Родители поневоле

Джордж медленно, словно сквозь толщу густой, вязкой воды, вынырнул из глубокого, беспробудного небытия. Возвращение в реальность было постепенным и началось с ощущений. Первым, что он осознал, была приятная, обволакивающая прохлада ткани, касающейся его кожи. Затем пришло осознание тишины, которая изолировала его от внешнего мира. И только после этого на него обрушилась физическая реальность его собственного тела.

Всё тело невыносимо ныло. Это была не та острая, пульсирующая боль от травмы, а тяжелая, тянущая ломота в каждой мышце, в каждом суставе, словно он провел за рулем болида не два часа, а целые сутки на самой ухабистой трассе календаря. Но, к своему абсолютному изумлению, открыв глаза и сфокусировав взгляд в полумраке спальни, сквозь тяжелые шторы которой пробивались лишь тонкие золотистые лучи клонящегося к закату солнца, Джордж не почувствовал на себе липкости пота или следов их безумной, жестокой ночи.
Он слегка приподнял голову от подушки, игнорируя протестующий скрип шейных позвонков, и опустил взгляд на себя. На нем была надета его любимая пижама. Ткань мягко струилась по его телу, не причиняя дискомфорта воспаленной коже. Джордж нахмурился, его затуманенный сном мозг медленно складывал кусочки пазла. Он помнил, как потерял сознание, тот последний, разрывающий на части момент абсолютного экстаза, когда Макс довел его до предела, помнил влагу, пот, порванную одежду и полнейшее изнеможение. Но сейчас его тело было идеально чистым. От него пахло мягким гелем для душа и чем-то неуловимо успокаивающим, похожим на лавандовое масло.
Джордж перевел взгляд и ощутил тяжесть на своей талии.

Ферстаппен лежал совсем рядом, прижавшись к нему со спины, его тяжелая, мускулистая рука собственнически покоилась на животе британца, намертво фиксируя его в своих объятиях. Лицо было уткнуто куда то между лопаток Джорджа, и его горячее, размеренное дыхание согревало кожу даже через шелк пижамы. Макс спал глубоко, его черты лица, обычно жесткие и сосредоточенные, сейчас были абсолютно расслабленными, мирными.

В груди Джорджа разлилось такое концентрированное, щемящее чувство нежности, что на глаза навернулись непрошеные слезы. Макс, этот бескомпромиссный гоночный монстр, человек, который ночью был способен на первобытную дикость и жестокость в постели, после всего этого нашел в себе силы не просто уснуть. Он позаботился о нем, должно быть, потратил немало времени, чтобы вымыть его, находящегося без сознания, очистить каждую ссадину, переодеть его в чистое, убрать весь тот хаос, что они устроили, и только потом лечь рядом. Джордж смотрел на профиль спящего Макса и понимал, что проваливается в этого человека всё глубже, безвозвратно и навсегда.

Но сейчас, несмотря на всю любовь к этим объятиям, Джорджу жизненно необходимо было прийти в себя. Электронные часы на прикроватной тумбочке высвечивали безжалостные цифры: 17:28. Они проспали почти весь день.

Джордж начал свою медленную, почти ювелирную операцию по освобождению. Он задержал дыхание, стараясь не издавать ни звука, и начал миллиметр за миллиметром отодвигаться от Макса. Каждое движение отдавалось тупой болью в пояснице и бедрах, напоминая о масштабах их ночного марафона. Когда тяжелая рука Ферстаппена скользнула с его живота на матрас, Макс недовольно нахмурился во сне и издал тихий, гортанный звук, пытаясь нащупать пропажу. Джордж замер, не дыша, ожидая, пока дыхание голландца снова не станет ровным. Как только Макс успокоился, Расселл, словно тень, выскользнул из под одеяла, его босые ступни коснулись прохладного паркета.

Схватив с кресла пушистое полотенце, Джордж на негнущихся ногах, стараясь не опираться на ноющие мышцы бедер, тихо вышел из спальни и направился в ванную.

Ему нужен был душ. Не для того, чтобы очистить тело, а для того, чтобы очистить разум и попытаться вернуть контроль над собственными конечностями. Включив воду, он дождался, пока пойдет густой пар, и шагнул под обжигающе горячие струи. Вода ударила по его плечам, принося мгновенное облегчение воспаленным мышцам. Джордж оперся обеими руками о влажный кафель стены, опустил голову и просто стоял так, позволяя воде смывать остатки усталости.

Спустя десять минут, вытирая запотевшее зеркало рукой, Джордж посмотрел на свое отражение. Его синие глаза, обычно ясные и холодные, сейчас блестели какой-то глубокой, затаенной поволокой. Но больше всего его поразило собственное тело. Сняв пижаму, он увидел, что его светлая, бледная кожа была похожа на холст сумасшедшего художника. Темные засосы украшали его шею, спускались по ключицам на грудь. На плечах и бедрах сияли яркие следы от жестких пальцев Макса, а на боках красовались тонкие, красные царапины. Это были метки. Доказательства того, кому он принадлежит. И, несмотря на то, что завтра ему придется придумывать, как скрыть это всё под водолазками и рубашками, глядя на эти следы, Джордж не мог сдержать легкой, счастливой улыбки.

Тем временем в спальне Макс резко открыл глаза. Его пробуждение не было медленным. Инстинкты сработали мгновенно, рука, привыкшая обнимать теплое тело Джорджа, нащупала лишь остывшую простыню. Ферстаппен сел на кровати, его сердце сделало тревожный кульбит.

Но в следующую секунду до его слуха донесся приглушенный шум льющейся воды из ванной. Макс с облегчением выдохнул, откидываясь обратно на подушки и проводя рукой по растрепанным волосам. Слава богу. Он просто в душе. Макс потянулся, чувствуя, как хрустят его собственные позвонки. Усталость всё еще присутствовала, но она меркла по сравнению с тем чувством абсолютного, кристально чистого удовлетворения, которое переполняло его изнутри. Он посмотрел на часы, мысленно чертыхнулся, осознав, сколько времени, и решил, что пора действовать. Его парню, который не ел больше суток и потратил колоссальное количество энергии, срочно нужна была еда.

Когда Джордж, завернутый в пушистый белый халат, с влажными, зачесанными назад волосами, медленно вышел из ванной и направился в сторону кухни, ведомый невероятным ароматом, его ждала прекрасная картина.

Кухня была залита мягким вечерним светом. За плитой стоял Ферстаппен. На нем была его обычная черная футболка, серые спортивные штаны, а поверх всего этого, темный фартук, который он нашел в одном из ящиков Джорджа. Человек, чье имя заставляло дрожать соперников на трассе, сейчас с предельной концентрацией, переворачивал лопаткой кусочки лосося на сковородке, пока в соседней кастрюле тихо булькала паста.

Джордж прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и просто молча наблюдал за этой сценой. Его сердце сжалось от такой силы любви, что ему стало тяжело дышать. Этот контраст между ночным зверем, который разрывал на нем одежду, и этим заботливым мужчиной в фартуке был настолько ошеломляющим, что Джордж не хотел разрушать момент словами.

Но Макс, обладая каким то шестым чувством, обернулся. Заметив Джорджа у входа, его лицо мгновенно смягчилось, а на губах появилась та самая открытая, искренняя улыбка, которую он дарил только одному человеку в этом мире.

- Доброе утро или вечер, - тихо сказал Макс, откладывая лопатку и вытирая руки о фартук. Он подошел к Джорджу, аккуратно, стараясь не причинить боли его измученному телу, притянул его к себе за талию и оставил долгий, нежный поцелуй на его влажном лбу. - Как ты себя чувствуешь, ангел? Я не хотел тебя будить, но подумал, что если мы не поедим, то просто умрем от истощения.

- Мхм, - голос Джорджа всё еще был хриплым, связки саднили после ночных криков. Он уткнулся носом в шею Макса, вдыхая его запах. - Я чувствую себя так, словно меня переехал каток. Но... спасибо тебе. За то, что привел меня в порядок. Я даже не помню, как отключился.

- Ты отключился в самый подходящий момент, - усмехнулся Макс, его глаза лукаво блеснули. - И мне совершенно не сложно о тебе заботиться. Садись за стол. Еда почти готова.

Атмосфера за ужином была пропитана той редкой, драгоценной гармонией, которую они могли позволить себе только за закрытыми дверями. Они сидели друг напротив друга за небольшим круглым столом у панорамного окна, из которого открывался вид на огни начинающего засыпать Монако. Они ели пасту с лососем, которую Макс приготовил на удивление блестяще, пили прохладную воду с лимоном и разговаривали обо всем на свете, кроме спорта. В этот вечер не было ни очков, чемпионатов, ни инженеров. Были только Макс и Джордж. Они шутили, тихо смеялись, Макс рассказывал какие-то нелепые истории из своего детства в картинге, а Джордж слушал его, подперев щеку рукой, и не мог оторвать взгляд от его живого, анимированного лица.

Но время, как это всегда бывало в их редкие моменты счастья, было их главным врагом.
Стрелка часов на стене кухни неумолимо приближалась к восьми вечера. Макс бросил взгляд на циферблат, и его плечи заметно опустились, а свет в глазах немного потускнел.

- Мне пора ехать, Джордж, - голос Макса стал глухим. Он отодвинул пустую тарелку и провел рукой по лицу. - У меня сегодня вечером стрим с ребятами из Team Redline на Твиче. Мы анонсировали эту гонку еще месяц назад, я не могу просто исчезнуть. Фанаты съедят меня заживо.

Внутри Джорджа что-то оборвалось, ухнув вниз. Холодная, колючая реальность ворвалась в их уютный пузырь, безжалостно напоминая о правилах игры.

- Я понимаю, - тихо ответил британец, заставляя себя натянуть на лицо легкую, понимающую улыбку. Он не хотел быть обузой. Он знал расписание Макса не хуже своего собственного. - Тебе нужно идти. Всё в порядке.

Но всё не было в порядке.
Когда они стояли в прихожей, и Макс натягивал свою кепку, пряча под ней растрепанные волосы, напряжение между ними можно было резать ножом. Макс обнял Джорджа напоследок. Это было не страстное объятие, а скорее отчаянное желание впитать в себя его тепло перед неизбежной разлукой. Ферстаппен зарылся лицом в шею Джорджа, крепко сжимая его плечи.

- Я ненавижу это, - прошептал Макс, и в его голосе слышалась неприкрытая горечь. - Если бы это зависело от меня, я бы никогда не выпустил тебя из этой квартиры. Я бы запер дверь, выбросил ключи и остался с тобой. Целовал бы тебя, обнимал и никуда не уходил.

Джордж закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжелый ком. Он погладил Макса по спине, пытаясь передать ему свою поддержку, хотя сам нуждался в ней не меньше.

- Иди, Макс. Ребята ждут. Мы увидимся на брифинге в Венгрии.

Макс отстранился, заглянул в глаза Джорджа, полные невысказанной печали, оставил последний, долгий, отчаянный поцелуй на его губах, в котором смешались вкус нежности и привкус неизбежности, и, резко развернувшись, вышел за дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры как выстрел.
Джордж остался один. Он медленно сполз по стене в прихожей, обняв колени руками. Одиночество обрушилось на него с удвоенной силой. Ему было невыносимо грустно. Почему они не могут быть как нормальные люди? Почему они не могут просто пойти в ресторан вдвоем, держаться за руки на улице, жить вместе, просыпаться каждый день в одной постели, не скрываясь, как преступники? Эта двойная жизнь, тайные встречи за закрытыми дверями, страх быть пойманными папарацци, всё это выматывало.

Джордж прикрыл глаза, его мысли унеслись вперед. Совсем скоро начнется долгий, выматывающий летний перерыв в чемпионате. Сразу после Гран-при Венгрии у них будет почти месяц свободы. У Джорджа был свой загородный коттедж в пригороде Лондона, уединенное, скрытое от посторонних глаз место, окруженное лесом, где не было ни камер, соседей и журналистов. Он безумно, до боли в груди хотел предложить Максу поехать туда. Провести эти недели вместе, вдали от суеты, просто как два человека, которые любят друг друга. Жить нормальной жизнью хотя бы месяц. Но каждый раз, когда он собирался написать или сказать это, его останавливал страх. Страх того, что это разрушит их хрупкий баланс, что Макс откажется, сославшись на семью, друзей или контракты. Джордж всё никак не решался, продолжая лишь мысленно прокручивать этот идеальный сценарий в своей голове.

На другом конце сверкающего огнями Монако, вдали от тихой квартиры Джорджа, пульсировала совершенно иная жизнь. В одном из самых закрытых, пафосных ночных клубов княжества, куда вход был открыт только для обладателей платиновых карт и миллионных счетов, в полумраке VIP кабинки сидели двое мужчин. Тяжелый бас клубной музыки глухо вибрировал в стенах, изолированных толстым слоем звукопоглотителя, а в воздухе висел густой аромат дорогих кубинских сигар и выдержанного виски.

Один из мужчин, щуплый, с бегающими глазками и нервными пальцами, был тем самым фотографом, который прошлым вечером прятался на парковке. На низком стеклянном столике перед ним веером были разложены распечатанные глянцевые фотографии.
Второй мужчина, тучный, в дорогом, но безвкусном костюме, с тяжелым взглядом, был редактором одного из самых скандальных европейских таблоидов, специализирующихся на желтой прессе и грязных секретах знаменитостей.

- Ты уверен в этом? - прохрипел редактор, беря в руки одну из фотографий. На ней был запечатлен человек в кепке и медицинской маске, выходящий из роскошного темного Aston Martin. Лицо было скрыто, но фигура, осанка и, главное, номерные знаки эксклюзивного гиперкара не оставляли сомнений.

- Абсолютно, босс, - закивал фотограф, пододвигая к нему вторую фотографию. - А вот здесь он уже в лифтовом холле. Маску забыл натянуть, торопился, видимо. Смотрите сами.

На втором снимке, сделанном сквозь стекло дверей паркинга, в профиль был отчетливо виден Макс Ферстаппен. Его лицо было напряженным, глаза лихорадочно блестели из под козырька кепки.

Редактор хищно улыбнулся, обнажая пожелтевшие зубы.

- Отлично. Просто великолепно. Четырехкратный чемпион мира, мальчик легенда, крадется ночью в жилой комплекс «Одеон». Что у нас там есть? Кто там живет из интересных нам персон?

- Я проверил списки жильцов через свои каналы, - засуетился фотограф, доставая из внутреннего кармана блокнот. - Там на пятнадцатом этаже снимает пентхаус Летиция Бланш. Французская топ-модель. Помните, они с Ферстаппеном пересекались на одной вечеринке в Каннах в прошлом году? Была пара совместных фото в общей компании. Я уверен, он ходил к ней. Посмотрите на него на фото! Он мчится туда, как одержимый.

- Летиция Бланш и Макс Ферстаппен... - редактор откинулся на спинку кожаного дивана, потирая подбородок. - Тайный роман. Страстные ночи в Монако. Это взорвет обложки. А может, они собираются тайно пожениться? Представляешь заголовки? «Тайный брак чемпиона: кто украл сердце голландского льва?». Мы озолотимся на этой серии статей. Пустим слух, что он подарил ей кольцо за пару миллионов, а потом будем продавать эксклюзивные подробности.

Они даже в самых бредовых фантазиях не могли представить, что Макс бежал не к французской модели, а к высокому британскому пилоту, который ждал его в корсете на том же этаже. Их жадность и стереотипное мышление рисовали им совершенно иную, выгодную для продаж картину.

Они так увлеклись подсчетом будущих барышей, склонившись над фотографиями и громко обсуждая детали своей грязной кампании, что не заметили, как массивная, обитая кожей дверь их кабинки бесшумно приоткрылась.

В щели стоял человек, чье лицо было наполовину скрыто в тени коридора. Фернандо Алонсо, который зашел в этот клуб по своим делам, чтобы встретиться с одним старым знакомым, чисто случайно проходил мимо этой кабинки. Его острый слух, натренированный годами работы в ревущем паддоке, уловил знакомое имя. «Ферстаппен». А затем и детали плана.

Испанец замер. Его темные глаза сузились. Он был близким другом Макса, и уважал его безмерно. Более того Алонсо терпеть не мог паразитов, лезущих грязными руками в личную жизнь гонщиков, разрушая их карьеры и психику ради тиражей.

Дверь кабинки распахнулась настежь, ударившись о стену с глухим, тяжелым стуком.
Фотограф и редактор вздрогнули и резко подняли головы.
На пороге стоял Алонсо. Он не был похож на того улыбчивого, ироничного ветерана, которого все привыкли видеть на пресс-конференциях или в боксах Aston Martin. Сейчас это был совершенно другой человек. Его плечи были расправлены, челюсть плотно сжата, а во взгляде читалась такая холодная, расчетливая ярость, что температура в кабинке, казалось, упала на несколько градусов.
Он медленно, чеканя каждый шаг, вошел внутрь и закрыл за собой дверь на защелку. Щелчок замка прозвучал как приговор.

- Buenas noches, caballeros, - произнес Алонсо. Его голос был тихим, ровным, но в нем вибрировала неприкрытая угроза, от которой у фотографа по спине потек холодный пот. - Я надеюсь, не прервал вашу увлекательную бизнес-беседу?

- Фернандо... сеньор Алонсо, - забормотал редактор, пытаясь натянуть на лицо подобострастную улыбку и одновременно незаметно смахнуть фотографии со стола в сумку. - Какая встреча. Мы тут просто... обсуждали концепцию нового выпуска. Ничего интересного для вас.

Алонсо сделал еще шаг, подошел к столику и с размаху опустил свою тяжелую ладонь прямо на стопку фотографий, намертво прижав их к стеклу, не давая редактору закончить его нелепое движение.

- Вы обсуждали, как будете рыться в грязном белье моего коллеги, - процедил Алонсо, глядя прямо в глаза редактору. - Вы придумывали, как вывернете наизнанку личную жизнь Макса ради ваших паршивых статеек.

- Послушайте, это свобода слова, это наша работа... - попытался пискнуть фотограф, вжимаясь в диван.

Алонсо медленно повернул голову к нему. Одного этого взгляда было достаточно, чтобы фотограф подавился своими словами. Все в паддоке знали, что Алонсо, это не просто пилот. Те, кто был знаком с ним давно, знали о его темном прошлом, о временах его молодости, когда он вращался в кругах, где законы писались не на бумаге. У него были связи, о которых не принято говорить вслух, друзья из тех сфер, куда обычным людям лучше не заглядывать. Фернандо был человеком из той эпохи и из тех мест, где даже полиция предпочитала не задавать лишних вопросов. Он давно жил мирно, превратившись в легенду автоспорта, но хищник внутри него никуда не исчез. Он просто спал, пока никто не переходил ему дорогу. Сегодня эти двое перешли.

- Свобода слова заканчивается там, где начинаются мои правила, - тихо сказал Алонсо.

Он свободной рукой достал из кармана пиджака свой телефон, набрал номер, который знал наизусть, и включил громкую связь. Пошли гудки.
Редактор побледнел, узнав номер. Это был личный телефон владельца их медиахолдинга, человека, до которого сам редактор мог дозвониться лишь через трех секретарей.
Трубку сняли после второго гудка.

- Фернандо, друг мой, - раздался из динамика глубокий, властный голос с итальянским акцентом. - Какая честь. Чем обязан в столь поздний час?

- Привет, Марко. Прошу прощения за поздний звонок, - голос Алонсо изменился, став непринужденным, словно он говорил с соседом по гольф-клубу, но его глаза продолжали сверлить редактора. - У меня тут маленькая проблема с твоими цепными псами. Какой то жирный редактор и его шестерка с камерой решили, что могут следить за пилотами в Монако и клепать фальшивые статьи про Макса Ферстаппена. Мне это не нравится, Марко. Мне это очень не нравится.

На том конце провода повисла тяжелая пауза. Затем голос Марко стал ледяным.

- Фернандо, ты же знаешь, я не лезу в редакционную политику... Но если они задели тебя или твоих людей... Дай мне имя этого идиота.

Алонсо назвал имя редактора. Тот сидел ни жив ни мертв, его лоб покрылся крупными каплями пота.

- Понял, - коротко ответил Марко. - Считай, что его карьера в журналистике закончена. Как и карьера его фотографа. Никаких статей не будет. Я лично прослежу, чтобы эти двое больше никогда не нашли работу ни в одном издании Европы. Передай им мои наилучшие пожелания, Фернандо. И извини за этот инцидент.

- Спасибо, Марко. Я знал, что мы поймем друг друга. Спокойной ночи, - Алонсо сбросил вызов и сунул телефон обратно в карман.

В кабинке повисла гробовая, звенящая тишина. Двое мужчин сидели, словно парализованные, осознавая, что только что, за одну минуту, их жизни и карьеры были стерты в порошок.

Алонсо медленно убрал руку со стола, сгреб все глянцевые фотографии и аккуратно сложил их пополам. Затем он посмотрел на профессиональную камеру фотографа, лежащую на краю дивана. Не говоря ни слова, Фернандо взял тяжелый аппарат за ремешок, поднял его и с силой, от которой хрустнули его собственные суставы, ударил камерой об угол мраморной столешницы. Раздался треск ломающегося пластика, звон разбитого дорогущего объектива. Камера превратилась в бесполезный кусок мусора.

Фернандо бросил обломки на колени ошеломленному фотографу, сунул сложенные фотографии Макса во внутренний карман своего пиджака и поправил лацканы.

- Если я еще раз услышу о том, что кто-то из вас крутится возле домов пилотов, - голос Алонсо опустился до едва слышного, леденящего шепота, - я не буду звонить Марко. Я позвоню другим людям. И тогда потеря работы покажется вам самым счастливым днем в вашей ничтожной жизни.

Он окинул их последним презрительным взглядом, развернулся и вышел из кабинки, оставив дверь открытой. Музыка клуба снова ворвалась внутрь, но двое мужчин так и остались сидеть в оцепенении, трясясь от ужаса, понимая, что они только что заглянули в бездну, и эта бездна носила имя двукратного чемпиона мира.