Родители поневоле

Джордж решительно шагнул в спальню, схватил тяжелые черные пакеты и направился прямо в ванную комнату. Он запер дверь на замок, включил яркий свет и вывалил содержимое на мраморный столик возле раковины. Перед его глазами предстал целый арсенал: огромная банка густой силиконовой смазки, коробка с антисептическими салфетками, гигиенические средства и большая медицинская спринцовка с мягким наконечником.

Джордж сглотнул вставший в горле ком. Он никогда не делал ничего подобного. Сев на унитаз, он открыл инструкцию к очистительной системе. Процесс досмотра своего тела изнутри пугал его до чертиков, но аналитический ум заставил его действовать пошагово.

Наполнил спринцовку теплой, приятной телу водой из под крана, как было указано в заметках. Обильно и неловко смазав наконечник каплей лубриканта, Джордж, глубоко вздохнув и расслабив мышцы, аккуратно ввел его внутрь. Ощущение инородного тела и резкое наполнение кишечника водой заставили его судорожно вцепиться пальцами в края унитаза. Это было неприятно, странно и вызывало дискомфортные спазмы внизу живота. Ему пришлось сидеть так несколько минут, сдерживая позывы, прежде чем полностью очистить организм. Он повторял эту процедуру снова и снова, до тех пор, пока выходящая вода не стала абсолютно чистой и прозрачной, как горный источник. Этот ужасный, лишенный всякой романтики момент заставил его почувствовать себя уязвимым, но Джордж упорно шел до конца.

Когда с очищением было покончено, наступил второй, гораздо более болезненный этап, деликатное расширение. Джордж понимал, что без предварительной подготовки физиологическое вхождение Макса обернется для него травмой.

Он обильно, не жалея, вылил на свои пальцы холодную, густую силиконовую смазку. Лягнуть на мягкий коврик на полу ванной, подтянув колени к груди, это была самая удобная поза. Джордж поднес смазанный указательный палец к своему входу и медленно, миллиметр за миллиметром, начал продвигать его внутрь.

- О Боже... - сорвался с его губ тихий, болезненный стон.

Мышцы сфинктера инстинктивно сжались, сопротивляясь вторжению. Ему было ужасно, невыносимо больно. От одного только тонкого пальца внутри него всё горело так, словно туда залили расплавленный свинец. Джордж зажмурился, по его виску покатилась крупная капля пота. В его голове закружились панические мысли:

«Если от одного пальца так дико болит, то что же будет, когда Макс войдет в меня полностью со своим размером?.. Это же просто разорвет меня напополам...»

Но в ту же секунду Джордж принудительно заставил себя успокоиться. Он сделал глубокий, размеренный вдох через рот, заставляя мышцы таза расслабиться. Он упрямо двигал пальцем внутри, нащупывая те самые эрогенные зоны, о которых говорил инструктаж. Джордж мысленно повторял себе одну и ту же фразу, ставшую его якорем в этом океане боли:

«Я потерплю, вытерплю всё, что угодно, ради него. Даже если я сам не получу ни капли удовольствия, будет сплошная, чистая боль, я сделаю всё, чтобы Максу было хорошо, почувствовал себя богом в моем небе. Ведь я так... так сильно люблю этого безумного голландца».

Эта мысль, абсолютная, жертвенная любовь придала ему сил, и палец начал двигаться свободнее, растягивая упрямые кольца мышц.

Закончив с процедурой и поднявшись на ноги, Джордж почувствовал странную легкость и пульсирующую готовность внизу тела. Он начал собирать пустые упаковки, чтобы выбросить их, и в этот момент его взгляд упал на самый маленький, шуршащий пакет, который лежал на самом дне большой сумки.

Джордж нахмурился, запустил туда руку и вытащил на свет нечто, от чего его сердце забилось в три раза быстрее.
Это было эротическое нижнее белье в форме классического французского наряда горничной. Одеяние было сшито из тончайшего, дорогого кружева черного и белого цветов. Ткань основы была практически полностью прозрачной, едва скрывающей контуры тела. Спереди шел изящный корсет со шнуровкой, призванный подчеркнуть талию, снизу крепилась ультракороткая, пышная кружевная юбочка, а сзади... сзади красовался огромный, откровенный вырез, предположительно созданный для беспрепятственного и быстрого входа. В комплекте также шли тонкие черные чулки в сеточку на кружевных подвязках и аккуратный белый кружевной воротничок-ободок на шею с черным бантиком.

Джордж стоял посреди ванной, держа это кружевное безумие в руках, а его тело буквально горело от смущения. Его аналитический мозг выдал моментальное заключение:

«Макс купил это для меня. Значит... значит, ему нравится такое. Он хочет видеть меня в этом.»

Джордж ни на секунду не мог догадаться, что Макс этого не покупал. Голландец даже не заглядывал на дно пакета, понятия не имея о подарке щедрых консультантов из секс-шопа, которые просто решили поощрить крупного покупателя.

Преодолевая дикий, сжигающий стыд, начал натягивать это белье на себя. Кружевной воротничок застегнулся на его шее, подчеркивая кадык. Тонкие чулки в сеточку со скользким шелестом поднялись по его длинным, сильным ногам, закрепившись подвязками на мускулистых бедрах.

Прозрачный черный корсет плотно обтянул его рельефный торс с кубиками пресса, создавая невероятный, порочный контраст между брутальной силой гоночного пилота и нежной, развратной хрупкостью женского наряда. Зеркало отражало облик, который в мельчайших деталях соответствовал образу, запечатленному на playboy. Кружева едва прикрывали его ягодицы, оставляя паховую зону полностью открытой через вырез сзади.

Его щеки полыхали багровым огнем, дыхание было частым и прерывистым. Он выглядел ослепительно, вызывающе и пугающе сексуально.

Макс вернулся в номер ровно через сорок минут, как и обещал. В его руках был пакет с двумя бутылками дорогого французского вина. Зайдя в гостиную, он первым телом бросил взгляд на стол, там никого не было. Лепестки роз лежали нетронутыми, свечи продолжали мягко подмигивать в темноте.

- Джордж? Ты здесь? - негромко позвал Макс, снимая куртку.

И в этот самый момент массивная дверь ванной комнаты медленно, со слабым щелчком открылась.

Из облака остаточного пара, подсвеченный сзади мягким светом ванной, в полумрак гостиной нерешительно шагнул Джордж. Он стоял во всем своем параде, слегка обнимая себя руками за плечи от холода и смущения, его голова была опущена, а глаза блестели в темноте.

Мускулистые, широкие мужские плечи и крепкая грудь были закованы в изящные черные кружева полупрозрачного корсета, белая шнуровка стягивала его плотный живот, а короткая юбочка едва доходила до середины бедер, открывая вид на сильные гоночные ноги в черных чулках-сетках. Кружевной воротничок на шее с маленьким бантиком делал его образ завершенным, порочным и невероятно притягательным. Одежда сидела на нем безупречно, подчеркивая каждый изгиб его тренированного, поджарого тела, создавая умопомрачительный контраст.

Ферстаппен буквально потерял дар речи. Бутылки с вином в его руках едва не выскользнули на пол. Его ладони мгновенно вспотели, а внизу живота скрутился тугой, яростный узел первобытного, дикого вожделения. Глаза расширились до предела, сканируя фигуру Джорджа сверху вниз, задерживаясь на подвязках чулок и на том, как прозрачная ткань обтягивала его грудные мышцы.

В его голове со скоростью гоночного болида пронеслась вспышка воспоминания:

«Подарок! Тот самый наряд, про который говорили консультанты в магазине, а я забыл его убрать!»

Видя, как это кружевное безумие сейчас сидит на Джордже, как этот гордый, аристократичный британец перешагнул через всю свою гордость и надел это ради него, Макс почувствовал, как его разум окончательно отключается. Он безумно радовался тому, что забыл вытащить этот подарок из пакета. Консультанты в магазине говорили ему чистую, абсолютную правду, это белье творило чудеса.

Джордж в этом наряде, в полумраке от свечей, и вправду был очень, очень сексуальным, красивым, порочным и желанным до такой степени, что это невозможно было описать никакими существующими в мире словами.

Макс медленно, словно завороженный хищник, пошел вперед по дорожке из лепестков роз, не сводя тяжелого, потемневшего взгляда с пламенеющего лица своей идеальной горничной. Вечер подготовки подошел к концу, начиналась ночь их абсолютного, беззаконного слияния.

Тишина в номере, освещенном лишь неверным, трепетным мерцанием сотен красных свечей, была настолько плотной, что казалась осязаемой. Воздух, густой от аромата плавящегося воска и раздавленных лепестков роз, вибрировал от невысказанного напряжения.
Макс стоял в нескольких шагах от Джорджа, и его потемневший, почти черный взгляд скользил по немыслимому, сводящему с ума контрасту, его гордая, аристократическая осанка, диссонирующая с откровенным, порочным кроем наряда горничной; длинные ноги, затянутые в чулки-сетку... Всё это ломало привычную картину мира Макса, собирая её заново в какой-то извращенной, темной и невероятно прекрасной эстетике.

Он сделал первый шаг медленно, словно хищник, приближающийся к замершей лани. Джордж не двигался. Он лишь тяжело, прерывисто дышал, и белая шнуровка полупрозрачного корсета на его груди вздымалась в такт этому рваному ритму. Его щеки полыхали густым румянцем стыда, но в глазах, устремленных на голландца, не было страха. Там пылала абсолютная, жертвенная преданность.
Макс подошел вплотную. От него исходил жар разгоряченного тела и тонкий, терпкий запах дорогого вина. Он не стал ничего говорить, слова в этот момент были бы кощунством, грубым нарушением сакральности момента. Просто поднял свои большие, сильные руки и мягко, почти невесомо положил их на талию Джорджа, прямо поверх тонкого кружева.

Джордж судорожно выдохнул, его ресницы дрогнули и опустились.

Поцелуй начался не с жадной страсти, а с тягучей, мучительной нежности, которая сводила с ума сильнее любой грубости. Макс склонился и едва ощутимо коснулся своими губами искусанных губ британца. Это было лишь легкое трение, дразнящее скольжение, от которого по спине Джорджа пробежала стайка электрических мурашек. Голландец словно пробовал его на вкус, изучал текстуру его губ, давая им обоим время привыкнуть к этой невероятной, пугающей близости.

Затем Макс чуть усилил нажим. Он приоткрыл рот, и Джордж, повинуясь этому негласному приказу, послушно разомкнул свои губы, впуская его. Их языки встретились сначала робко, словно два незнакомца в темноте, но уже через секунду этот танец превратился в головокружительный водоворот. Их языки блуждали, переплетались, отдавались каждым дюймом в это влажное, горячее слияние. Макс исследовал рот Джорджа с такой же методичной, властной уверенностью, с какой он проходил повороты на трассе, захватывая каждый миллиметр, присваивая его себе, не оставляя пространства для отступления.

Джордж глухо застонал прямо в губы Максу. Его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, неуверенно поднялись и легли на плечи голландца, сминая ткань его черной футболки. Поцелуй становился всё глубже, отчаяннее. Они дышали одним воздухом на двоих, их зубы иногда сталкивались с тихим стуком, в этом долгом, бесконечном поцелуе не было пошлости, только абсолютное, обнаженное желание двух душ сорвать с себя все маски.

Не разрывая поцелуя, Макс начал медленно, шаг за шагом, оттеснять Джорджа в сторону спальни. Британец шел спиной вперед, полностью доверяясь своему партнеру, спотыкаясь о невидимые в полумраке ковры, пока его колени не ударились о край огромной, застеленной белоснежным бельем кровати.
Мягкий толчок в грудь и Джордж оказался на спине, утопая в подушках. Белоснежные простыни создали идеальный фон для его порочного наряда. Черное кружево на фоне белого хлопка казалось еще более контрастным, вызывающим.

Макс навис над ним, упираясь коленями в матрас по обе стороны от бедер Джорджа. Он не торопился раздеваться. В этом крылась особая, изощренная пытка, оставался в своей одежде, полностью контролируя ситуацию, в то время как Джордж был выставлен напоказ в этом компрометирующем, откровенном белье.

Прелюдия началась с того, что Макс стал заново изучать тело своего соперника, словно видел его впервые. Он понимал, что обычные ласки здесь не сработают; ему нужно было сломать ментальный барьер Джорджа, заставить его забыть о том, кто он такой за пределами этого номера.

Руки Макса скользнули по бедрам британца, затянутым в чулки-сетку. Он провел грубоватыми подушечками пальцев по узору сетки, наслаждаясь тем, как мышцы Джорджа непроизвольно дергаются под его прикосновениями. Затем его пальцы добрались до кружевных подвязок. Макс медленно, мучительно долго обвел контур каждой подвязки, слегка оттягивая резинку и отпуская её, заставляя её с легким хлопком ударяться о бледную, чувствительную кожу внутренней стороны бедра. Джордж зашипел сквозь зубы, выгибая спину.

Макс наклонился и начал покрывать поцелуями каждый дюйм открытой кожи, до которого мог дотянуться. Он целовал острые ключицы, проступающие над белым кружевным воротничком. Он кусал кожу на шее, оставляя первые, пока еще светлые отметины. Его руки скользнули к груди Джорджа. Прямо поверх прозрачного черного корсета Макс начал сжимать и разминать грудные мышцы британца. Он нащупал сквозь тончайшее кружево твердые горошины сосков и безжалостно сжал их между большим и указательным пальцами.

- Макс... Боже... - хрипло выдохнул Джордж, запрокидывая голову.

Ферстаппен действовал как виртуозный музыкант, играющий на самом сложном инструменте. Он не снимал с Джорджа одежду. Наоборот, он использовал её как часть своей игры. Потянул за шелковую ленту шнуровки на корсете, слегка ослабляя её, обнажая узкую полоску бледной кожи на животе, и тут же провел по этой полоске горячим, влажным языком. От контраста между прохладным воздухом спальни, холодным кружевом и обжигающим языком Макса Джорджа бросило в крупную дрожь.

Он гладил его везде, доводя до состояния полубезумного, звенящего напряжения. Ласкал его бока через сетку ткани, проводил ногтями по позвоночнику, заставляя Расселла извиваться на белоснежных простынях. Это было поклонение, смешанное с абсолютным доминированием. Макс разрушал его броню, превращая гордого пилота Мерседеса в податливый, дрожащий комок нервов, жаждущий только одного, продолжения...

Когда Макс почувствовал, что Джордж доведен до нужной кондиции, глаза британца затуманились, а дыхание превратилось в сплошной, прерывистый стон, голландец отстранился.

Он потянулся к тумбочке, где заранее разложил весь свой арсенал. Шуршание упаковки в тишине комнаты прозвучало оглушительно громко. Макс быстро, привычным движением надел на себя презерватив, готовясь к главной части ночи.

Затем он взял тяжелую стеклянную банку с премиальной силиконовой смазкой, о которой так заботился днем. Он щедро, не жалея, зачерпнул густую, прозрачную массу пальцами.

- Расслабься, милый. Я буду осторожен, - хрипло прошептал Макс, приподнимая бедра Джорджа и укладывая их на свои колени. Благодаря огромному вырезу на задней части кружевной юбочки, доступ был абсолютно свободен.

Макс медленно ввел один смазанный палец. Несмотря на все дневные мучения Джорджа с подготовкой, его тело инстинктивно сжалось, сопротивляясь. Британец вцепился пальцами в простыню, глухо застонав от дискомфорта. Макс добавил второй палец, пытаясь медленно расширять упрямые кольца мышц, массируя их изнутри. Он двигал пальцами аккуратно, имитируя ножницы, но чувствовал, как сильно напряжен Джордж.

Он заметил, что Джордж действительно подготовился, внутри было чисто, и ткани были слегка податливы, но этого всё равно было критически мало для того, чтобы принять Макса без серьезной боли. Мышцы британца, не привыкшие к такому вмешательству, упрямо держали оборону.

Макс остановился, понял, что если продолжит просто механически растягивать его пальцами, Джордж зажмется еще сильнее от стресса. Ему нужно было расслабить его так сильно, чтобы мозг британца отключился полностью, забыв о страхе боли.

Приняв решение, Макс вытащил пальцы. Он посмотрел на дрожащего Джорджа, а затем, не говоря ни слова, наклонился, раздвигая его ягодицы обеими руками.

Джордж, почувствовав, как горячее дыхание Макса коснулось его самого сокровенного, уязвимого места, резко распахнул глаза. Паника ледяной волной окатила его с ног до головы.

- Макс?! Нет! Что ты делаешь?! - голос Джорджа сорвался на испуганный фальцет. Он попытался дернуться, сдвинуть ноги, но железная хватка Ферстаппена на его бедрах не оставила ему ни единого шанса. - Нет, Макс, пожалуйста, там... там грязно! Не надо лизать, нельзя! Это неправильно!

Но Макс, глухой к его мольбам, опустил голову и медленно, властно провел широким, влажным языком прямо по туго сжатому колечку мышц.

- А-а-ах! - крик Джорджа захлебнулся, превратившись в нечто среднее между рыданием и стоном.

То, что он начал испытывать, было совершенно, немыслимо, офигительно прекрасным. Все его предрассудки, весь его британский снобизм и страх «грязи» сгорели в одну секунду, испепеленные этим немыслимым, запретным ощущением.

Макс просто сосредоточил всё свое внимание на том, чтобы доставить партнеру максимальное удовольствие ртом. Его язык был настойчивым, горячим и невероятно умелым. Обводил контур, дразнил, а затем начал мягко, но уверенно входить внутрь, проталкивая смазку глубже, расслабляя мышцы не механической силой, а чистым, парализующим наслаждением.
Джордж сошел с ума. Он метался по подушкам, не в силах контролировать свое тело. Его руки впились в волосы Макса, но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать его к себе еще ближе.

Все это время Джордж был в своем кружевном наряде. Но из-за его отчаянных метаний, из-за того, как он выгибался дугой на кровати, одежда начала жить своей жизнью. Шнуровка корсета окончательно распустилась, прозрачная ткань сползла с его плеч, обнажая грудь. Воротничок съехал набок, а подвязки на чулках перекрутились. Наряд начал само собой спадать, превращаясь в разорванные, запутанные оковы порока, но всё еще держался на его теле лохмотьями дорогого кружева, путаясь в руках и ногах, придавая сцене еще более дикий, первобытный вид.

Язык Макса творил чудеса. Джордж чувствовал, как его мышцы, до этого сжатые в панике, начали таять, как масло на солнце. Он растекался по кровати, издавая долгие, протяжные стоны, забыв обо всем на свете. Он был готов.

Макс поднялся. Его глаза горели темным, первобытным огнем. Он перекинул ноги Джорджа себе на плечи, открывая для себя идеальный угол. В полумраке комнаты, подрагивающем от света свечей, их тела казались высеченными из мрамора.
Макс приставил головку к влажному, блестящему от лубриканта и его собственной слюны входу.

-Смотри на меня, Джордж, - приказал он низким, вибрирующим голосом.

Расселл с трудом разлепил тяжелые веки, встречаясь взглядом с бездной в глазах голландца.

Макс медленно, с неумолимой силой, начал входить.

В первое мгновение это было чертовски больно. Боль была ослепительной, разрывающей, словно его насаживали на раскаленное копье. Джордж широко распахнул глаза, его зрачки сузились в точки. Откинул голову назад, его зубы до крови впились в нижнюю губу, чтобы не закричать в голос и не перебудить весь отель. Слезы брызнули из его глаз, катясь по вискам и путаясь в волосах.

Макс замер, остановившись на половине пути. Его лицо было искажено от напряжения, сдерживать себя, находясь внутри горячего, узкого тела любимого человека, было пыткой. Но он не двигался.

- Дыши, ангел. Дыши вместе со мной, - шептал Макс, наклоняясь и слизывая слезы с лица британца. - Расслабься.

Прошла минута, показавшаяся обоим вечностью. Джордж глубоко задышал, заставляя себя расслабить мышцы живота. Постепенно жгучая, невыносимая боль начала утихать, превращаясь в тупое, распирающее чувство невероятной полноты.

- Давай... - выдохнул Джордж, кивнув.

Макс продолжил движение, плавно, миллиметр за миллиметром, погружаясь в него до самого основания. Когда их тела соприкоснулись вплотную, раздался тихий, влажный хлопок.

Макс дал ему еще несколько секунд привыкнуть к размеру, а затем начал двигаться. Сначала это были медленные, осторожные, выверенные толчки. Он помнил всё, что читал днем в своих заметках. Он искал правильный угол. И на пятом или шестом толчке Макс изменил траекторию, направив вектор движения чуть вверх, к животу Джорджа.

Макс с силой уперся в ту самую небольшую, скрытую внутри точку.

Реакция Джорджа была подобна взрыву сверхновой. Его тело выгнулось так резко, словно через него пропустили тысячу вольт. Боль, которая всё еще фоном присутствовала в его сознании, мгновенно, в доли секунды, сменилась на ослепительное, сокрушительное удовольствие.

- АХ! - Джордж не смог сдержать крика. Его голос сорвался на высокой ноте.
Макс понял, что нашел золотую жилу. Он оттянул бедра британца на себя и с силой, ритмично начал входить в него, каждый раз безошибочно, с математической точностью упираясь прямо в эту гиперчувствительную зону.

Каждый раз, когда Макс входил, Джордж видел перед закрытыми глазами вспышки белого света. Это было интенсивнее, чем перегрузки в повороте «Копс», острее, чем адреналин на стартовой решетке, чистое, концентрированное безумие.

Они потеряли счет времени. Воздух в спальне стал тяжелым, влажным от их дыхания и пота. Интенсивность их соития нарастала с каждой секундой. Джордж больше не чувствовал боли, только животный, первобытный экстаз, который заставлял его срывать голос, выкрикивая имя Макса.

Ночь превратилась в марафон. Они сменили не мало презервативов, разбрасывая их упаковки по полу, как конфетти на сумасшедшем празднике. Меняли позы, ища всё новые грани наслаждения. Макс брал его сзади, заставляя Джорджа стоять на четвереньках, пока остатки кружевной юбочки жалко болтались на его талии. Джордж сидел сверху, сам контролируя глубину вхождения, двигаясь с такой отчаянной страстью, что Макс рычал от удовольствия, оставляя на его бедрах багровые синяки от своих пальцев.

Они кусали друг друга, слизывали пот с кожи, царапали спины. В этом хаосе порванного кружева, смятых белоснежных простыней и животной страсти они перестали быть двумя отдельными людьми, пилотами разных команд, соперниками. Они были единым целым. Одним дышащим, пульсирующим, обезумевшим организмом, стремящимся к одной цели.

Когда они оба достигли финального пика одновременно, сорвавшись в бездну с криками, от которых дрогнули стекла в окнах, мир для них перестал существовать. Макс рухнул на Джорджа, придавив его своим тяжелым, влажным телом, зарываясь лицом в его шею. Они лежали так, не в силах пошевелиться, слушая, как бешено стучат их сердца в унисон, пока свечи в гостиной медленно догорали, погружая номер во тьму.

Утро ворвалось в комнату нежным, жемчужным светом сквозь щель в тяжелых шторах. Дождь закончился, и Англия встречала новый день бледным солнцем.

Джордж открыл глаза. Это действие потребовало от него колоссальных усилий.
Он попытался пошевелить рукой, чтобы протереть лицо, и тут же тихо зашипел сквозь сжатые зубы. Утром всё его тело чертовски болело. Боль была не острой, как вчера в самом начале, а тяжелой, ноющей, обволакивающей каждую мышцу, связку. Мышцы бедер сводило, низ живота тянуло раскаленным свинцом, а поясница отказывалась функционировать.

Джордж понял, что он не может пошевелить даже пальцами ног без того, чтобы не поморщиться. Ему казалось, что по нему проехался каток, а потом вернулся и проехался еще раз.

- Слава богу... - прохрипел он в пустоту комнаты, голос был сорван и больше походил на карканье. - Хорошо, что сегодня пятница. Никаких дел и съемок.

Он опустил взгляд на свою грудь и руки. На нем не было живого места. Весь его торс, ключицы, шея, внутренняя сторона бедер, всё тело было сплошь покрыто темными, расцветающими багрово-синими засосами, укусами и синяками от пальцев Макса. Остатки французского белья валялись где-то на полу, разорванные в клочья. Джордж выглядел так, словно побывал в страшной аварии, но парадокс заключался в том, что внутри он чувствовал себя парадоксально, ненормально счастливым.

Рядом с ним, зарывшись лицом в его подушку, лежал Макс.
В отличие от раздавленного, сломанного Джорджа, он выглядел пугающе бодрым. Даже во сне его лицо сияло какой-то внутренней, сытой удовлетворенностью. Он спал глубоко и спокойно, раскинув руки. Одеяло сползло с него, обнажая широкую спину. И эта спина была картой их ночного безумия, она была исполосована глубокими, красными следами от ногтей Джорджа, царапинами, которые заживут еще очень не скоро. Грудь и шея Макса тоже были покрыты россыпью ответных засосов, которые Джордж оставлял в моменты наивысшего экстаза.

Джордж лежал, слушая ровное дыхание голландца, и смотрел в потолок гостиничного номера.
Солнечный луч медленно полз по стене. Ночь закончилась. Магия свечей и кружева развеялась, оставив их один на один с реальностью.

Джордж повернул голову и посмотрел на Макса. Человека, который разрушил его тело, сломал его принципы и выпотрошил его душу, наполнив её чем-то новым, пугающе огромным. Они перешли черту, за которой не было возврата, стали любовниками в самом глубоком, грязном и прекрасном смысле этого слова.
Но что дальше?
Через несколько дней им предстоит выйти на трассу. Надеть огнеупорные комбинезоны с логотипами враждующих корпораций. Отвечать на вопросы журналистов. Делать вид, что они просто коллеги по цеху, готовые выбить друг друга с трассы в первом же повороте.

Джордж смотрел на безмятежное лицо спящего Макса, и в его груди медленно, как ледяная вода, поднимался страх. Смогут ли они разделить эти два мира? Прятать эту сжигающую страсть, эти синяки и эту нежность за стерильными улыбками пресс-конференций?

Джордж закрыл глаза, чувствуя, как тяжелая рука Макса во сне собственнически легла поперек его груди, прижимая к себе. Расселл не стал убирать её. Он просто лежал, слушая, как просыпается автодром Сильверстоун за окном, и понимал, что их настоящая гонка только что началась. И где находится финишная черта, и есть ли она вообще, оставалось неизвестным.