Джордж, измотанный медиа-днем и скрытой ревностью к Чеко, вернулся в свой номер, мечтая лишь о том, чтобы принять душ и услышать голос Макса. Он лежал на кровати, бездумно листая ленту в телефоне, когда на экране высветилось уведомление. Это были фотографии с закрытой, семейной свадьбы его двоюродного брата, которая проходила в этот самый день в Англии. Брат, с которым Джордж рос, с которым делился секретами юности, стоял у алтаря в классическом смокинге. Рядом с ним была ослепительно красивая невеста в белоснежном платье. Они улыбались, держались за руки, и вокруг них сияли лица счастливых, растроганных родственников.

Джордж смотрел на эти снимки, и его горло медленно, неумолимо сжимало ледяной спазм. Он знал правду, которую не знали старшие поколения их семьи, что его брат был бисексуалом. Джордж прекрасно помнил его бывшего парня, с которым брат встречался несколько лет, помнил их скрытные взгляды, тайные встречи, постоянный страх быть разоблаченными перед консервативной родней. И вот теперь этот же самый брат стоял у алтаря с женщиной. Он сделал свой выбор, выбрал безопасность, одобрение общества, спокойствие семьи. Он выбрал путь, на котором ему не придется до конца своих дней прятаться по углам и вздрагивать от каждого шороха.

И в этот самый момент, словно контрольный выстрел в висок, на телефон Джорджа пришло сообщение от матери. Длинное, теплое, пропитанное искренней, удушающей материнской любовью. Она прислала еще несколько фото со свадьбы и приписала:

«Смотрю на них и не могу сдержать слез радости🥺 Это такое счастье, сынок. Я так жду того дня, когда и ты найдешь свою единственную, прекрасную девушку🫶 Мы с папой так хотим увидеть твою свадьбу, поскорее бы у вас родились дети, чтобы мы могли нянчить внуков. Ты наше главное сокровище, Джордж🥰 Твое счастье, это всё, что нам нужно😘»

Джордж перечитал это сообщение один раз, второй, третий. Буквы на экране начали расплываться, сливаясь в бессмысленную, размытую линию. Воздух в комнате внезапно закончился. Джордж выронил телефон на одеяло, схватился руками за грудь и издал хриплый, надломленный звук, похожий на скулеж раненого животного. Его мир, который он так старательно, по кирпичику выстраивал вокруг своих чувств к Максу, рухнул в одночасье.

Слова матери ударили по нему с беспощадной ясностью. Они разрушили его иллюзии. Джордж внезапно, с пугающей, кристальной четкостью увидел их с Максом будущее. И это будущее было чудовищным. Они никогда не смогут быть вместе по-настоящему, никогда не выйдут на залитую солнцем улицу, просто держась за руки. Макс никогда не сможет поцеловать его в ресторане, не оглядываясь по сторонам. У них никогда не будет нормальных свиданий, совместных отпусков без страха быть сфотографированными папарацци, не будет этой простой, человеческой роскоши, быть открыто влюбленными. Им придется всю жизнь, каждый гребаный день прятаться в тени. Играть роли. Лгать друзьям, болельщикам, лгать собственным семьям. Их любовь всегда будет иметь привкус страха и грязи, которую на них выльет пресса, если тайна когда-нибудь выйдет наружу.

А семья? Джордж представил глаза своей матери, если бы он сказал ей правду. Представил, как гордость в глазах отца сменяется шоком, разочарованием, стыдом. Его родители, простые, любящие люди, не заслужили этой боли. Они не заслужили того, чтобы их имя полоскали в желтых газетах. Джордж сломался в ту самую секунду, на той самой кровати. Осознание того, что его счастье с Максом будет построено на руинах жизней его близких, раздавило его. И он принял самое страшное, жестокое решение в своей жизни. Он должен был прекратить это. Прямо сейчас. До того момента, пока всё не зашло слишком далеко, пока их чувства, которые уже превращались в разрушительную одержимость, еще можно было попытаться вырвать с корнем. Он должен был убить эту любовь, даже если вместе с ней ему придется убить часть собственной души.

К субботнему вечеру, когда напряжение квалификации наконец спало, оставив после себя лишь звенящую пустоту и физическую изможденность, Джордж чувствовал себя ходячим мертвецом. Он сидел в своем номере, тупо глядя в темный экран телевизора, когда его телефон тихо звякнул. Сообщение от Кими.

«Джордж, умоляю, спасай!🙏 Я нашел на шестом этаже мини кинозал, тут огромный экран. Я тут совсем один, мне нереально скучно, а до отбоя еще куча времени. Приходи, посмотрим какой-нибудь дурацкий фильм, я заказал попкорн!😉»

Джордж устало потер переносицу. Ему меньше всего на свете хотелось общаться с кем-либо, но компания непосредственного, светлого итальянского мальчишки, который ничего не знал о его внутренних демонах, казалась единственным спасением от разъедающих мыслей. Возможно, это поможет ему хотя бы на час забыться. Ничего не подозревая, Джордж надел черную худи, натянул капюшон, чтобы ни с кем не пересекаться в коридорах, и направился на шестой этаж.

Он не знал, что ровно в это же время этажом ниже Макс читал сообщение от Изака. Текст был похожим: просьба прийти в тот самый мини кинозал под предлогом срочного и конфиденциального разговора о настройках болида для молодых пилотов. Макс, который искал любой повод отвлечься от грызущей его тоски по Джорджу, тяжело вздохнул и пошел на встречу, даже не представляя, в какую ловушку ведут его юные интриганы.

Коридоры отеля были тихими и безлюдными. Джордж толкнул тяжелую, оббитую звукоизоляционной тканью дверь и шагнул внутрь. В комнате царил полумрак, освещаемый лишь тусклым светом дежурных ламп по периметру пола. Огромный плазменный экран был выключен. Четыре массивных кожаных кресла пустовали. Кими здесь не было. Джордж нахмурился, доставая телефон из кармана, чтобы написать итальянцу, когда дверь за его спиной с тихим щелчком открылась снова.

Джордж обернулся и замер. Воздух в маленькой комнате мгновенно стал густым, тяжелым, электрическим. На пороге стоял Макс. Он был в простых джинсах и белой футболке, его волосы были слегка растрепаны, а в глазах, когда он увидел Джорджа, вспыхнула такая невероятная смесь боли, отчаяния, облегчения и неистовой любви, что британцу захотелось зажмуриться, лишь бы не видеть этого.

Они смотрели друг на друга долю секунды, но для Джорджа это время растянулось в вечность. Инстинкт самосохранения взвыл в его голове сиреной. Ему нельзя было здесь находиться, оставаться с Максом наедине в этом крошечном пространстве, потому что он знал: одно слово, прикосновение и вся его выстроенная защита рухнет прахом. Джордж резко сорвался с места, бросившись к выходу, намереваясь проскользнуть мимо голландца.

Но Макс оказался быстрее. Как только он понял, что Джордж снова пытается сбежать, тело Ферстаппена среагировало с гоночными рефлексами. Он шагнул вперед, преграждая путь, и его сильная рука мертвой хваткой перехватила запястье Джорджа. Пальцы Макса впились в кожу британца через ткань рукава, обжигая ее.

- Постой, - голос Макса был хриплым, низким, вибрирующим от сдерживаемых эмоций. - Нам нужно поговорить. Ты никуда не пойдешь.

Джордж не смотрел на него. Он уперся взглядом в пол, чувствуя, как от этого единственного прикосновения по его венам растекается сладкий, смертельный яд.

- Пусти меня, Макс. Нам не о чем говорить, - процедил Джордж, безуспешно пытаясь вырвать руку. Он дернулся в сторону, свободной рукой вцепился в массивную металлическую ручку двери и потянул ее на себя.

Ручка подалась вниз, но дверь не сдвинулась ни на миллиметр. Джордж потянул сильнее, упираясь ногой в косяк, но механизм глухо лязгнул. Дверь была заперта. Заперта снаружи.
В этот момент в коридоре, по ту сторону тяжелой двери, раздался приглушенный, удаляющийся топот ног и отчетливое, довольное хихиканье. Кими и Изак, уверенные в своей гениальности, привели в действие финальную часть своего плана. Они заперли своих кумиров, наивно полагая, что эта изоляция заставит их разобраться в себе и выйти оттуда со счастливыми улыбками. Мальчишки умчались праздновать победу, не понимая, что только что заперли двух людей в их собственной, персональной камере пыток.

Джордж в панике задергал ручку, его дыхание стало прерывистым, коротким. Он бился в эту дверь, как птица в клетку.

- Эй! Откройте! Это не смешно! Откройте немедленно! - голос британца срывался, паника накатывала удушливыми волнами.

Макс стоял у него за спиной, тяжело дыша. Посмотрев на Джорджа, бьющегося в дверь, на пустую комнату, он мгновенно сложил два и два. Сообщения, пустота, хихиканье за дверью. Это устроили детишки. Макс медленно поднял руку, и его горячая, широкая ладонь легла поверх трясущейся руки Джорджа, сжимающей ручку. Контакт кожа к коже словно пустил разряд тока через обоих.
Джордж замер, словно парализованный. Жар от ладони Макса проникал сквозь его кожу прямо в кровь.

- Они не откроют, Джордж, - тихо произнес Макс прямо над ухом британца, отчего по шее последнего побежали мурашки. - Это Кими и Изак. Они нас заперли.

Джордж закрыл глаза, прислонившись лбом к прохладной деревянной поверхности двери. Его грудь тяжело вздымалась. Он оказался в западне. Наедине со своим главным кошмаром и своим самым желанным наваждением.
Макс мягко, но настойчиво потянул его за руку, заставляя развернуться.

- Что случилось? - голос Ферстаппена дрогнул, в нем больше не было гоночной агрессии или привычной самоуверенности. В нем звучала лишь голая, кровоточащая мольба. - Почему ты избегаешь меня эти два дня? После медиа-дня тебя как будто подменили. Я схожу с ума, Джордж. Что я сделал? Скажи мне, умоляю.

Джордж молчал. Он стоял, опустив голову, пряча глаза под тенью капюшона. Он не мог посмотреть Максу в глаза, потому что знал: если он увидит в них боль, он сорвется. Его зубы впились во внутреннюю сторону щеки так сильно, что во рту появился металлический привкус крови. Внутри Джорджа бушевал ураган. Его органы словно перекручивались в мясорубке, сердце билось о ребра с такой силой, что, казалось, сейчас проломит грудную клетку. Он хотел кричать, хотел уткнуться носом в шею Макса и разрыдаться, умоляя забрать его отсюда, спрятать от всего мира. Его сущность скулила, тянулась к голландцу, как цветок к солнцу.

Макс, не в силах больше выносить эту тишину, шагнул ближе. Он поднял обе руки, желая обнять британца, прижать к себе его напряженное тело, успокоить, защитить от невидимой угрозы. Он едва коснулся его плеч, когда Джордж резко, с нечеловеческой силой оттолкнул его.

Удар ладоней Джорджа пришелся прямо в грудь Макса. Голландец отшатнулся на шаг, его глаза расширились от шока.

- Не трогай меня, - хрипло, едва узнаваемым чужим голосом выплюнул Джордж, вжимаясь спиной в запертую дверь.

Макс тяжело сглотнул. Он не отступил, снова шагнул вперед и жестко, но не причиняя боли, перехватил оба запястья Джорджа, припечатывая их к двери по бокам от тела британца. Он не позволял ему отвернуться.

- Я не отпущу тебя, пока ты не скажешь мне правду, - процедил Макс, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Джорджа. Ферстаппен дышал тяжело, его дыхание обжигало щеки Расселла. - Говори. Давай же, Джордж. Посмотри на меня и скажи.

Джордж зажмурился. Он хотел сказать. Открывал рот, но слова застревали в горле, превращаясь в нечленораздельные хрипы. Он начинал, собирал в легкие воздух, и тут же останавливался, задыхаясь от собственных невысказанных фраз. Макс ждал. Он стоял неподвижно, как статуя, держа запястья британца в своих руках. Он ждал терпеливо, мучительно долго, принимая на себя каждую секунду этой пытки, готовясь услышать что угодно: гнев, обиду, ревность. Он был готов просить прощения за всё, что бы он ни сделал.

Время в маленькой, темной комнате словно остановилось. Слышалось только их сбитое, прерывистое дыхание.

Наконец, Джордж открыл глаза. Синева его радужки была тусклой, мертвой, покрытой пленкой невыносимого страдания, которое он отчаянно пытался замаскировать под холодное безразличие. Он посмотрел прямо в открытую душу Макса и нанес удар.

- Макс... - голос Джорджа прозвучал сухо, ровно, лишенно любых эмоций. Это был голос палача, читающего приговор. - Давай прекратим всё это.

Макс нахмурился, его хватка на запястьях британца чуть ослабла. Он не понимал.

- Прекратим... что? - неверяще переспросил голландец.

Джордж заставил себя смотреть прямо в эти светло-голубые глаза, которые смотрели на него с собачьей преданностью, и продолжил резать по живому. Внутри него велась кровавая битва. Его внутренности кричали, разрывались на куски, его сердце плакало кровавыми слезами, умоляя остановиться, но язык, подчиняясь жестокой воле разума, выплевывал страшные, ядовитые слова.

- Я уже наигрался, - произнес Джордж, и каждое слово падало между ними тяжелым, гранитным камнем. - Мне уже наскучило всё это. Эти недо-отношения, недо-друзья. Прятки по углам, глупые переглядки. Это было забавно какое-то время. Острые ощущения, адреналин от того, что нас могут застукать. Но теперь... теперь мне просто скучно, Макс. Это утомляет. Я больше не хочу в это играть.

Услышав первые слова, Макс впал в абсолютный, парализующий ступор. Мир вокруг него остановился. Звуки исчезли, свет померк. Казалось, гравитация перестала действовать. Он не мог осмыслить то, что сейчас услышал. Наигрался? Наскучило? Эти слова не вязались с тем Джорджем, который плавился в его руках, который целовал его с такой отчаянной нежностью, который дрожал от ревности, видя его с другими. Это было невозможно, не могло быть.

Руки Макса обессиленно разжались. Он медленно отпустил запястья Джорджа и отступил на полшага назад. Его лицо побелело, приобретя пепельный, мертвенный оттенок. Глаза, еще секунду назад полные решимости, теперь выражали чистый, первобытный ужас и абсолютное непонимание.

- Джордж... - голос Макса сломался, превратившись в жалкий, надтреснутый шепот. - О чем ты говоришь? Что случилось? Кто тебе что сказал? Почему ты так говоришь?

Макс протянул к нему дрожащую руку, словно слепой, ищущий опору, но не посмел коснуться.

- Я не понимаю о чем ты. Это же бред. Ты... ты же любишь меня. Мы же были счастливы. Там, в Монако... ты же был счастлив. Я знаю, что ты чувствовал то же самое, что и я.

Джордж стоял, пригвожденный к двери. Его ногти впивались в собственные бедра через ткань джинсов так сильно, что он чувствовал, как сдирает кожу. Видеть Макса таким растерянным, сломанным, умоляющим было пыткой хуже смерти. Каждое слово голландца вонзалось в сердце Джорджа раскаленным ножом, проворачиваясь там, уничтожая всё живое. Ему хотелось закричать: «Да! Я люблю тебя! Я люблю тебя больше жизни!». Но перед его мысленным взором вновь всплыло лицо матери, счастливая улыбка брата, заголовки таблоидов, разрушенная карьера, ненависть толпы. Он должен был довести дело до конца. Одним точным, смертельным ударом.

Джордж вздернул подбородок, натянул на лицо маску высокомерного, ледяного равнодушия, которая скрывала агонию его распадающейся души, и произнес фразу, которая навсегда изменила их жизни:

- Я никогда не говорил тебе, что люблю тебя.

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Это был звук рушащейся вселенной.

Макс дернулся, словно в его грудь всадили пулю. Его губы приоткрылись, он хотел что-то сказать. Он хотел крикнуть: «Ты врешь! Ты лжешь мне прямо в лицо, ты любишь меня!» Но его язык словно онемел, прилип к нёбу. Голосовые связки отказали. Его сердце, огромное, преданное сердце, которое он впервые в жизни доверил другому человеку, внезапно сжалось от чудовищной, физически невыносимой боли. Эта боль была такой силы, что Максу показалось, будто у него начался сердечный приступ. Он схватился рукой за грудь, скомкав ткань футболки, и тяжело, со свистом втянул воздух. В его глазах что-то навсегда потухло, разбилось вдребезги, осыпавшись на пол острыми, кровавыми осколками. В этот момент Макс был уничтожен. Сломлен одним-единственным предложением.

Джордж смотрел на то, что он натворил. Он видел эту невыносимую, зияющую рану в глазах Макса, как дрожат его плечи. И Рассел понял, что если он останется в этой комнате еще хотя бы на пять минут, задержится еще на одно мгновение, он не выдержит. Его плотина рухнет. Он упадет перед Максом на колени, будет захлебываться слезами, целовать его руки и признаваться во всей той лжи, которую он только что из себя выдавил. Он погубит их обоих.

Действуя на чистом, слепом адреналине, ведомый инстинктом убегающего животного, Джордж резко развернулся к двери. Он схватился за металлическую ручку обеими руками, уперся кроссовками в пол, и с диким, первобытным рыком дернул ее на себя и вниз со всей силы своего натренированного тела.

Раздался громкий, металлический хруст. Механизм замка, не выдержав этого яростного, отчаянного рывка, лопнул. Ручка с жалобным скрипом провернулась, язычок сорвался, и тяжелая дверь с грохотом распахнулась настежь, ударившись о стену коридора.

Джордж не оглянулся. Он не смел оглянуться, выскочил из мини-кинозала, как ошпаренный, оставляя позади себя застывшего, сломанного Макса в полумраке комнаты.
Британец бежал по коридорам отеля, не разбирая дороги. Он сшиб плечом какую-то горничную, проигнорировал удивленный окрик постояльца. Ему казалось, что стены отеля сужаются, пытаясь раздавить его. Воздух обжигал легкие, в висках пульсировала кровь.

Добежав до своего номера на четвертом этаже, Джордж трясущимися руками приложил ключ-карту к замку. Ему удалось открыть дверь только с третьей попытки. Он влетел внутрь, захлопнул за собой дверь и дрожащими пальцами защелкнул все замки, задвинул цепочку, словно пытался отгородиться от всего мира.
Он сделал два шага вглубь комнаты и рухнул на колени прямо на мягкий ковер. Его ноги больше не держали его.

И тут его прорвало. То, что он так старательно удерживал внутри, вырвалось наружу неистовым, разрывающим грудь потоком. Джордж закричал. Это был беззвучный крик, полный первобытной боли и отчаяния. Он обхватил голову руками, вцепившись пальцами в собственные волосы, и согнулся пополам, упираясь лбом в пол.
Его тело сотрясали крупные, неконтролируемые рыдания. Слезы катились по лицу непрерывным потоком, капая на ковер, смешиваясь с потом. Он плакал так, как не плакал никогда в своей жизни. Ему казалось, что его разрывают на части живьем. То, что он сам наговорил Максу, те жестокие, чудовищные слова, которые он произнес, резали его собственную душу без наркоза. Он вспомнил лицо Макса в момент, когда сказал, что никогда не любил его. Это лицо будет преследовать его до конца его дней. Он собственноручно вырвал сердце у человека, которого любил больше всего на свете, и растоптал его грязными ботинками.

Джордж задыхался, захлебываясь собственными слезами. Он понимал, что поступил правильно. Понимал своим холодным, рациональным умом, что спас свои отношения с семьей, что защитил маму от разочарования, что сохранил свою карьеру и репутацию. Он сделал то, что требовал от него этот жестокий мир.

Но валяясь на полу своего номера, сжимаясь в комок от невыносимой, физической боли в разорванной груди, Джордж осознавал и другое. Он убил свои чувства, сделал то, что планировал. Но вместе с этой запретной, обреченной любовью он убил и самого себя. То, что осталось лежать на полу гостиничного номера, больше не было живым человеком. Это была лишь пустая, кровоточащая оболочка, которой теперь предстояло прожить долгую, правильную и абсолютно мертвую жизнь в тени своей собственной лжи.